Курт Воннегут. Галапагосы
страница №3
... И вот теперь *Макинтош ожидал из Кито сообщения о том, какуюнедвижимость эквадорцы, также немедленно, готовы перевести на имя его
самого, его дочери и супругов Хирогуши в обмен на названную сумму.
Это были даже не его собственные деньги. Он попросил заем - в чем бы
тот ни выражался - в Чейз-Манхэттен Банке. Там это нечто - в чем бы оно ни
выражалось - сумели найти и ссудить ему.
И, осуществись эта сделка, Эквадор получил бы возможность разослать
кусочки этого миража по кабелю или по телекоммуникациям в более плодородные
страны и получить взамен настоящее продовольствие. После чего эквадорцы
съели бы его подчистую - поглотили, пожрали, с чавканьем,- и от него не
осталось бы ничего, кроме экскрементов и воспоминаний. И что ожидало бы
маленький Эквадор затем?
x x x
Позвонить *Макинтошу должны были ровно в половине шестого. Ждать
оставалось еще полчаса, и он заказал в номер две порции приготовленного
редкостным образом филе с разнообразным гарниром. В "Эльдорадо" еще имелась
масса чудесной еды, запасенной для участников "Естествоиспытательского
круиза века", в особенности для госпожи Онассис. В это самое время солдаты
протягивали колючую проволоку на расстоянии квартала от отеля, обнося его ею
по всему периметру - для защиты продовольственных запасов.
То же самое происходило на причале. Колючей проволокой ограждалось
место прикола "Bahia de Darwin", на борту которого, как было известно всем в
Гуаякиле, находилось достаточно провизии, чтобы в течение двух недель
готовить изысканные завтраки, обеды и ужины - ни разу при этом не повторяясь
- для сотни пассажиров. Любому, кто произвел бы простейший арифметический
подсчет, могла при виде этого корабля прийти в голову мысль: "Я сам, мои
жена и дети, мои отец с матерью так голодаем - а там, на борту, четыре
тысячи двести порций, да таких, что пальчики оближешь".
x x x
Коридорный, принесший в номер Селены и ее отца две порции филе, уже
произвел в своем уме подобные подсчеты, а также составил опись всей вкусной
снеди, хранящейся в кладовой отеля. Самого его голод пока не мучил, так как
персонал отеля кормили по-прежнему. Семейство его, небольшое по эквадорским
меркам, состоявшее из его беременной жены, ее матери, его отца и
племянника-сироты, которого они растили, покуда тоже не голодало. Как и все
остальные служащие, он крал для своих близких еду из отеля.
Коридорным этим был Хесус Ортис, молодой бармен, потомок инков, который
незадолго до этого обслуживал Джеймса Уэйта в баре. Он вынужден был перейти
на службу коридорным под давлением *3игфрида фон Кляйста, управляющего,
который в свою очередь занял его место за стойкой. Штат отеля внезапно
оказался недоукомплектованным. Двое обычных коридорных словно испарились.
Это, быть может, было и неплохо, поскольку особенно напряженной работы по
доставке заказов в номера ожидать не приходилось. Возможно, эти двое просто
тихо спали где-нибудь.
Итак, эти две порции бифштекса дали прекрасную пищу для большого мозга
Ортиса, покуда тот забирал их на кухне, поднимался на лифте и шел по
коридору к номеру Селены и ее отца. До сих пор служащие отеля не позволяли
себе есть и воровать столь вкусную пищу. И гордились этим. Самое лучшее они
хранили для "сеньоры Кеннеди" - то есть госпожи Онассис,- как они обобщенно
именовали всю знаменитую, богатую и влиятельную публику, прибытие которой
еще ожидалось для участия в круизе.
Мозг Ортиса был столь разросшимся, что в голове его прокручивались
целые киноленты, в которых он и его близкие играли роли миллионеров. И этот
человек, почти юноша, был так простодушен, что верил, будто мечта его может
сбыться,- ибо он не имел дурных привычек и был готов трудиться не покладая
рук, получи он хоть какой-то намек на возможный жизненный успех от тех, кто
уже стал миллионером.
Он попытался, правда, без особого результата, вытянуть полезный совет
из Джеймса Уэйта, который, несмотря на маловпечатляющий вид, являлся, как с
уважением заметил в баре Ортис, обладателем бумажника, набитого кредитными
карточками и двадцатидолларовыми банкнотами.
Подобные же мысли роились у него в голове в связи с двумя бифштексами,
когда он стучался в дверь номера Селены и ее отца: люди, находившиеся там,
внутри, заслуживали этих деликатесов - и он тоже будет заслуживать, став
миллионером. А был он молодым человеком, смышленым и предприимчивым. Работая
в разных отелях Гуаякиля с десятилетнего возраста, он научился бегло
изъясняться на шести языках - что превышало половину языков, известных
"Гокуби", было вшестеро больше, чем знали Джеймс Уэйт и Мэри Хепберн, втрое
больше, чем знали супруги Хирогуши, и вдвое - чем Селена и ее отец. Он умел
также хорошо готовить и печь и окончил курс бухгалтерского учета и делового
законодательства в вечерней школе.
Так что, когда Селена открьша ему, он был склонен восхищаться всем, что
увидит и услышит внутри. Ортису было уже известно, что зеленые глаза Селены
слепы - а то нетрудно было бы обмануться. Ничто ни в ее поведении, ни во
взгляде не выдавало слепоты. Она была так прекрасна, что, под влиянием
своего разросшегося мозга, Ортис влюбился в нее.
x x x
*Эндрю Макинтош стоял перед просторным, во всю стену, номера окном,
глядя поверх хлябей и трущоб на "Bahia de Darwin" - судно, которое, по его
ожиданиям, еще до захода солнца должно было перейти в собственность к нему,
Селене или, возможно, супругам Хирогуши. Человеком, который должен был
позвонить ему в полшестого, был Готтфрид фон Кляйст, президент правления
крупнейшего эквадорского банка, дядя управляющего "Эльдорадо" и капитана
"Bahia de Darwin", совладелец - на паях со своим братом Вильгельмом - и
корабля, и отеля.
