Джин Вулф. Меч ликтора
страница №3
...ла самым ранним из моих детских страхов; и теперь, когда все они давноизжиты, в моем взрослом сознании сохранилось лишь ощущение уюта от всего
детского.
Я уже шел по тому берегу реки, где днем набрел на нищую лачугу, и лодка
была мне не нужна; но улицы казались незнакомыми и в темноте напоминали
лабиринт, специально созданный, чтобы свести меня с ума. Я несколько раз
сворачивал не туда, прежде чем нашел нужную мне узкую улочку, ведущую к
вершине скалы.
Дома по обе ее стороны, такие молчаливые в ожидании, чтобы громадная
каменная стена поднялась и закрыла собою солнце, наполнились теперь
журчанием голосов, многие окна озарились изнутри неровным пламенем сальных
светильников. Пока Абдиес пировал в своих палатах у самой реки, его
смиренные подданные на горных склонах тоже веселились, с тою лишь
разницей, что в их празднествах размаху было поменьше. Я слышал вздохи и
стоны любовников, как слышал их и в саду, когда в последний раз оставил
Кириаку, приглушенные разговоры мужчин и женщин, взрывы хохота. Дворцовый
сад полнился ароматами цветов, воздух там был свеж благодаря
многочисленным фонтанам и могучим холодным водам Ациса. Здесь же от этих
приятных запахов не осталось и следа; ветер, разгуливая меж лачуг из глины
и хвороста и пещер с заткнутыми ртами, приносил то зловоние экскрементов,
то запах свежезаваренного чая и нехитрой похлебки и лишь изредка чистый
горный воздух.
Забравшись высоко на скалу, где жилища освещались только огнем очага, я
обернулся и взглянул на город подобно тому, как днем осматривал его с
крепостных высот Замка Копья, однако видел его совершенно иными глазами.
Говорят, в горах есть расщелины столь глубокие, что со дна их видны
звезды, и, следовательно, расщелины эти пронизывают весь мир насквозь. И
вот, как мне казалось, я нашел такую. Я словно всматривался в некое
созвездие, будто Урс умчался прочь, и я остался один посреди звездной
бездны.
В палатах меня, вероятно, уже хватились. Я представил, как по пустынным
улицам рыщут димархии архона, может быть, даже с факелами, наспех
подхваченными в саду. Гораздо больше беспокоила мысль об отпущенных мною
латниках из Винкулы, которые до сих пор слонялись где-то по городу. Однако
никаких движущихся огней я не видел, и до меня не доносились грубые
окрики; если в Винкуле и была тревога, то сумрачные улицы, паутиной
опутавшие склон противоположного берега, оставались к ней совершенно
безучастны. Если бы открыли главные ворота, чтобы выпустить поднятых по
тревоге стражников, я бы увидел на их месте вспышку света, потом темноту и
снова вспышку; но ничего такого я не заметил. Наконец я повернулся и
отправился выше по крутой улице. Тревогу еще не объявили. Но ждать
оставалось недолго.
В бедняцкой лачуге было темно; ни единый звук не нарушал тишины. Я
достал из мешочка Коготь еще у двери, опасаясь, что, когда войду, у меня
не хватит духу. Иногда он сверкал, подобно фейерверку, - так было на
постоялом дворе в Сальтусе. Порой света от него было не больше, чем от
осколка стекла. Той ночью блеск его не был ярок; но от него исходила такая
глубокая синева, что казалось, это сама темнота, очищаясь, преображалась в
свечение. Среди имен Миротворца есть одно, редко употребляемое; значение
его всегда оставалось для меня загадкой: Черное Солнце. В ту ночь я
почувствовал, что почти приблизился к постижению его смысла. Я не мог
зажать камень в пальцах, как часто делал прежде и впоследствии; я положил
его на ладонь правой руки, чтобы не осквернить его касанием больше, чем
того требовала необходимость. Держа его так перед собой, я нагнулся и
вошел в лачугу.
Девушка лежала на том же месте, где я видел ее днем. Если она и дышала,
я не слышал ее дыхания. Она не шевелилась. Мальчик с больным глазом спал в
ее ногах на голой земле. Очевидно, на те деньги, что я ему подал, он купил
еды: всюду на полу были разбросаны кожура и кукурузные листья. На миг я
замер в надежде, что никто из них не проснется.
В таинственном сиянии Когтя девушка казалась еще более больной и
страшной, чем днем: оно лишь подчеркивало ее запавшие глаза и ввалившиеся
щеки. Наверное, я должен был что-то сказать, вызвать Предвечного и его
посланников неким заклинанием, но губы мои пересохли, и я оказался нем,
словно бессловесная тварь. Я медленно опустил к ней руку, пока тень от нее
не заслонила весь падавший на девушку свет. Затем я поднял руку, но ничего
не изменилось; я вспомнил, что Коготь не помог Иоленте, и задумался,
распространяется ли вообще его сила на женщин или, может быть, необходимо,
чтобы женщина сама взяла его в ладони? Затем я коснулся им лба девушки, и
долю секунды камень казался третьим глазом на этом жутком, осененном
смертью лице.
Результат ошеломил меня: сколько я прежде ни применял Коготь, я никогда
не был так уверен, что полученный эффект не есть следствие какого-нибудь
неожиданного совпадения. Вполне могло оказаться, что обезьяночеловек
остановил кровотечение силою собственной веры, улан на дороге около
Обители Абсолюта был просто оглушен и пришел бы в чувство без моей помощи;
наконец, то, что я принял за исцеление ран Ионы, возможно, было лишь
обманчивой игрой света.
Но сейчас словно некая непостижимая сила вторглась между двумя хронами
и сбила вселенную с пути. Глаза девушки, темные, как озера, распахнулись;
ошибки быть не могло. Ее лицо уже не было, как прежде, мертвой маской, но
обернулось изможденным лицом молодой женщины.
- Кто ты, господин в ясных одеждах? - спросила она и вздохнула: - О
нет, это мне снится.
Я сказал, что бояться нечего, ибо я - друг.
- Я не боюсь, - покачала головой девушка. - Если бы я не спала, я бы
испугалась, но ведь я сплю. Ты словно сошел с неба, но я знаю, ты всего
лишь крыло бедной птички. Это Йадер тебя поймал? Спой мне песенку...
Ее глаза снова сомкнулись, но теперь я слышал ее мерное дыхание. Лицо
ее не изменилось, оно оставалось таким же худым и измученным, только
печать смерти стерлась.
Я снял камень с ее чела и коснулся им лба мальчика, как только что
коснулся его сестры; однако в этом не было необходимости. Глаз оказался
здоровым еще до того, как камень осенил его своим поцелуем, - возможно, он
уже успел победить заразу. Мальчик пошевелился и что-то прокричал, словно
во сне бежал впереди ватаги других мальчишек и криком увлекал отставших за
собой.
Я спрятал Коготь обратно в мешочек, сел на земляной пол среди кожуры и
листьев и прислушался. Через некоторое время он успокоился. Звезды
высвечивали у самой двери мутное пятно; внутри хижины стояла кромешная
тьма. Я слышал ровное дыхание девушки и посапывание ее брата.
Она сказала, что я - я, не снимавший угольно-черной мантии с того дня,
как был произведен в подмастерья, и серых отрепьев до этого, - облачен в
ясные одежды. Ее, конечно, ослепило сияние камня; все, на что бы она ни
посмотрела, любая одежда показалась бы ей сверкающей. И все же, чувствовал
я, она в известном смысле была права. Я чуть было не написал, что с тех
пор возненавидел свой плащ, штаны и сапоги, - нет, это не так; скорее я
теперь видел в них маскарадное одеяние, таковым и воспринимавшееся в
палатах архона, или костюм, в котором я участвовал в пьесе доктора Талоса.
Даже палач остается человеком, а для человека неестественно всегда
одеваться в один и тот же цвет - темнее самой черноты. Я презирал себя за
лицемерие, когда надел коричневую накидку в лавке Агилюса; но, возможно,
угольно-черные одежды под ним были лицемерием еще большим.
Наконец ростки правды начали пробиваться в моем сознании. Если я и был
когда-нибудь палачом, в том смысле, в каком палачами были мастер Гурло или
даже мастер Палаэмон, с этим покончено. Здесь, в Траксе, мне представилась
еще одна возможность. Я и во второй раз не оправдал ожиданий, и третьего
шанса не будет. Благодаря своему облачению и мастерству я еще мог
рассчитывать на работу, но не более того. Я не сомневался, что лучше всего
мне при первом же удобном случае вовсе от них отказаться и поискать себе
места среди солдат, сражавшихся на севере, - как только возвращу Коготь.
Мальчик заворочался и позвал кого-то по имени - вероятно, сестру. Она,
не просыпаясь, пробормотала что-то в ответ. Я поднялся и, взглянув на них
еще раз, выскользнул из хижины, опасаясь, как бы мое суровое лицо и
длинный меч не напугали их.
9. САЛАМАНДРА
Звезды засияли для меня ярче, и Коготь впервые за много недель отпустил
мою грудь.
Я спускался по узкой тропинке, и теперь, чтобы увидеть город, не нужно
было ни останавливаться, ни оглядываться. Он раскинулся передо мной как на
ладони, мерцая тысячами огней, от сигнального костра на Замке Копья до
окон караульных помещений, отраженных в рвущемся через Капулюс потоке.
К этому часу все ворота были для меня уже закрыты. Если димархии архона
еще не высыпали на городские улицы, они, несомненно, будут там прежде, чем
я доберусь до берега реки; однако я решил не покидать города, не
повидавшись с Доркас, и почему-то был уверен, что мне это удастся. Я было
принялся изобретать план бегства, поскольку мне предстояло пройти через
охрану крепостной стены, как вдруг заметил вспыхнувший далеко внизу новый
огонь.
На расстоянии он казался совсем крошечным, не больше булавочной
головки, и все же он не был похож на прочие; в моем сознании он
запечатлелся как огонек лишь потому, что соотнести его было больше не с
чем. Однажды мне пришлось видеть мощный пистолетный выстрел - той ночью в
некрополе, когда Водалус поднимал из могилы мертвую женщину, - насыщенный
поток энергии подобно молнии, расколовший сумрак. Огонь, который я видел
сейчас, был иным, и все же память моя сближала их. На краткий миг он
вспыхнул и угас, и, не успел я дождаться следующего удара сердца, как
жаркая волна хлынула мне в лицо.
В темноте я не смог отыскать постоялый двор "Утиное гнездышко". Может
быть, я свернул не на ту улицу, а может, просто прошел мимо забранных
ставнями окон и не заметил над головой вывески - не знаю. Как бы то ни
было, вскоре я очутился гораздо дальше от реки, чем мне следовало: я шагал
по улице, ведущей прямо в гору - во всяком случае, пока я по ней шел, - и
мои ноздри разъедал запах горелого мяса, словно рядом клеймили скот. Я уже
собирался повернуть назад, но в этот миг столкнулся с темноте с женщиной.
Мы ударились друг о друга так неожиданно и сильно, что я чуть не упал, и,
отлетая в сторону, услышал, как ее тело рухнуло на камни мостовой.
- Я не заметил тебя, - сказал я и протянул руку в ее сторону.
- Беги, беги! - задыхалась она. - Ох, помоги мне встать! - Ее голос
показался мне знакомым.
- Почему я должен бежать? - Я поднял ее на ноги. В тусклом свете я едва
мог разглядеть черты ее лица, как мне показалось, искаженные ужасом.
- Оно убило Юрмина. Он сгорел заживо. Когда мы его нашли, его посох еще
догорал. Он... - Рыдания заглушили ее слова.
- Что сожгло Юрмина? - Она не отвечала. Я тряхнул ее за плечи, но она
разрыдалась еще пуще. - Да я тебя знаю. Ты будешь наконец говорить,
женщина? Ты хозяйка "Утиного гнездышка". Веди меня туда!
- Не могу, - всхлипывала она. - Я боюсь. Дай мне твою руку, сьер. Нам
нельзя оставаться на улице.
- Прекрасно. Мы пойдем к "Утиному гнездышку". Оно, должно быть,
недалеко - но что это?
- Слишком далеко! - стенала она. - Слишком далеко! Мы были не одни на
улице. Не знаю, проглядел ли я приближение этого существа или оно незримо
присутствовало все это время, только вдруг оно возникло рядом. Мне
приходилось слышать о людях, которые панически боятся крыс и чувствуют их
присутствие в доме с момента появления, даже если самих крыс не видно.
Похожее чувство овладело теперь и мной. Меня бросило в жар, но не согрело;
и, хотя в воздухе отсутствовал какой-либо запах, я ощутил, как убывает из
него животворящая сила.
Женщина как будто ничего не замечала.
- Прошлой ночью около арены оно сожгло троих, - говорила она, - а
сегодня, недалеко от Винкулы, еще одного. А теперь вот и Юрмина. Оно
кого-то ищет - так говорят.
Я припомнил ночниц и существо, шмыгнувшее вдоль стен вестибюля Обители
Абсолюта, и сказал:
- Похоже, оно нашло, что искало.
Я отпустил женщину и принялся озираться по сторонам, пытаясь обнаружить
его местонахождение. Жар усиливался, но света не было видно. Я потянулся
за Когтем, чтобы осмотреться в его сиянии, но вовремя вспомнил, как в его
присутствии пробудилось нечто спящее под шахтой, где жили обезьянолюди, и
испугался, что существо - чем бы оно ни было - только обнаружит меня
благодаря новому источнику света. Я также не был уверен, что мой меч не
окажется столь же бессилен против него, как против ночниц, когда мы с
Ионой мчались от них через кедровые заросли; и все-таки Коготь я достал.