Когда Ортис вошел с двумя порциями филе, *Макинтош обернулся, продолжая
репетировать в уме фразу, которую он первым делом собирался сказать
по-испански Готтфриду фон Кляйсту: "Дорогой коллега, прежде чем вы сообщите
мне остальные приятные известия, дайте ваше честное слово, что сейчас я
любуюсь моим собственным кораблем с верхнего этажа своего собственного
отеля".
x x x
*Макинтош был разут, и на нем не было ничего, кроме шортов цвета хаки,
ширинка которых была расстегнута и под которыми больше ничего не было - так
что член его являл собою не большую тайну, чем маятник на дедушкиных часах.
x x x
Да, здесь я позволю себе прерваться, чтобы подивиться тому, как мало
был этот человек заинтересован в продолжении рода - будучи при этом
великолепным образцом в биологическом отношении,- несмотря на свою
эксгибиционистскую сексуальность и маниакальное стремление овладевать как
можно большим количеством систем жизнеобеспечения на планете. Самые
знаменитые накопители средств выживания в те времена, что характерно, имели
весьма немногочисленное потомство. Разумеется, были и исключения. Те же, кто
имел много отпрысков и кто, как можно было бы ожидать, стремился накопить
побольше собственности для их благополучия, обыкновенно выращивали детей
психическими уродами. Наследники их по большей части оказывались некими
зомби, которых с легкостью обирали другие мужчины и женщины, столь же
алчные, как родитель первых, оставивший своим чадам слишком много всего, в
чем только может когда-нибудь нуждаться человеческая особь.
*Эндрю Макинтошу безразлична была даже его собственная жизнь -
свидетельством чему является его увлечение парашютным спортом, гонками на
скоростных автомобилях и тому подобным.
То есть я хочу сказать, что человеческий мозг стал в ту эпоху
фонтанирующим и безответственным генератором предположений относительно
того, что можно сделать с собственной жизнью. В итоге забота о благе будущих
поколений стала восприниматься как одна из множества произвольных игр для
больших энтузиастов - вроде покера, поло, игр на рынке ценных бумаг или
писания научно-фантастических романов.
Все большее число людей в ту пору - не только *Эндрю Макинтош - стали
находить заботу о выживании человеческого рода смертельной тоской.
Гораздо увлекательнее было, так сказать, лупить и лупить по теннисному
мячу.
x x x
Зрячая собака Селены, Казах, сидела возле тумбочки в ногах просторной
кровати своей хозяйки. Это была немецкая овчарка. Она была настроена
благодушно и могла чувствовать себя самой собою, поскольку ее не стесняли
ошейник, поводок или намордник. Ее маленький мозг, следуя за запахом мяса,
заставил ее взглянуть с надеждой коричневыми глазами на Ортиса и завилять
хвостом.
В те времена собаки намного превосходили людей умением различать
запахи. Благодаря открытому Дарвином закону естественного отбора ныне
обоняние людей столь же остро, как было у Казаха. А в одном отношении оно
даже превосходит собачье: люди чуют под водою.
Собаки же не умеют даже плавать под водою, хотя могли бы научиться
этому за истекший миллион лет. Они умеют лишь по- прежнему валять дурака. Не
научились даже ловить рыбу. И, вынужден признать, остальные представители
животного мира также крайне незначительно продвинулись за все это время в
смысле совершенствования тактики выживания - за исключением человека.
16
То, что *Эндрю Макинтош произнес при появлении Хесуса Ортиса, было
столь оскорбительным и, на фоне распространяющихся по всему Эквадору
голодных спазмов, столь опасным, что большой мозг американца и впрямь,
очевидно, поражен был каким-то серьезным недугом - если только вообще
наплевательское отношение к тому, что может произойти в следующий миг, можно
считать признаком душевного здоровья. Тем показательнее, что жестокое
оскорбление, адресованное им этому дружелюбному и добросердечному служащему
отеля, не было преднамеренным.
*Макинтош был квадратным, среднего роста мужчиной. Голова его - коробка
меньших размеров - покоилась на более крупногабаритной, а руки и ноги
впечатляли своей толщиной. Он был таким же здоровяком, способным подолгу
находиться вне дома, как и покойный муж Мэри Хепберн,- однако, в отличие от
Роя, был еще и большим охотником испытывать судьбу. Зубы у него были столь
крупными и идеально белыми и он взглянул на вошедшего с такой улыбкой, что
Ортису на ум тут же пришли белые клавиши рояля.
И с тою же белозубой улыбкой *Макинтош по-испански обратился к Ортису:
"Снимите с тарелок крышки, поставьте бифштексы на пол для собаки и
убирайтесь".
x x x
Кстати о зубах: ни на Санта Росалии, ни в других человеческих колониях
на Галапагосах сроду не водилось дантистов. Миллион лет назад обычного
поселенца ожидала перспектива обеззубеть годам к тридцати, перенеся на этом
пути не один головодробительный приступ зубной боли. А это, разумеется,
ударяло не только по его (или ее) самолюбию - ибо с некоторых пор зубы,
сидящие в челюстях, стали единственным орудием, оставшимся в распоряжении
человека.
В самом деле. Ныне люди не располагают никакими иными орудиями кроме
собственных зубов.
У Мэри Хепберн и капитана, когда они очутились на Санта Росалии, зубы,
несмотря на то, что обоим давно перевалило за тридцать, были в хорошем
состоянии - благодаря регулярным визитам к стоматологу, который высверливал
гниль, вычищал абсцессы и тому подобное. Однако умирали они уже беззубыми.
Селена Макинтош, когда она, по соглашению с Хисако Хирогуши, покончила с
собой, была еще так молода, что у нее сохранялось много зубов - хотя далеко
не все. Хисако же к тому времени потеряла все свои зубы.
И если бы мне довелось дать критический отзыв о человеческом организме,
каким он был миллион лет назад - в том числе и у меня,- словно речь идет о
машинах, которые некто вознамерился выпустить на рынок, то у меня было бы
два основных замечания. Одно из них я, несомненно, уже не раз делал на
протяжении своего рассказа:
"Мозг чересчур велик, чтобы быть практичным в использовании". Второе же
я бы сформулировал следующим образом: "Вечно что-то не ладится с нашими
зубами. Обычно их не хватает на срок, сопоставимый с продолжительностью
жизни. Каким событиям в ходе эволюции должны мы быть благодарны за то, что
вынуждены ходить с полным ртом крошащихся черепков?"
Было бы чудесно, если бы я мог сказать, что закон естественного отбора,
оказавший человечеству столько услуг за весьма короткое время, позаботился о
решении и этой проблемы. В некотором смысле так оно и произошло - однако
решение это оказалось драконовским. Человеческие зубы не стали более
долговечными. Просто средняя продолжительность жизни людей сократилась до
тридцати лет.
x x x
А теперь вернемся в Гуаякиль, к тому мгновению, когда *Эндрю Макинтош
велел Хесусу Ортису поставить на пол тарелки с мясом.