Почти тотчас раздался топот копыт и гиканье: не далее чем в ста шагах
от меня из-за угла вылетели двое димархиев. Я даже не успел улыбнуться при
мысли, сколь сильно они походили на образы, вызванные моей памятью. Яркое
пламя их факелов высветило между нами нечто темное, свернувшееся кольцами
у самой земли.
Оно обернулось на свет и стало разворачиваться, точно распускающийся
цветок, увеличиваясь так стремительно, что взгляд не успевал следить за
его ростом; оно становилось прозрачнее и наконец предстало существом с
телом, подобным мерцающей вуали, жарким, однако же напоминающим рептилию,
одну из тех пестроцветных змей из северных джунглей, которые так похожи на
эмалевые игрушки, и все же они настоящие.
Лошади поднялись на дыбы и громко заржали; один из димархиев, более
меня владевший собой, метнул копье прямо в сердце повернувшегося к нему
чудовища. Тьму прорезал ослепительный всполох света.
Хозяйка "Утиного гнездышка" тяжело навалилась на меня, и я, не желая
упустить ее, поддержал женщину свободной рукой.
- Кажется, оно ищет живое тепло, - успокаивал я ее. - Оно наверняка
последует за лошадьми, и мы убежим. Пока я говорил, существо оборотилось к
нам. Я уже упоминал, что сзади, раскрываясь навстречу димархиям, оно
походило на змеевидный цветок. Это впечатление сохранилось и теперь, когда
чудовище предстало перед нами во всем своем пугающем великолепии, но к
нему примешивались два других. Первым пришло ощущение сильнейшего, словно
исходившего из иного мира зноя; существо оставалось рептилией, однако эта
рептилия дышала неведомым на Урсе пламенем, будто привыкшая к жаркому
солнцу пустынь змейка под снегопадом. Вторым - образ рваной, трепещущей на
ветру плоти, однако ветер тот не был потоком воздуха. Существо по-прежнему
напоминало цветок, но лепестки этого цветка - белые, бледно-желтые и
пламенные - были искалечены неким жестоким ураганом, поднимавшимся из
самого сердца чудовища.
Сильнее этих ощущений был вездесущий, всепроникающий, не поддающийся
человеческому описанию ужас. Он выжал из меня все силы, лишил воли, и я
был не в состоянии ни атаковать, ни спасаться бегством. Чудовище и я
словно застыли во временной матрице, где все, что было, и все, что будет,
теряло смысл, где мы, ее единственные обитатели, стояли недвижимы, и
потому всякие перемены исключались.
Внезапный крик разрушил чары. Второй отряд димархиев на полном скаку
вылетел на улицу позади нас: увидав чудовище, они принялись нахлестывать
коней, чтобы ринуться в атаку. Не успел я и глазом моргнуть, как они уже
сгрудились вокруг нас, и только благодаря вмешательству Святой Катарины мы
не оказались затоптаны в землю. Если я когда-нибудь и сомневался в отваге
воинов Автарха, теперь все сомнения рассеялись - оба отряда накинулись на
чудовище, как свора на матерого оленя.
Напрасно. Явилась ослепительная вспышка света, и нас обдало волной
невыносимого жара. Не выпуская полумертвую от страха женщину, я бросился
вниз по улице.
Я намеревался свернуть за угол, откуда появились димархии, но в панике
(порожденной не только моим собственным страхом, это Текла кричала в моем
сознании) я поторопился свернуть либо, напротив, пропустил поворот. Вместо
ожидаемого крутого спуска в нижнюю часть города я увидел перед собой тупик
- дворик, приютившийся на выступающей из скалы плоской плите. Пока я
сообразил, в чем моя ошибка, чудовище, будто стелющееся кольцами существо,
источающее невидимую глазу страшную энергию, появилось у входа во дворик.
При свете звезд его можно было принять за скрюченного старика в черном,
но никогда я не испытывал ужаса, равного тому, что ощутил при взгляде на
него. В глубине дворика была хижина - побольше той лачуги, где ютились
больная девушка и ее брат, но тоже построенная из глины и хвороста. Я
ударил в дверь ногой и вбежал внутрь, в это муравьиное скопление гнусных
комнатенок; я опрометью промчался из одной в другую, из другой в третью,
где спали с полдюжины мужчин и женщин, потом в четвертую - и очутился у
окна, откуда открывался вид на город, как из моей бойницы в Винкуле.
Дальше пути не было; последняя комната в хижине нависала над обрывом,
подобно ласточкину гнезду, и обрыв этот казался бездонным.
Из комнатушки, которую мы только что пробежали, доносились злые голоса
разбуженных мною людей. Дверь распахнулась, но явившийся изгнать
нарушителя спокойствия увидал, должно быть, мерцание "Терминус Эст";
вошедший остановился как вкопанный, выругался и повернул назад. Через миг
раздался чей-то вопль, и я понял, что огненное существо явилось в хижину.
Я было попытался поставить женщину на ноги, но она грузно повалилась на
пол. За окном зияла пустота - оно было прорезано в сплетенной из прутьев
стене всего в нескольких кубитах от пола, который ничем извне не
поддерживался. Прогнившая соломенная крыша также была не надежней осенней
паутинки. Пока я пытался ухватиться за нее, в комнатушку ворвался поток
света, изгнал все краски, разбросал черные, как сажа, тени, подобные
космическим дырам. И тут я понял, что должен вступить в бой и погибнуть,
как димархии, или же выпрыгнуть из окна. Я повернулся, чтобы встретиться
лицом к лицу с явившимся убить меня чудовищем.
Оно все еще находилось в соседней комнате, но я видел его сквозь
дверной проем - раскрывшимся, как тогда, на улице. Перед ним на каменном
полу догорал труп какой-то жалкой старухи, и, пока я наблюдал за ними, оно
склонялось над нею и, готов поклясться, исследовало останки. Труп
пузырился и потрескивал, словно жир на сковородке, потом распался на
части. Через миг не осталось даже костей - они рассыпались бледным пеплом,
а продвигавшееся чудовище развеяло и его.
Я считал, что еще никому не удавалось выковать лучшего клинка, чем
"Терминус Эст", однако и он не смог бы противостоять силе, обратившей в
бегство столь многочисленный отряд всадников; поэтому я отбросил его к
стене, смутно надеясь, что когда-нибудь он отыщется и возвратится к
мастеру Палаэмону, и достал из мешочка Коготь.