- Простите, что вы сказали, сэр?- переспросил Ортис по- английски.
- Поставьте их перед собакой,- повторил *Макинтош.
Тот повиновался - при этом большой мозг его пребывал в полном смятении,
в корне пересматривая мнение Ортиса о себе самом, человечестве, прошлом и
будущем да и самой природе мироздания.
И не успел Ортис, обслужив собаку, распрямиться, как *Макинтош
скомандовал снова:
- Теперь убирайтесь.
x x x
Даже сейчас, миллион лет спустя, мне больно писать о столь жестоких
человеческих поступках. Миллион лет спустя мне все еще хочется извиниться за
все человечество. Это все, что я могу сказать.
x x x
Если Селена была для Природы экспериментом в области слепоты, то ее
отец являлся подобным же экспериментом в области бессердечия. Равно как
Хесус Ортис - экспериментом в области преклонения перед богачами, я -
экспериментом в области неутомимого соглядатайства, мой отец - экспериментом
в области цинизма, моя мать - экспериментом в области оптимизма, капитан
"Bahia de Darwin" - экспериментом в области безосновательной
самоуверенности, Джеймс Уэйт - экспериментом в области бесцельной алчности,
Хисако Хирогуши - экспериментом в области депрессии, Акико - экспериментом в
области шерстистости и так далее.
Это напоминает мне один из романов моего отца, "Эра многообещающих
монстров". В нем повествовалось о планете, населенной гуманоидами, которые
до самого последнего мгновения игнорировали порожденные ими же самими угрозы
их существованию. Так продолжалось до тех пор, пока - после изничтожения
всех лесов, отравления водоемов кислотными дождями, а грунтовых вод
промышленными отходами - у гуманоидов не начали рождаться дети с крыльями,
рогами, плавниками, сотней глаз, вообще без глаз, с гипертрофированным
головным мозгом, без мозга и так далее. То были эксперименты Природы по
созданию существ, которые, при должном везении, могли бы оказаться лучшими
хозяевами планеты, чем гуманоиды. Большинство этих существ погибли, были
застрелены или еще что-нибудь в этом роде - однако некоторые оказались
поистине многообещающими, спарились между собою и дали подобное же
потомство.
Я в свою очередь назвал бы "эрой многообещающих монстров" ту эпоху, в
которую мне довелось жить миллион лет тому назад - со всеми чудовищными
атрибутами этого романа, переведенными из плоскости телесной в моральную. В
настоящее время подобных экспериментов - будь то с телами или душами -
больше не ведется.
x x x
Переразвитый мозг людей той эпохи был способен не только на жестокость
во имя жестокости. Благодаря ему они также могли ощущать любого рода боль, к
которой низшие животные были абсолютно нечувствительны. Представитель
никакой другой породы животных не мог чувствовать себя - как то чувствовал,
спускаясь на лифте в вестибюль отеля, Хесус Ортис - покалеченным словами,
которые произнес *Эндрю Макинтош. Ортис с трудом даже отдавал себе отчет,
достаточно ли того, что от него осталось, для осмысленности его дальнейшего
существования.
При этом мозг его был устроен так сложно, что внутри его черепа, перед
мысленным взором вставали всевозможные картины, каких не дано было видеть
низшим животным,- столь же чистые плоды человеческого воображения, как и те
пятьдесят миллионов долларов, которые *Эндрю Макинтош готов был мгновенно
перевести из манхэттенского банка в Эквадор, как только нужные ему слова
прозвучат в телефонной трубке. Фантазия рисовала ему портрет сеньоры Кеннеди
- Жаклин Кеннеди Онассис,- неотличимый от виденных им не раз изображений
Девы Марии. Ортис был католиком. В Эквадоре все были католики. Католиками,
поголовно, были фон Кляйсты. Даже каннибалы, жившие в экваториальных влажных
лесах, неуловимые канка-боно, и те были католики.
Сеньора Кеннеди представлялась ему прекрасной, печальной, чистой,
доброй и всемогущей. В воображении Ортиса, однако, она возглавляла сонм
более мелких божеств, которые также должны были принять участие в
"Естествоиспытательском круизе века", включая шестерых постояльцев, уже
проживавших в гостинице. От любого из них Ортис ожидал только блага и
предвкушал - как и большинство его соотечественников, покуда в стране не
воцарился голод,- что приезд подобных гостей станет славной страницей в
истории Эквадора. И потому их следует окружить всяческой роскошью, какая
только вообразима.
И вот вдруг истинный облик одного из этих предположительно чудесных
визитеров, *Эндрю Макинтоша, осквернил сложившийся в голове Ортиса мысленный
портрет не только других младших божеств, но и самой сеньоры Кеннеди.
Теперь у этого поясного портрета выросли клыки, как у вампира, кожа
слезла с лица, хотя волосы и сохранились,- и вместо Пресвятой Девы ему
предстал ухмыляющийся череп, жаждущий чумы и погибели для маленького
Эквадора.
x x x
Ортис никак не мог прогнать прочь эту леденящую кровь картину. Решив,
что, быть может, ему удастся стряхнуть с себя жуткое видение, выйдя на
улицу, в ее палящий зной, он направился через вестибюль к выходу, не слыша
обращенных к нему окриков *3игфрида фон Кляйста, который находился в баре.
Тот спрашивал подчиненного, что произошло, куда он идет и так далее. Ортис
был лучшим служащим отеля, самым верным, находчивым и неизменно
жизнерадостным, и *фон Кляйст им очень дорожил.
x x x
Детей у управляющего, кстати сказать, не было - хотя он и не был
гомосексуалистом, сперма его выглядела под микроскопом замечательно и так
далее. И вот почему: на пятьдесят процентов существовала вероятность, что он
является носителем наследственной неисцелимой болезни головного мозга,
неизвестной в наши дни и называвшейся хореей Хантингтона. Это был один из
тысячи наиболее распространенных в те времена недугов, которые умел
распознавать "Мандаракс".
Чистой воды везение картежника, что сегодня среди людей не осталось ни
одного больного хореей Хантингтона. Подобной же случайности обязан был
*3игфрид фон Кляйст тем, что стал в свое время ее потенциальным носителем.
Отец его узнал, что болен, лишь к середине своей жизни, когда уже успел
породить двух отпрысков.
Это, разумеется, означало, что и старший, более высокий и импозантный
брат *3игфрида, Адольф, капитан "Bahia de Darwin", мог быть носителем
недуга. Поэтому как *3игфрид, который должен был уйти, не оставив по себе
потомства, так и Адольф, которому предстояло впоследствии стать прародителем
всего человеческого рода,- оба исходя из восхитительно бескорыстных
побуждений - отказались участвовать миллион лет назад в биологически важном
акте спаривания.
x x x
*3игфрид и Адольф хранили в тайне возможный свой генетический дефект.
Это умолчание, конечно, избавляло их от ненужных личных осложнений, но в то
же время призвано было оградить их близких. Получи огласку то
обстоятельство, что братья могут передать по наследству эту болезнь своим
потомкам - всем остальным фон Кляйстам вряд ли можно было надеяться на
удачный брак, несмотря на то, что вероятность их заболевания была вовсе
нулевой.
Дело заключалось в том, что недуг, если только они вообще носили его в
себе, был унаследован братьями от их бабушки по отцовской линии, второй жены
их деда, родившей единственного сына - их отца, эквадорского скульптора и
архитектора Себастьяна фон Кляйста.
Насколько тяжелым было это заболевание? Ну, достаточно сказать, что это
было хуже, чем родить ребенка, сплошь покрытого шерстью.
Более того: из всех ужасных болезней, известных "Мандараксу", хорея
Хантингтона, возможно, была наихудшей. Она, несомненно, являла собой самый
предательский и отвратительный сюрприз для человека. Обычно она тихо
дожидалась своего часа, не поддаваясь выявлению никакими известными
анализами, покуда несчастный, получивший ее по наследству, не достигал
зрелого возраста. Отец братьев, к примеру, вел безоблачную производительную
жизнь до пятидесяти четырех лет, когда он вдруг начал невольно приплясывать
и ему стали являться видения. А затем он убил свою жену - факт, преданный
замалчиванию. Полиция, получив сообщение об этом убийстве, замяла дело,
списав все на бытовой несчастный случай.
x x x
Итак, двое братьев вот уже двадцать пять лет как ожидали, что в любой
момент могут тронуться рассудком, пуститься в пляс и начать галлюцинировать.
Шансов, что такое может произойти, у обоих было пятьдесят на пятьдесят.
Случись такое хотя бы с одним из них - это послужило бы доказательством
того, что недуг их может перейти по наследству к новому поколению. Если же
любой из них дожил бы до преклонных лет, так и не свихнувшись, это
подтвердило бы, что он не является носителем болезни и что его потомки также
избавлены от нее. В этом случае оказалось бы, что он давно мог бы
безбоязненно размножаться.
x x x
Однако судьбе было угодно распорядиться так, что капитан оказался
здоров, тогда как его брат - болен. По крайней мере бедному *3игфриду хотя
бы предстояло страдать недолго. Помешательство его началось, когда ему
оставалось всего несколько часов жизни: в четверг, 27 ноября 1986 года. Он
стоял за стойкой бара в "Эльдорадо", перед ним сидел Джеймс Уэйт, а за
спиной у него висел портрет Чарльза Дарвина, когда его самый надежный
служащий, Хесус Ортис, прошел мимо бара к выходу, чем- то страшно
расстроенный.
Именно в этот момент большой мозг *3игфрида на миг погрузился в
безумие, после чего опять вернулся к прежнему, нормальному состоянию.
x x x
На ранней стадии этой болезни - единственной, которую суждено было
пережить несчастному,- он еще мог осознать в душе, что мозг его становится
опасен, и усилием воли поддерживать видимость психического здоровья. Поэтому
он не подал вида и попытался вернуться к своим обычным делам, завязав беседу
с Уэйтом.
- Какова ваша профессия, мистер Флемминг?- спросил он. Слова эти,
произнесенные *3игфридом, мучительно отдались у него в ушах, точно он
прокричал их во всю глотку в пустую железную трубу. Слух его стал болезненно
чувствителен к звукам.
Ответ Уэйта, произнесенный мягким голосом, также резанул ему слух.
- Я служил инженером,- проговорил Уэйт,- но после смерти жены потерял
интерес к этому занятию, да и вообще ко всему, по правде сказать. Полагаю,
теперь можно сказать, что моя профессия - выживание.
x x x
Между тем Хесус Ортис, смертельно оскорбленный *Эндрю Макинтошем, вышел
из отеля, намереваясь побродить по окрестностям, пока немного не успокоится.
Однако вскоре он обнаружил, что благодаря солдатам и колючей проволоке весь
прилегающий к отелю район превратился в санитарный кордон. Необходимость
такого барьера, впрочем, была очевидна. Толпы людей всех возрастов по ту
сторону ограждения не сводили с него глаз - столь же проникновенных, как у
Казаха,- совершенно напрасно надеясь, что у него может найтись для них еда.
Оставшись внутри ограждения, он вновь и вновь обходил вокруг отеля,
всякий раз при этом минуя открытую дверь прачечной. Там, внутри, на стене
укреплена была серая стальная коробка. Он знал, что в ней: коммутатор,
соединяющий телефоны отеля с внешним миром. Добропорядочный гражданин той
эпохи, миллион лет назад, при виде такой коробки мог бы подумать: "Что
соединено телефонной компанией, не имеет права разъединять ни один человек".
Именно это соображение возникало в мозгу Хесуса Ортиса. Никогда бы он
не смог повредить коробку, столь важную для множества людей. Но человеческие
мозги в ту пору были так велики, что стали поистине способны обманывать
своих владельцев. Мозг Ортиса подстрекал его отключить все телефоны, еще
когда он в первый раз проходил мимо двери прачечной. Мозг знал, что в душе
его обладатель - убежденный противник антиобщественного поведения. Поэтому,
дабы того не парализовало, мозг твердил ему: "Нет-нет, что ты, мы, конечно
же, ни за что на это не пойдем".
На четвертом витке мозг Ортиса подтолкнул его пройти в прачечную,
позаботившись при этом изобрести легенду на тот случай, если того спросят,
что он там делает. Будучи добропорядочным гражданином, он пришел искать
зеленые брюки одной из постоялиц, Мэри Хепберн, канувшие накануне вечером,
по всей видимости, в иную галактику.