Коготь был моей последней слабой надеждой, и я сразу понял, что
проиграл. Хотя этот мир был доступен только ощущениям чудовища (по его
телодвижениям я догадался, что здесь, на Урсе, оно почти слепо), камень
оно распознало сразу и не убоялось его. Его медленное наступление
сменилось резким и целенаправленным броском вперед. Вот оно достигло
дверей, раздался треск, поднялись клубы дыма, и оно пропало. Из дыры,
которую оно прожгло в шатком полу, в том месте, где заканчивался каменный
выступ, пробивался свет: сначала прозрачное свечение чудовища, потом
быстрая смена переливчатых красок - пронзительно синего, лилового,
розового. Наконец остался лишь слабый красноватый отсвет скачущих огненных
язычков.
10. СВИНЕЦ
На миг мне показалось, что и я сейчас провалюсь в эту зияющую посреди
комнатушки дыру и мне не суждено ни подобрать "Терминус Эст", ни отвести в
безопасное место хозяйку "Утиного гнездышка", потом я почти уверился, что
провалится все - и содрогающаяся комнатенка, и мы вместе с ней.
И все-таки нам удалось выбраться наружу. Когда мы выбежали на улицу,
она была пуста - ни димархиев, ни горожан; солдаты, несомненно, погибли в
огне, а люди тряслись от страха по домам. Женщина опиралась на мою руку;
она не вполне оправилась от потрясения и была не способна отвечать на
вопросы, тем не менее я позволил ей самой выбирать дорогу. Как я и
предполагал, она без труда отыскала свой постоялый двор.
Доркас спала. Я не стал ее будить, а просто уселся в темноте на
табурете у ее кровати рядом со столиком, где только и достало места, что
для бутылки да стакана, которые я прихватил внизу в общей зале. Не знаю,
что за вино было в бутылке, но, обжигая рот, оно опьяняло сильнее воды.
Когда Доркас проснулась, бутылка была наполовину пуста, а я чувствовал
себя так, словно наелся шербета.
Доркас подалась вперед, но снова уронила голову на подушку.
- Это ты, Северьян. Впрочем, кто же еще?
- Я не хотел тебя пугать. Я только пришел тебя проведать.
- Ты очень добр. Мне кажется, так было всегда - я просыпаюсь, а ты
сидишь, склонившись надо мной. - На минуту она снова закрыла глаза. - В
этих сапогах на толстой подошве ты ступаешь очень тихо, ты знаешь об этом?
Это одна из причин, почему люди тебя боятся.
- Ты говорила, что как-то раз я показался тебе похожим на вампира -
когда ел гранат и перепачкал губы в соке. Помнишь, как мы тогда смеялись?
(Это было в поле, за Стеной Нессуса; мы спали около театра доктора Талоса,
а проснувшись, вдоволь полакомились фруктами, оставленными минувшей ночью
нашими бежавшими в страхе зрителями.)
- Помню, - ответила Доркас. - Хочешь снова меня рассмешить? Боюсь, я
уже никогда не смогу смеяться.
- Может, выпьешь вина? Оно досталось мне бесплатно. Право же, оно
недурно - я даже не ожидал.
- Чтобы развеселиться? Нет. По-моему, пить нужно тогда, когда тебе уже
весело. Иначе найдешь в бокале лишь новую порцию тоски.
- Ну сделай хоть глоток. Хозяйка сказала, что тебе нездоровилось и ты
весь день ничего не ела.
В темноте я увидел, как золотоволосая головка шевельнулась на подушке;
Доркас повернулась и посмотрела на меня. Решив, что она вполне проснулась,
я отважился зажечь свечу.
- Ты в своем обычном облачении. Наверное, напугал ее до смерти.
- Нет, она меня не боялась. Она из тех, кто наполняет свой бокал, не
обращая внимания на содержимое бутылки.
- Она была очень внимательна ко мне и очень добра. Не сердись на нее,
если она предпочитает пить в столь поздний час.
- Я вовсе не был с ней суров. Но, может быть, ты все таки поешь? В
кухне наверняка найдется еда, скажи только, чего бы тебе хотелось, и я
тебе принесу.
Мои слова вызвали у Доркас слабую улыбку.
- Напротив, пищу из меня сегодня весь день выносило, хотела я того или
нет. Именно это хозяйка и имела в виду, когда сказала, что мне
нездоровилось. Ты уже знаешь? Меня тошнило. Запах наверняка еще держится,
хотя бедняжка так старалась, вытирала за мной.
Доркас умолкла, принюхиваясь.
- Чем это пахнет? Паленой тканью? Это, должно быть, от свечи, но твоим
огромным мечом фитиль все равно не подрезать.
- Это, наверное, от плаща, - сказал я. - Я стоял слишком близко к огню.
- Я хотела попросить тебя открыть окно, но, вижу, оно уже открыто. Тебе
не мешает? В комнате сквозняк, и пламя свечи пляшет. По стенам скачут
тени. У тебя не кружится голова?
- Нет, - ответил я. - Если не смотреть на пламя, то не кружится.
- Судя по твоему лицу, у тебя сейчас такое же настроение, как у меня
около воды.
- А сегодня днем я нашел тебя у реки, на самом берегу.
- Я помню, - прошептала Доркас и замолчала. Пауза тянулась так долго,
что я начал опасаться, будет ли она вообще говорить и не вернулось ли к
ней то болезненное безмолвие (а теперь я уверился, что именно так и было),
которое охватило ее днем.
Наконец я произнес:
- Я был очень удивлен, когда увидел тебя там; я долго вглядывался, все
не мог поверить, что это ты, хотя искал именно тебя.
- Меня тошнило, Северьян, ведь я тебе говорила?
- Да.
- И знаешь, чем?
Она, не мигая, смотрела на низкий потолок, и у меня родилось ощущение,
что существует другой Северьян, добрый, даже благородный, - он живет лишь
в сознании Доркас. Я думаю, все мы, обращаясь к кому-то с самой задушевной
беседой, на самом деле адресуем свои слова созданному нами образу
человека, с которым, как нам кажется, мы разговариваем. Однако в этот раз
все было гораздо серьезнее: Доркас, пожалуй, продолжала бы говорить, даже
если бы я покинул комнату.
- Нет, - ответил я. - Водой?
- Грузилами.
Я решил, что это всего лишь метафора, и осторожно произнес:
- Наверное, было очень неприятно.
Она снова повернула голову на подушке, и теперь я уже мог разглядеть ее
голубые глаза с огромными, расширенными зрачками. Пустые, они напоминали
двух маленьких призраков.
- Грузила, Северьян, дорогой мой. Маленькие, тяжелые кусочки металла,
толщиной с орех и длиной с мой большой палец, и на каждом стоит клеймо:
"улов". Они с грохотом вывалились из моей глотки в ведро, и я наклонилась,
сунула руку в месиво, которое вышло вместе с ними, и вытащила их на свет.
Женщина, хозяйка этого постоялого двора, унесла ведро, но я их обтерла и
сохранила. Две штуки. Они сейчас в ящике стола. Хозяйка принесла стол,
чтобы поставить на него обед. Хочешь взглянуть? Открой ящик.
Я никак не мог взять в толк, о чем она говорит, и спросил: не
подозревает ли она, что кто-то хотел ее отравить?
- Нет, вовсе нет. Так ты не хочешь открыть ящик? Ты ведь такой смелый.
Неужели не хочешь посмотреть?
- Я тебе верю. Если ты говоришь, что в ящике грузила, значит, так оно и
есть.
- Но ты не веришь, что это я их выплюнула. Я не виню тебя. Есть
предание об одной девушке, дочери охотника, которую благословил
странствующий монах: когда она открывала рот, с ее губ сыпались гагатовые
бусинки. А жена ее брата похитила благословение, и, когда она говорила, с
ее губ спрыгивали жабы. Я слышала эту историю, но никогда не верила.
- Но как можно выплевывать свинец? Доркас рассмеялась, однако в ее
смехе не было ни тени веселья.
- Очень просто. Проще некуда. Знаешь, что я сегодня видела? Знаешь,
почему не могла говорить, когда ты меня нашел? А я не могла, Северьян,
клянусь тебе. Я знаю, ты решил, что я злилась и упрямилась. Но это
неправда: я словно окаменела, лишилась дара речи, потому что все вокруг
неожиданно показалось таким бессмысленным; я до сих пор не уверена, что в
мире существует какой-нибудь смысл. Прости, что я сказала, будто в тебе
нет смелости. Ты смелый, я знаю. Это только кажется, что нет, когда ты
казнишь несчастных узников. Ты был так храбр, когда сражался с Агилюсом, и
потом, когда собирался биться с Балдандерсом, потому что мы решили, будто
он хотел убить Иоленту... Она снова замолчала, потом вздохнула.
- Ах, Северьян, я так устала!
- Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить, - сказал я. - Об
узниках. Даже если ты не можешь меня простить, хотя бы пойми. Это моя
работа, я с детства был ей научен. - Я наклонился и взял ее руку в свою;
рука была хрупка, как певчая птичка.
- Ты нечто подобное уже говорил. Я все понимаю. Правда.
- И я мог делать ее хорошо, вот чего ты никак не поймешь. Пытки и казнь
суть искусства, а у меня есть чутье, талант, благословенный дар. Этот меч
- и все орудия, которыми мы пользуемся, - они оживают в моих руках.
Останься я в Цитадели, я мог бы стать мастером. Ты слушаешь меня, Доркас?
Это хоть что-нибудь для тебя значит?
- Да, - ответила она. - Да, хотя немного. Но я хочу пить. Если ты сам
больше не хочешь, налей мне, пожалуйста, этого вина.
Я исполнил ее просьбу, наполнив стакан не более чем на четверть из
опасения, что она прольет вино на кровать.
Она привстала, хоть я совсем не был уверен, что ей это удастся, и,
проглотив последнюю алую каплю, швырнула стакан в окно. Я услышал на улице
звон осколков.
- Я не хочу, чтобы ты пил после меня, - сказала она. - А ты стал бы
пить, не разбей я стакан, я знаю.
- Значит, ты считаешь, что твоей странной болезнью можно заразиться?
Она снова рассмеялась.
- Да, но ты уже заразился. От твоей матери. Смертью. Северьян, ты так и
не спросил, что я сегодня видела.
11. ДЕСНИЦА ПРОШЛОГО
Как только Доркас произнесла: "Ты так и не спросил, что я сегодня
видела", я вдруг понял, что все время уходил от этой темы. Мне заранее
казалось, что это будет нечто совершенно бессмысленное для меня и
исполненное глубокого смысла для Доркас, подобно тому как умалишенный
видит в ходах червей под корой поваленных деревьев письмена потустороннего
мира.
- Что бы это ни было, я думаю, тебе лучше забыть об этом.
- Безусловно, если бы только мы могли. Это было кресло.
- Кресло?
- Старое кресло. И стол, и еще другие вещи. По-моему, на улице Токарей
есть лавка, где продают старую мебель эклектикам и тем автохтонам, которые
достаточно приблизились к нашей культуре, чтобы интересоваться подобными
вещами. Поскольку здесь негде взять мебель, чтобы удовлетворить спрос,
хозяин с сыновьями два-три раза в год ездят в Нессус - в его южную часть,
в заброшенные кварталы - и там нагружают свое судно. Как видишь, я
разговаривала с ним; я все узнала. Там десятки тысяч пустых домов.
Некоторые давно разрушились, а некоторые до сих пор стоят, как их оставили
хозяева. Большинство домов разорено, но все же в них порой находят серебро
и драгоценности. И хотя мебели почти не осталось, кое-какие вещи хозяева,
уезжая, бросили.
Почувствовав, что она вот-вот разрыдается, я склонился к ней и погладил
по голове. Она бросила на меня взгляд, давая понять, что это ни к чему, и
снова легла на кровать.
- Есть и такие, где вся обстановка сохранилась. Он сказал, что это
самые лучшие дома. Он считает, что, когда квартал вымер, в нем все-таки
осталось несколько семей или несколько одиноких жителей. Они были слишком
стары, чтобы уехать, или слишком упрямы. Я размышляла над этим и уверена,
что у многих в городе существовало что-то такое, что они не находили сил
бросить. Например, чья-нибудь могила. И вот они заколотили окна, чтобы
защитить дома от мародеров, а для собственной безопасности у них были
собаки или еще что пострашнее. Но в конце концов удалились и они, а может,
просто ушли из жизни, и их животные, пожрав трупы, вырвались на свободу;
но к тому времени город был уже пуст - не заглядывали даже грабители и
старьевщики, пока не прибыл хозяин лавки с сыновьями.
- Старых кресел там, должно быть, полным-полно.
- Не таких, как это. Все в нем мне было так знакомо - форма резных
ножек и даже рисунок древесины на ручках. Память оглушила меня. А потом,
когда меня вырвало этими кусочками свинца, похожими на твердые жесткие
семена, я все поняла. Помнишь, Северьян, как мы уходили из Ботанического
сада? Ты, Агия и я - мы вышли из огромного стеклянного вивария, и ты нанял
лодку, чтобы перевезти нас с острова на берег; вся речная гладь была
покрыта ненюфарами - голубыми цветами с глянцевыми зелеными листьями. И
семена у них точно такие - твердые, жесткие и темные; я слыхала, что они
опускаются на дно Гьолла и лежат там веками до скончания света. Но стоит
им случайно оказаться у поверхности, они дают ростки, даже самые старые из
них, и цветы из тысячелетнего прошлого распускаются.
- Я тоже слыхал об этом, - кивнул я. - Но какое отношение это имеет к
нам с тобой?
Доркас лежала неподвижно, но голос ее дрожал.
- Что за сила возвращает их к жизни? Ты можешь объяснить?
- Наверное, солнечный свет... хотя нет, я не могу объяснить.
- А у солнечного света нет другого источника, кроме солнца?