Он открыл коробку и порвал все провода. Всего за несколько секунд
типичный для той эпохи человеческий мозг превратил лучшего гражданина
Гуаякиля в безумного террориста.
17
На острове Манхэттен рекламщик-профессионал среднего возраста созерцал
крах своего шедевра - "Естествоиспытательского круиза века". Он только что
переехал в свой новый офис, в опустевшем помещении под самым сводом здания
"Крайслср", где ранее размещался выставочный зал фирмы по изготовлению арф,
которая обанкротилась - как Илиум и Эквадор, Филиппины и Турция и так далее.
Звали его Бобби Кинг.
Он находился в том же часовом поясе, что и Гуаякиль, и линия, опущенная
строго на юг из глубокой складки на его брови, уперлась бы в еще более
глубокую складку, рассекшую бровь *Эндрю Макинтоша. Тот в Гуаякиле пытался
криком вдохнуть жизнь в отключенный телефон. С равным успехом *Макинтош мог
бы прижимать к своей квадратной голове чучело галапагосской морской игуаны и
все требовательней орать: "Алло! Алло!"
У Бобби Кинга же на столе и впрямь стояло чучело игуаны, и он не раз
развлекал того или иного посетителя тем, что, притворившись, будто перепутал
чучело с телефоном, подносил его к уху и произносил: "Алло! Алло!"
Однако теперь ему, конечно, было не до шуток. По-своему он сделал не
меньше, чем Чарльз Дарвин, для прославления Галапагосских островов - ведя на
протяжении десяти месяцев пропагандистскую и рекламную кампанию, которая
сумела убедить людей в том, что первому плаванию "Bahia de Darwin" предстоит
стать в самом деле "Естествоиспытательским круизом века". В ходе этой
кампании он сделал знаменитостями различных обитателей архипелага: бескрылых
бакланов, синелапых олуш, вороватых птиц- фрегатов и еще и еще многих.
Заказчиками кампании были Министерство туризма Эквадора, авиакомпания
"Экваториана эйрлайнз" и владельцы отеля "Эльдорадо" и "Bahia de Darwin" -
дядья по отцовской линии *3игфрида и Адольфа фон Кляйстов. Ни управляющему
отеля, ни капитану, впрочем, не приходилось заботиться о хлебе насущном.
Они, благодаря наследству, и без того были сказочно богаты, но считали, что
все равно должны чем-то заниматься.
Теперь Кингу представлялось очевидным, хотя никто ему еще ничего не
сообщал, что все труды его пропали впустую и "Естествоиспытатсльскому круизу
века" состояться не суждено.
Что касается чучела морской игуаны на его столе, то он сделал эту
рептилию тотемическим символом круиза, поместив ее изображение по обе
стороны от носа "Bahia de Darwin", и, в качестве эмблемы, на всех
объявлениях и рекламных листовках.
В действительности же это была тварь, достигавшая порою в длину метра с
лишним и выглядевшая не менее пугающе, чем китайский дракон. Однако на деле
она была для любых форм жизни - не считая водорослей - не опаснее ливерной
колбасы. Сегодня она ведет тот же образ жизни, что и миллион лет тому назад,
а именно: У нее нет врагов, поэтому она сидит на месте, вперясь в никуда,
ничего не желая, ни о чем не беспокоясь - пока не проголодается. Тогда она
сползает к океанской воде и пускается вплавь, медленно и не слишком умело.
Удалившись от берега на несколько метров, она погружается, как подводная
лодка, и набивает брюхо водорослями, пока еще непригодными для пищеварения и
требующими обработки.
Потом игуана выныривает, плывет на берег и снова усаживается на
застывшей лаве, под солнцем. Используя себя в качестве кастрюли для тушения,
она раскаляется все жарче в солнечных лучах - в то время как водоросли
тушатся у нее внутри. При этом она, как и прежде, продолжает глядеть прямо
перед собой, в никуда - с той единственной разницей, что теперь изо рта ее
время от времени выплескивается нагревающаяся морская вода.
За тот миллион лет, что я провел на архипелаге, закон естественного
отбора оказался не в силах ни усовершенствовать, ни ухудшить эту систему
выживания.
x x x
Кингу было известно, что шесть человек все-таки приехали в Гуаякиль и
находились в данный момент в отеле "Эльдорадо", не потеряв еще надежды
отправиться в "Естествоиспытательский круиз века". Это также было для него
некоторым потрясением. Он полагал, что те, кто самостоятельно заказывал туда
билеты, наверняка остерегутся приезжать, поскольку вести из Эквадора были
столь тревожными.
Он знал имена всех шестерых. Одно из них - канадца Уилларда Флемминга -
абсолютно ничего ему не говорило. Речь шла, разумеется, о Джеймсе Уэйте.
Кингу было невдомек, как тот оказался в списках пассажиров, который, как
предполагалось,- за исключением Мэри Хепберн и японского ветеринара с женой
- должен был состоять сплошь из журналистов и влиятельнейших законодателей
моды.
Кинга удивило, что Мэри Хепберн приехала без мужа. Он не знал, что Рой
скончался. Ему было кое-что известно о Хепбернах, хотя те и были полными
"никем" в списке, состоявшем сплошь из одних знаменитостей, поскольку эта
пара была первыми, кто пожелал забронировать места для участия в
"Естествоиспытательском круизе века". Это было еще в то время, когда Кинг
имел основания сомневаться, что хоть одна настоящая знаменитость
действительно соблазнится перспективой отправиться в это путешествие.
Когда Хепберны забронировали места, Кинг даже подумывал о том, чтобы
сделать из них своего рода минизнаменитостей, сняв их в различных шоу,
опубликовав их интервью в газетах и так далее. Он ни разу не встречался с
ними, но беседовал с Мэри по телефону, надеясь - вопреки ожиданию -
разведать о них что- нибудь интересное, хотя те и находились на самой
ординарной службе в заштатном промышленном городишке, уровень безработицы в
котором был самым высоким в стране. У кого-то из них двоих могли
обнаружиться знаменитые предки или родственники, либо Рой мог оказаться
героем какой-нибудь войны, либо, может статься, они выигрывали в лотерею, а
то и, глядишь, пережили нечто трагическое - словом, что-нибудь в этом роде.
Вот как протекал тогда, в январе разговор Кинга с Мэри:
- Ну... я дальняя родственница Дэниела Буна*,- сообщила она.- Моя
девичья фамилия тоже Бун, и я родом из Кентукки.