Теперь я понял, что у нее на уме, однако что-то во мне восстало против.
- Когда тот человек - Хильдегрин, которого мы второй раз встретили на
надгробной плите в разрушенном городе, - перевозил нас через Птичье Озеро,
он рассказывал о миллионах умерших людей, людей, чьи тела потонули в водах
того озера. Но как же они могли утонуть, Северьян? Ведь тела легче воды.
Их как-то утяжелили, но как? Я не знаю. А ты?
Я знал.
- Им в горло проталкивают свинцовую дробь.
- Я так и думала. - Ее голос был так слаб, что я едва слышал его даже в
тишине маленькой комнатки. - Нет, я это знала. Поняла, когда увидела их.
- Ты думаешь, что это Коготь вернул тебя назад? Доркас кивнула.
- Нельзя не признать, что иногда он и впрямь действует. Но только когда
я достаю его, да и то не всегда. Когда ты вытащила меня из воды в Саду
Непробудного Сна, он лежал у меня в ташке, и я даже не знал, что он со
мной.
- Северьян, ты однажды позволил мне подержать его. Можно мне еще раз на
него взглянуть?
Я вынул Коготь из мягкого мешочка и поднял вверх. Синие лучи казались
сонными, однако в центре его был хорошо заметен устрашающего вида крюк,
из-за которого камень и получил свое имя. Доркас протянула к нему руку, но
я покачал головой, памятуя, что сталось со стаканом.
- Ты боишься, я причиню ему зло? Не беспокойся. Это было бы
святотатством.
- Если ты сама веришь в то, что говоришь, а я в этом не сомневаюсь, то
должна ненавидеть его за свое избавление от...
- Смерти. - Она опять уставилась в потолок и улыбнулась, словно делила
с ним некую сокровенную и нелепую тайну. - Ну же, скажи это слово. Тебе
оно вреда не принесет.
- От сна, - сказал я. - Ведь если возможно вывести человека из этого
состояния, это не смерть - не смерть, как мы всегда понимали ее, какой она
рисуется в нашем сознании при слове "смерть". Однако, признаюсь, я до сих
пор с трудом верю, что Миротворец, которого уже многие тысячелетия нет в
живых, может воскрешать других посредством этого камня.
Доркас не отвечала. Я даже не мог поручиться, что она слушала.
- Ты вспомнила Хильдегрина, - продолжал я, - и день, когда он перевез
нас через озеро, чтобы сорвать аверн. А ты помнишь, что он сказал о
смерти? Что она добрый друг птицам. Возможно, нам тогда следовало уяснить,
что такая смерть не может быть смертью в нашем понимании.
- Если я скажу, что поверила твоим словам, ты дашь мне подержать
Коготь?
Я снова покачал головой. Доркас не смотрела на меня, но она, должно
быть, видела, как качнулась моя тень, а может быть, просто ее воображаемый
Северьян на потолке тоже ответил отказом.
- Ты прав. Я бы разбила его, если б смогла. Сказать, во что я
действительно верю? В то, что я была мертва, - не спала, а именно была
мертва. И жила я давным-давно, в доме с маленькой лавочкой, с мужем и
ребенком. А этот твой Миротворец, явившийся так много лет назад, был
авантюристом из древнего племени, пережившим всемирную смерть. - Ее пальцы
впились в одеяло. - Ответь мне, Северьян, не назовут ли его Новым Солнцем,
когда он явится снова? Похоже, что так и будет, правда? А еще я верю, что,
когда он приходил, он принес с собой нечто, имеющее над временем такую же
власть, какую, говорят, зеркала Отца Инира имеют над пространством. И это
твой камень.
Она замолчала и, повернув голову, дерзко взглянула на меня; поскольку я
не отвечал, она продолжала:
- Ты вернул к жизни улана, и это стало возможным потому, что Коготь
прокрутил для него время назад, к тому моменту, когда он был еще жив. Ты
почти залечил раны своего друга, и это удалось потому, что Коготь повернул
время к тому моменту, когда они должны были почти зажить. А провалившись в
болото в Саду Непробудного Сна, ты, наверное, коснулся или почти коснулся
меня, и для меня наступило время, когда я еще жила, вот я и ожила снова.
Но до этого я была мертва. Долго, долго мертва - сморщенный труп под
бурыми водами. Во мне и сейчас есть что-то мертвое.
- Во всех нас постоянно присутствует что-то мертвое, - возразил я. -
Хотя бы потому, что мы знаем - в один прекрасный день мы умрем. Во всех,
за исключением младенцев.
- Я хочу вернуться, Северьян. Теперь я это поняла и давно уже собираюсь
втолковать тебе. Мне необходимо вернуться и выяснить, кто я, где жила и
что со мной случилось. Ты, я знаю, не можешь пойти со мной...
Я кивнул.
- Я и не прошу. И даже не хочу, чтобы ты шел со мной. Я люблю тебя, но
ты тоже смерть, только другая - смерть, которая была подле меня и стала
мне другом, подобно той, прежней смерти в озере, но все же ты смерть. В
поисках своей жизни я не хочу брать смерть в попутчики.
- Понимаю.
- Может быть, еще жив мой сын - наверное, он уже старик, но еще жив.
Мне нужно это знать. - Конечно, - согласился я, но, не сдержавшись,
прибавил: - А ведь было время, когда ты говорила иначе. Что я не смерть и
не должен допустить, чтобы другие убедили меня в обратном. Это было за
фруктовым садом, в парке Обители Абсолюта. Помнишь?
- Для меня ты всегда был смертью, - сказала она. - Или, если угодно, я
попалась в ловушку, о которой предупреждала тебя. Возможно, ты не смерть,
но ты останешься самим собой - мучителем и палачом, с твоих рук всегда
будет капать кровь. Ты ведь так хорошо помнишь все, что случилось тогда в
Обители Абсолюта, может быть, ты... нет, не могу. Это Миротворец, или
Коготь, или Предвечный учинил это надо мной. Не ты, нет. - Так в чем же
дело?
- Тогда, на рассвете, доктор Талос дал нам с тобой денег. Те деньги он
получил за нашу пьесу от какого-то придворного. Когда мы отправились в
путь, я все отдала тебе. Можно мне взять их назад? Они мне понадобятся.
Если не все, то хотя бы часть.
Я высыпал на стол все деньги из ташки. Их было столько же, сколько
Доркас дала мне, или немного больше.
- Спасибо, - сказала она. - А тебе они не понадобятся?
- Тебе они нужны больше. Кроме того, это ж твои деньги.
- Я хотела бы уйти завтра, если наберусь сил. Но послезавтра уйду в
любом случае. Ты, наверное, не знаешь, как часто отсюда отправляются лодки
вниз по реке?
- Все зависит от твоего желания. Лодку спускают на воду, а дальше дело
за рекой.