/* Дэниел Бун (1734-1820) - первопроходец, прославившийся освоением земель в
американских штатах Кентукки и Миссури./
- Отлично! - воскликнул Кинг.- Вы приходитесь ему прапраправнучкой или
кем?
- Да нет, не думаю, чтобы я была столь прямой его наследницей,-
разочаровала она его.- Я никогда не придавала этому особого значения, а
значит, и не докапывалась до истины.
- Но вы же сами сказали, что ваша девичья фамилия Бун...
- Да, но это чистой воды совпадение. Мой отец носил фамилию Бун, не
состоя при этом ни в каком родстве с Дэниелом Буном. Я прихожусь ему
родственницей по материнской линии.
- Если ваш отец носил фамилию Бун и жил в Кентукки, то он просто обязан
так или иначе состоять в родстве с Дэниелом Буном, вам не кажется? - не
унимался Кинг.
- Вовсе не обязательно,- парировала она.- Потому что его отец был
объездчик лошадей из Венгрии по имени Миклош Гёмбёш, которое он затем
заменил на Майкл Бун.
Касательно их возможных наград и почетных званий Мэри отвечала, что,
хотя Рой, безусловно, заслужил их своей самоотверженной работой на
"ДЖЕФФКо", в этой компании не принято присуждать подобного никому, кроме
высших руководителей.
- А военные награды? Ничего такого?..- поинтересовался он.
- Он служил на флоте,- сказала она.- Но не сражался.
Случись Кингу позвонить на три месяца позже и наткнуться на самого Роя
- он, несомненно, услышал бы массу интересного о трагическом героизме,
который тот проявил в ходе испытаний атомной бомбы на тихоокеанском атолле.
- У вас есть дети?- полюбопытствовал Кинг.
- В обычном смысле - нет,- призналась Мэри.- Но я считаю каждого
ученика своим родным ребенком, а Рой активно занимается со скаутами и
считает всех ребят из руководимого им отряда своими сыновьями.
- Как трогательно...- отозвался Кинг.- Я был страшно рад побеседовать с
вами и надеюсь, что вы с мужем получите удовольствие от поездки.
- Я в этом уверена,- ответила она.- И все же мне нужно собраться с
духом, чтобы попросить у директора три недели отпуска в середине семестра.
- Вы сможете по возвращении рассказать своим ученикам столько
удивительного, что он наверняка с радостью согласится вас отпустить,-
выразил надежду Кинг. Сам он никогда не видел воочию Галапагосские острова,
и ему не суждено было их увидеть. Зато, как и Мэри Хепберн, он знал их по
множеству фотографий.
- Ах да!..- воскликнула вдруг Мэри, когда тот уже собирался было
повесить трубку.- Вы спрашивали о наградах, медалях и подобных вещах?..
- Да, а что? - вновь оживился Кинг.
- Мне вскоре предстоит получить одну награду - по крайней мере для меня
это все равно что награда,- сообщила Мэри.- Предполагается, что я ничего не
должна об этом знать, так что не следовало бы и вам этого говорить...
- Я буду нем как рыба,- заверил Кинг.
- Я сама только недавно по чистой случайности об этом узнала,-
продолжала Мэри.- В нынешнем году выпускной класс решил посвятить свой
ежегодник мне. Они дали мне прозвище - я увидела его в посвящении, которое
попалось мне на глаза, когда я пришла в типографию забрать, по просьбе
подруги, объявление о дне рождения ее детей. У нее близнецы - мальчик и
девочка.
- Ага!- вставил Кинг.
- И знаете, какое прозвище дали мне эти молодые люди?
- Нет,- ответил Кинг.
- Воплощение Матери-Природы,- объявила Мэри.
x x x
На Галапагосских островах нет могил. Океан обходится с телами умерших,
как ему заблагорассудится. Но если бы там был воздвигнут надгробный камень в
память о Мэри Хепберн, к нему подошла бы только одна надпись: "Воплощение
Матери-Природы". В чем же состояло ее подобие Матери-Природе? Перед лицом
полной безнадежности, царившей на Санта Росалии, она все-таки желала, чтобы
там рождались человеческие дети. Ничто не в силах было помешать ей делать
все возможное для поддержания непрерывности жизни.
18
Известие о том, что Мэри Хепберн находится в числе шестерых несчастных,
которые все-таки добрались до Гуаякиля, впервые за несколько месяцев
напомнило Бобби Кингу о ее существовании. Он решил, что, вероятно, Рой тоже
там, с нею,- так как, судя по ее словам, они были неразлучной парой - и что
управляющий отеля "Эльдорадо", чьи телексные сообщения час от часу
становились все более горячечными, просто случайно забыл упомянуть его имя.
x x x
Кингу, между прочим, известно было и обо мне - хотя и не по имени.
Он знал, что в ходе строительства корабля убило рабочего.
Однако предавать огласке это известие, которое дало бы суеверным повод
решить, что на борту "Bahia de Darwin" поселился призрак, он стремился не
больше, чем семейство фон Кляйстов - проливать свет на то, что один из его
членов госпитализирован с хореей Хантингтона, а двое других являются на
пятьдесят процентов потенциальными носителями этого недуга.
x x x
Рассказывал ли сам капитан Мэри Хепберн за годы, проведенные ими вместе
на Санта Росалии, что он, может статься, носитель хореи Хантингтона? Он
раскрыл ей эту страшную тайну только по истечении десяти лет их робинзонады,
когда узнал, что та самовольно распорядилась его спермой.
x x x
Из шести постояльцев "Эльдорадо" Кинг был лично знаком лишь с двумя:
*Эндрю Макинтошем и его слепой дочерью Селеной - ну и, само собою, с
Казахом, их собакой. Всякий, кто знал Макинтошей, неизбежно знакомился и с
собакой - хотя, благодаря хирургическому вмешательству и воспитанию, та
стала совершенно обезличенной. Макинтоши были завсегдатаями нескольких
ресторанов, которые прибегали к услугам Кинга, к тому же *Макинтош - правда,
без собаки и дочери - снимался в различных телешоу вместе с некоторыми из
его клиентов. Кинг в обществе Селены и собаки наблюдал эти шоу по студийному
монитору. У него сложилось впечатление, что, когда папочки нет рядом, у
дочки заметно больше проблесков индивидуальности, чем у собаки. Однако
говорить она могла только об отце.
*Эндрю Макинтош явно наслаждался своим участием в телешоу. Он был там
желанным гостем - благодаря своему неистовому темпераменту. Он проповедовал
радость жизни при наличии неограниченных средств на всевозможные траты,
жалел и презирал тех, кто небогат и так далее.
Под воздействием суровой действительности островной жизни на Санта
Росалии у Селены выработается тип личности, совершенно отличный от ее отца,-
прежде чем ей суждено было погрузиться в голубой туннель, ведущий в
загробную жизнь. Она научится также бегло говорить по-японски. В эру больших
мозгов история человеческой жизни могла иметь какой угодно финал.
Взгляните, к примеру, на мою.
x x x
Макинтоши и Хирогуши были, вслед за Роем и Мэри Хепбернами, среди
первых, кто подал заявку на участие в "Естествоиспытательском круизе века".
Случилось это в феврале. Хирогуши, приглашенные *Макинтошем, вынуждены были
путешествовать под чужими именами, чтобы работодатели *3енджи не прознали,
что тот ведет переговоры о сделке с *Макинтошем.
Для Кинга, *3игфрида фон Кляйста и всех, кто был связан с организацией
круиза, чета Хирогуши была ветеринаром Кендзабуро с женой.
Это означает, что ровно половина постояльцев "Эльдорадо" выдавали себя
за кого-то другого. Словно бы в довершение всего этого великомозглого обмана
на левом нагрудном кармане списанной военной формы, в которую была облачена
Мэри Хепберн, еще красовалась фамилия прежнего владельца: Каплан. И когда
они с Джеймсом Уэйтом наконец повстречались в коктейль-баре, он
представился, назвав свое вымышленное имя, она же - свое настоящее, но тем
не менее он упорно называл ее "миссис Каплан", превозносил евреев и так
далее в том же духе.
Позже капитану предстояло женить их на палубе-солярии "Bahia de
Darwin", и она при этом полагала, что стала женой Уилларда флемминга, а он
считал, что взял в жены Мэри Каплан.
Подобного рода путаница совершенно невозможна сегодня, ибо ни у кого
ныне нет ни имени, ни профессии или истории жизни, которую он мог бы
поведать. Все, что теперь имеется у человека, как свидетельство его
репутации,- это запах, который не меняется с рождения и до смерти. Человек -
именно тот, за кого он себя выдает, ни больше, ни меньше. Закон
естественного отбора сделал людей абсолютно честными в этом отношении.
Каждый является в точности тем, кем кажется.
x x x
Когда *Эндрю Макинтош забронировал три отдельных каюты на борту
отправляющегося в первое плавание "Bahia de Darwin", Бобби Кинг имел все
основания чувствовать себя заинтригованным. Ибо у *Макинтоша имелась
собственная яхта, "Ому", размерами почти не уступавшая прогулочному кораблю,
и он мог отправиться на Галапагосы самостоятельно, избежав необходимости
вступать в тесное общение с посторонними и подчиняться распорядку, общему
для всех участников "Естествоиспытательского круиза века". Последние, к
примеру, не имели бы возможности сходить на берег и вести себя там когда и
как им вздумается. Им разрешалось делать это лишь в сопровождении и под
наблюдением гидов, прошедших подготовку у специалистов Дарвиновской
исследовательской станции на острове Санта Крус и имеющих высшее образование
по одной из естественных дисциплин.
Поэтому, встретив однажды вечером, во время обычного своего обхода
ресторанов и клубов, *Макинтоша с дочерью и собакой в компании неизвестной
пары за поздним ужином в месте сбора знаменитостей - "У Элен", Кинг
задержался возле их столика, чтобы сказать, как он польщен их желанием
участвовать в круизе. Ему очень хотелось услышать, чем вызвано это их
желание, чтобы затем использовать высказанные ими соображения для
заманивания других крупных фигур, дающих пищу газетчикам.
Лишь поприветствовав Макинтошей, Кинг осознал, кто были другие двое за
их столом. Он знал обоих достаточно, чтобы заговорить с ними, и так он и
сделал. Женщина оказалась самой обожаемой жительницей планеты, миссис Жаклин
Бувье Кеннеди Онассис, а спутником ее в тот вечер был великолепный танцор
Рудольф Нуриев. Нуриев, бывший гражданин Советского Союза, получил
политическое убежище в Великобритании. Сам я тоже еще был тогда жив:
гражданин США, которому предоставила политическое убежище Швеция.
И обоих нас роднила любовь к танцу.
x x x
Рискуя напомнить *Макинтошу, что тот является владельцем собственной
океанской яхты, Кинг спросил, чем его так привлекла идея совершить
путешествие на "Bahia de Darwin". Хитроумный и начитанный *Макинтош
разразился в ответ речью об ущербе, который наносят Галапагосам своими
бесконтрольными высадками разные эгоистичные невежды. Все это было
почерпнуто им из материала в "Нэшнл джеогрэфик", который он ежемесячно
прочитывал от корки до корки. Журнал утверждал, что для предотвращения
самовольных высадок на острова людей, которые будут творить там что им
взбредет в голову, Эквадору потребуются военно-морские силы, превышающие
размерами весь мировой флот,- так что реальное сохранение хрупких ареалов
возможно лишь при условии, что люди сами научатся себя контролировать.
"Каждый порядочный гражданин планеты,- говорилось в статье,- должен
высаживаться на берег островов только в сопровождении специально
подготовленного гида".
x x x
Во время отшельничества на Санта Росалии у Мэри Хепберн, капитана,
Хисако Хирогуши, Селены Макинтош и остальных не было специально
подготовленного провожатого. И в первые несколько лет своего пребывания там
они устроили для хрупкой местной природы сущий ад.
Лишь в самый последний момент им удалось осознать, что губят они свою
собственную среду обитания и что они не просто туристы.
x x x
Там, в ресторане "У Элен", *Макинтош вызвал у своей зачарованной
аудитории праведный гнев, живописуя, как туристские ботинки крушат
замаскированные гнезда игуан, алчные пальцы грабят кладки олуш и так далее.
Самый душераздирающий эпизод его рассказа о подобных жестокостях, однако,-
позаимствованный опять же из "Нэшнл джеогрэфик" - клеймил тех, кто, ради
удовольствия позировать перед фотоаппаратом, берет на руки детенышей тюленя.
Ибо когда потом детеныша возвращают матери, с горечью повествовал
рассказчик, та не желает больше его кормить, чувствуя исходящий от него
чужой запах.