- Не в твоих привычках так говорить, Северьян. Во всяком случае, на
тебя это не похоже. Так, пожалуй, сказал бы твой друг Иона, судя по тому,
как ты о нем отзывался. Кстати, ты не первый, кто зашел меня проведать.
Здесь был наш Друг Гефор - твой друг, по крайней мере. Тебе не кажется это
забавным? Прости, я только хотела переменить тему.
- Он получает от этого удовольствие. Получает удовольствие, глядя на
меня.
- Как и тысячи других, когда ты вершишь публичную казнь. Да и ты сам.
- Они приходят испытать ужас, чтобы потом иметь возможность поздравлять
себя с тем, что еще живы. А еще потому, что любят щекотать себе нервы и
пребывать в напряженном неведении, не отменят ли смертный приговор и не
случится ли что-нибудь непредвиденное. Я же получаю удовольствие,
демонстрируя свое мастерство - это единственное, что я действительно умею,
- мне нравится исполнять все с таким совершенством. Но Гефор приходит за
другим.
- Увидеть боль?
- Боль, да, но и кое-что еще.
- А знаешь, ведь он готов молиться на тебя. Мы с ним долго беседовали,
и я думаю, он пойдет в огонь, стоит тебе только приказать. - Наверное, я
переменился в лице, потому что она добавила: - Я вижу, тебе делается
нехорошо от всех этих разговоров о Гефоре. Хватит нам и одного больного.
Давай поговорим о чем-нибудь другом.
- Тебе сейчас хуже, чем мне. Но, думая о Гефоре, я всегда вижу его
таким, каким однажды видел с эшафота: рот открыт, а глаза...
Она нервно поежилась.
- Да-да, эти глаза, я видела их сегодня. Мертвые глаза, хотя, наверное,
мне бы не пристало так говорить. Глаза трупа. Когда в них смотришь,
кажется, что они неподвижны и сухи, как камни.
- Вовсе нет. Когда я стоял на эшафоте в Сальтусе, я глянул вниз и
заметил Гефора: взгляд его беспокойно метался. Но тебе его взгляд
показался безжизненным и напомнил глаза трупа. Неужели ты никогда не
смотрелась в зеркало? Твои глаза не похожи на глаза мертвой.
- Наверное. - Доркас помолчала. - Когда-то ты говорил, что они
прекрасны.
- Разве тебя не радует жизнь? Даже если мертв твой муж, даже если умер
ребенок, и дом, в котором ты жила, превратился в груду камней, - даже если
все это так, неужели для тебя не счастье снова оказаться здесь? Ты ведь не
призрак, не дух, подобно тем, что мы видели в разрушенном городе. Взгляни
же в зеркало. Или посмотри мне в лицо, в лицо любого мужчины, и ты
увидишь, какая ты на самом деле.
Доркас медленно села на кровати; это стоило ей больших усилий, чем
когда она приподнималась выпить вина, но в этот раз она спустила ноги на
пол, и я увидел, что под тонким одеялом на ней ничего нет. Кожа Иоленты до
болезни была безупречна - гладкая и эластичная, как сливочный крем. Кожа
Доркас была испещрена крошечными золотыми веснушками, а сама она была так
худа, что я всегда чувствовал ее кости; и все же, в своем несовершенстве,
она была желанней Иоленты со всеми соблазнами ее плоти. Сознавая, сколь
непростительно было бы взять ее, даже просить ее отдаться мне сейчас,
когда она так больна, а я вот-вот ее покину, я все же чувствовал, как
растет во мне желание. Сколь сильно ни любил бы я женщину - или сколь
мало, - жажда обладания особенно велика во мне тогда, когда обладание уже
невозможно. Но мои чувства к Доркас были и глубже, и сложнее. Она стала,
пусть на короткое время, моим самым близким другом - ближе я никогда не
имел, и наша близость, от неистовой страсти в переоборудованной под жилище
кладовой в Нессусе до бесконечно долгих ленивых игр в спальне Винкулы,
превратилась в особое проявление дружбы, а не только любви.
- Ты плачешь, - сказал я. - Хочешь, я уйду? Она покачала головой и,
словно не в силах сдержать слова, рвущиеся наружу, прошептала:
- Пойдем вместе, Северьян! Я все не то говорила. Пойдем! Пойдем со
мной!
- Не могу.
Она откинулась на узкую кровать и теперь казалась совсем маленькой,
почти ребенком.
- Я знаю. У тебя долг перед гильдией. Ты не можешь снова предать ее и
мучиться совестью. Я тебя и не прошу. Просто я всегда чуть-чуть надеялась,
что мы могли бы уйти вместе.
Я снова покачал головой.
- Мне придется бежать из города...
- Северьян!
- На север. А ты едешь на юг, и, если я поеду с тобой, нас очень скоро
настигнут скоростные суда, набитые солдатами.
- Северьян, что случилось? - Лицо Доркас было все так же бесстрастно, и
только глаза широко распахнулись.
- Я освободил женщину. Мне было приказано задушить ее, а тело бросить в
Ацис; я вполне мог это сделать - я не испытывал к ней никаких чувств, и
все обошлось бы без последствий. Но, оставшись с ней наедине, я вспомнил
Теклу. Мы стояли в обсаженной кустами маленькой беседке у самой воды. Мои
руки обнимали ее шею, а я думал о Текле - вспоминал, как хотел спасти ее.
И не знал, что должен предпринять. Я не рассказывал тебе?
Доркас едва заметно покачала головой.
- Кругом были братья; если бы мы пошли кратчайшей дорогой, то
наткнулись бы по меньшей мере на пятерых, знавших меня и знавших все о
ней. (Где-то в дальнем уголке сознания я слышал крики Теклы.) Все, что мне
нужно было сделать тогда, это сказать им, что мастер Гурло приказал мне
привести ее к нему. Но в этом случае мне пришлось бы уйти вместе с нею, а
я тогда еще пытался найти способ остаться в гильдии. Я просто мало ее
любил.
- Теперь все в прошлом, - отвечала Доркас. - И знаешь что, Северьян?
Смерть вовсе не так ужасна, как ты думаешь.
Мы поменялись ролями, словно заблудившиеся дети, по очереди утешающие
друг друга.
Я пожал плечами. Призрак, проглоченный мною на пиру у Водалуса, снова
разволновался. Я чувствовал, как длинные холодные пальцы проникают в мой
мозг, и, хотя не мог взглянуть внутрь собственного черепа, знал, что ее
бездонные фиолетовые глаза смотрят сейчас из моих. Мне стоило немалых
усилий не заговорить ее голосом.