- Что же происходит с этим милым созданием, удостоившимся ласки со
стороны добросердечного любителя природы? - вопрошал *Макинтош.- Оно гибнет
от голода, и все это ради одного- единственного фотоснимка!
Поэтому на вопрос Бобби Кинга он ответил, что своим участием в
"Естествоиспытательском круизе века" желает подать хороший пример, которому,
надо надеяться, последуют другие.
x x x
Выступление этого человека в роли пламенного ревнителя охраны природы
представляется мне иронией судьбы, учитывая, что многие компании, директором
или крупным акционером которых он являлся, были как раз отъявленными
вредителями, губившими воду, почву или атмосферу. Однако для *Макинтоша,
явившегося на свет Божий неспособным всерьез о чем-либо печься, никакой
иронии в этом не было. Дабы скрыть этот свой врожденный недостаток, он
вынужден был стать большим актером, притворяясь даже перед собой самим,
будто горячо озабочен всем на свете.
x x x
Ранее, не менее убежденно, он дал своей дочери совершенно иное
объяснение того, почему они должны совершить это путешествие на "Bahia de
Darwin", а не на "Ому". Супруги Хирогуши, сказал он, возможно, чувствовали
бы себя на "Ому" пленниками, вынужденные общаться лишь с Макинтошами. Они
могли бы запаниковать в таких условиях, так что *3енджи, глядишь, еще
отказался бы вести переговоры и потребовал высадить их с женой в ближайшем
порту, чтобы поскорей улететь обратно, домой.
Как и множество других патологических личностей, обладавших властью
миллион лет назад, *Макинтош под влиянием внезапного импульса был способен
почти на все, ничего особого при этом не ощущая. Логическое объяснение его
поступков приходило к нему всегда позже, на досуге.
И да будет подобное поведение сочтено сжатой подоплекой той войны, в
которой я имел честь участвовать: войны во Вьетнаме.
19
Как и большинство патологических личностей, *Эндрю Макинтоша никогда
особенно не заботило, говорит он правду или нет,- и потому он обладал
великолепным даром убеждения. В итоге он так воодушевил вдову Онассис и
Рудольфа Нуриева, что те попросили Бобби Кинга предоставить им
дополнительную информацию о "Естествоиспытательском круизе века", которую
тот и направил им на следующее утро с посыльным.
Судьбе было угодно распорядиться так, что в тот самый вечер по учебной
телепрограмме демонстрировался документальный фильм о синелапых олушах, так
что Кинг приложил к материалам записку, в которой рекомендовал, если будет
желание, посмотреть передачу. Птицам этим суждено было впоследствии сыграть
решающую роль в выживании человеческой колонии на Санта Росалии. Не будь они
столь глупы и неспособны осознать опасность, грозящую им со стороны людей,
поселенцы наверняка умерли бы голодной смертью.
x x x
Кульминацией телефильма - как и наиболее ярким моментом лекций об
архипелаге, которые читала Мэри Хепберн в илиумской средней школе, был
рассказ о брачных танцах синелапых олуш. Танцы эти протекали следующим
образом.
Пара этих крупных морских птиц сидела на покрывающей остров застывшей
лаве. Размером они были с бескрылого баклана, с такими же длинными
змеевидными шеями и гарпунообразными клювами. Но летать они не отучились и
потому обладали большими, сильными крыльями. Ноги их и перепончатые лапы
были ярко-синего цвета. Рыбу они ловили, пикируя на нее сверху.
Рыба! Рыба! Рыба!
Обе птицы выглядели одинаково, несмотря на то, что одна из них была
самцом, а другая самкой. Казалось, каждая из них находилась там по своим
делам, нс питая к другой ни малейшего интереса,- хотя в действительности
никаких особых дел на лавовой поверхности острова у них быть не могло,
поскольку насекомыми или растениями олуши не питаются. Материалы для
строительства гнезда им тоже искать не приходилось, так как настолько далеко
игра их еще не зашла.
Самец вдруг перестал заниматься тем, чем занимался,- а именно ничем. Он
заметил самку. Отвернулся, вновь посмотрел в ее сторону, сидя при этом все
на том же месте и не издавая ни звука. Птицы эти не безголосы, но и самец, и
самка на всем протяжении танца хранят молчание.
Самка крутила головой туда-сюда, покуда взгляд ее не встретился с
глазами самца. Расстояние между ними было не меньше пяти метров.
В этом месте Мэри, показывая фильм ученикам, обычно произносила от лица
самки: "Чего этому типу может быть от меня нужно? Нет, в самом деле?! Какая
дикость!"
Самец задрал одну ярко-синюю лапу и вытянул ее, держа в воздухе, словно
бумажный веер.
Мэри Хепберн, опять играя роль самки, при этом говорила: "А это еще
что. такое? Тоже мне, чудо света! Он что, считает, что только у него на всем
острове синие лапы?"
Самец опустил лапу и поднял другую, приблизившись на шаг к самке. Потом
снова продемонстрировал ей первую, потом опять вторую, глядя ей прямо в
глаза.
Мэри произносила за самку: "Пора мне отсюда убираться". Однако сделать
это самка не спешила. Словно приклеенная к лаве, она наблюдала, как самец
поочередно показывает ей свои лапы и подходит все ближе.
Теперь уже самка задирала свою синюю лапу - на что Мэри замечала:
"Думаешь, только у тебя такие красивые лапы? Если уж тебе хочется увидеть
по-настоящему красивую лапу, взгляни-ка вот на эту. У меня и вторая такая
есть!"
Самка опустила лапу и подняла другую, на шаг приблизившись к самцу.
Тут Мэри обычно умолкала и больше уже не вставляла шутливых
комментариев в духе человеческих отношений. Птицы вольны были вести дальше
свое шоу самостоятельно. Все так же серьезно и чинно сближаясь, не ускоряя и
не замедляя шага, они наконец упирались грудь в грудь.
Ученики Илуимской средней школы не ожидали увидеть совокупление птиц.
фильм был так хорошо всем известен - ибо Мэри из года в год показывала его в
классе в начале мая, в ознаменование начала весеннего сезона,- что каждый
ученик знал, что саму сцену совокупления им не покажут.
Тем не менее то, что делали две птицы перед объективом, все равно
выглядело в высшей степени эротично. Сойдясь грудь в грудь, они распрямляли
свои гибкие шеи, устремляя их вверх, точно древки знамен, откидывали головы
назад как можно сильнее, плотно прижимаясь друг к другу шеей и горлом. Так
что тепер...