- Как бы то ни было, я был там, в беседке, с женщиной. Наедине. Ее
звали Кириака. Я знал, подозревал, по крайней мере, что ей известно
местонахождение Пелерин, - она жила среди них некоторое время. Существует
несколько бесшумных способов пытки, которые не требуют особых орудий, но
тем не менее весьма действенны. Нужно как бы проникнуть в тело клиента и
непосредственно воздействовать на его нервную систему. Я собрался было
применить прием, который называется у нас "палочкой Хумбабы", но, не успел
я ее коснуться, она сама мне все рассказала. Пелерины сейчас у перевала
Орифии - ухаживают за ранеными. Женщина сказала, что только неделю назад
получила письмо из Ордена...
12. ВНИЗ ПО ВОДОСТОКУ
Беседка могла похвастаться прочной крышей, но стенки были собраны из
решеток, и высокие древовидные папоротники, посаженные у их основания,
служили лучшим укрытием, чем узкие планки. Сквозь ветви пробивались лунные
лучи. Больше света проникало через портал - света, преломленного о воды
стремительного потока. Я видел ужас на лице Кириаки и слабую надежду на
спасение, если удастся вызвать во мне хоть искру любви; я же знал, что
никакой надежды для нее быть не могло, ибо я ничего не чувствовал к ней.
- В лагере Автарха, - повторила она. - Так писала Айнхильдио. В Орифии,
у порогов Гьолла. Но если ты отправишься туда возвращать книгу, будь
осторожен: она также писала, что где-то на севере обосновались какогены.
Я пристально посмотрел на нее, силясь определить, лжет она или говорит
правду.
- Все это сообщила мне Айнхильдио. Возможно, они пожелали укрыться от
зеркал Обители Абсолюта и не попадаться на глаза Автарху. Говорят, он им
подчиняется, но иногда ведет себя так, словно они подвластны ему.
Я схватил ее за плечи и встряхнул.
- Ты шутишь! Автарх им подчиняется?
- Пусти! Пожалуйста, пусти...
Я выпустил ее.
- Все... О Эребус! Прости меня. - Она всхлипнула, и, хотя лежала в
тени, я догадался, что она вытирает глаза и нос краем своего алого
одеяния. - Все знают об этом, кроме пеонов, крестьян и их жен. Все
армигеры, все оптиматы и, разумеется, экзультанты - все они всегда знали
об этом. Я никогда не видела Автарха, но мне рассказывали, что он,
Венценосный Наместник Нового Солнца, ростом едва выше меня. Неужели ты
думаешь, что наши гордецы экзультанты терпели бы власть такого коротышки,
не будь у него столько пушек?
- Я видел его, - сказал я, - и сам удивлялся. В поисках подтверждения
словам Кириаки я рылся в памяти Теклы, но находил лишь сплетни.
- Расскажи мне о нем! Прошу тебя, Северьян, прежде чем...
- Нет, не теперь. Но почему я должен опасаться какогенов?
- Потому что Автарх непременно вышлет своих шпионов на их поиски, и
здешний архон, думаю, сделает то же самое. Всякого, кто будет обнаружен
подле них, сочтут соглядатаем либо, что еще хуже, агентом, явившимся
склонить их к какому-нибудь заговору против Трона Феникса.
- Понимаю.
- Не убивай меня, Северьян. Умоляю тебя. Я не порядочная женщина -
никогда не была порядочной с тех пор, как ушла от Пелерин, но я не готова
встретить смерть прямо сейчас.
- Но что ты совершила? - спросил я ее. - Почему Абдиес приказал тебя
убить? Ты знаешь?
Как просто задушить человека с такой слабой шеей, а я уже разминал
руки, готовясь исполнить поручение; но в то же время я сожалел, что мне не
дозволено употребить в дело "Терминус Эст".
- Я просто любила слишком многих мужчин, слишком многих - но только не
моего мужа.
И словно воспоминания о тех объятиях проснулись в ней, она встала и
приблизилась ко мне. Луна снова осветила ее лицо; в ее глазах стояли
слезы.
- Он был жесток, так жесток со мной после свадьбы... вот я и взяла
любовника, чтобы только досадить ему... а потом еще одного... (Ее голос
звучал все тише, пока не стал едва уловим.) И наконец менять любовников
вошло у меня в привычку, помогало остановить время и доказать себе, что
жизнь еще не утекла сквозь пальцы, что я еще достаточно молода, чтобы
мужчины дарили подарки и играли моими волосами. Разве не для того я ушла
от Пелерин? - Она умолкла и, кажется, собиралась с духом. - Ты знаешь,
сколько мне лет? Я говорила тебе?
- Нет.
- Тогда и не скажу. Но еще немного, и я могла бы быть твоей матерью.
Если бы зачала в течение года или двух с того момента, как это стало
возможным. Мы были далеко на юге, где великие льды, отливающие то
белизной, то синевой, покоятся на черных морских водах. Там находился
небольшой холм, где я частенько стояла и смотрела вокруг; я мечтала
одеться потеплее и пуститься в путь на льдине, взяв с собой еду и певчую
птичку, - правда, ее у меня никогда не было, но очень хотелось иметь, - и
так бы я плыла на своем ледяном острове на север, к другому острову, где
растут пальмы и где я нашла бы руины замка, построенного на заре жизни.
Наверное, и ты бы тогда родился - пока я жила одна на льдине. Разве не
может ребенок, которого я себе придумала, родиться во время столь же
фантастического странствия? Ты бы рос, ловил рыбу и купался в воде,
теплой, как молоко.
- Ни одна женщина не может быть убита за неверность - только
собственным мужем, - сказал я.
Кириака вздохнула, и вместе со вздохом отлетели и ее мечты.
- Из здешних армигеров он один из немногих, кто поддерживает архона.
Прочие же неповиновением, степень которого зависит от личной дерзости
каждого, и разжиганием беспорядков среди эклектиков надеются убедить
Автарха сместить его. Но я выставила своего мужа на посмешище, а вместе с
ним - его друзей и архона.
Благодаря присутствию во мне Теклы я увидал загородный дом,
напоминавший одновременно и особняк, и крепость, со множеством комнат,
которые за двести лет не претерпели сколь-нибудь заметных изменений. Я
слышал хихиканье дам и тяжелую поступь охотников, призывный звук рога и
басовитый лай гончих. Это был мир, в котором Текла надеялась обрести
убежище; и я пожалел женщину, силой загнанную в это убежище и не видавшую
ничего за его пределами.
Подобно тому как кабинет Инквизитора из пьесы доктора Талоса с его
верховным судом прятался в нижних этажах Обители Абсолюта, так каждый из
нас таит в самых грязных закоулках сознания прилавок, за которым надеется
рассчитаться с долгами прошлого обесцененной монетой настоящего. За этим
прилавком я и предложил жизнь Кириаки в уплату за Теклу.
Когда я вывел ее из беседки, она, конечно, решила, что я намерен убить
ее у воды. Вместо этого я показал ей на реку.
- До впадения в Гьолл она течет довольно быстро; Гьолл, Уже медленнее,
несет свои воды к Нессусу, а потом впадает в южное море. Найти беглеца в
л...
