Герберт Уэллс. Первые люди на Луне
страница №6
...колений ослов. Я вспоминал и исследовалего школьные дни, его юность и первую любовь так же, как исследуют жизнь
муравья в песке... Боюсь, что какая-то доля этого презрения сохранилась во
мне и по сей день, и сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь вернулся к махровому
самодовольству прежних лет. Но в то время это меня нисколько не мучило,
потому что я был совершенно убежден, что я не Бедфорд и вообще никто, что я
только дух, парящий в молчаливом, невозмутимом пространстве. Что мне за дело
до какого-то Бедфорда и его пороков? Я не отвечаю за него.
Сначала я боролся с этим забавным заблуждением. Я старался вызвать
разные воспоминания, яркие картины, неясные или острые эмоции; я думал, что
если снова вспыхнет хоть искра какого-нибудь сильного чувства, то это
состояние растущего отчуждения прекратится. Но я не мог ничего поделать. Вот
он, Бедфорд, в шляпе, сдвинутой на затылок, с развевающимися фалдами
сюртука, он бежит вниз по Ченсери-Лейн на свой публичный экзамен. Я видел,
как он толчется в толпе сверстников, шутит, здоровается с товарищами.
Неужели это я? Я видел Бедфорда в тот же вечер в гостиной какой-то дамы:
испачканная шляпа его лежала на столе, а сам он почему-то плакал. Неужели и
это я? Я видел, что он часто бывает с этой дамой, видел их отношения, их
чувства, но оба казались мне посторонними... Я видел, как он спешит в Лимпн,
чтобы сочинять на досуге пьесу, как он знакомится с Кейвором и, засучив
рукава, трудится над шаром; видел, как он уходит в Кентербери из страха
перед полетом. Неужели это все я? Я не верил этому.
Я все считал, что это галлюцинация, вызванная одиночеством и тем, что я
потерял всякий вес и чувство сопротивления. Я старался вернуть себе это
чувство, ударяясь о шар, щипал себя и стискивал руки. Я даже зажег свет,
схватил порванный листок газеты "Lloyd's News" и снова прочел убедительные
подлинные объявления о велосипеде, о джентльмене с частными средствами и о
бедствующей леди, продающей фамильные вилки и ножи. "Все они, без сомнения,
существуют, - говорил я себе. - Вот твой мир, ты Бедфорд и возвращаешься,
чтобы до конца дней жить среди себе подобных". Но сомнение не исчезало, и
какой-то внутренний голос продолжал доказывать: "Это не ты читаешь, это
Бедфорд, а ты ведь не Бедфорд, правда? В этом-то и вся ошибка".
- Проклятие! - выругался я. - Если я не Бедфорд, то кто же я?
Но на этот вопрос я не мог найти никакого ответа, хотя в моем мозгу
проносились самые фантастические мысли, странные догадки, похожие на
отдаленные тени...
Представьте, мне даже казалось, что я нахожусь не только вне нашего
мира, но и вне всех миров, вне пространства и времени и что бедный Бедфорд -
всего лишь щель, сквозь которую я гляжу на жизнь.
Бедфорд! Как я ни отрекался от него, все же я был с ним связан и знал,
что где бы и кем бы я ни был, я неизменно буду жить его желаниями, его
радостями и печалями до конца его жизни. А что будет потом, когда он умрет?
Но довольно об этой замечательной фазе моих переживаний.
Я рассказываю об этом просто для того, чтобы показать, как
изолированность и удаление человека от Земли влияют не только на функции и
чувствования его физических органов, но и на сознание, порождая странные и
неожиданные отклонения. Во время этого межпланетного путешествия я был
охвачен подобными странными мыслями и, точно мрачный мегаломаньяк, висел,
равнодушный и одинокий, среди звезд и планет мировой пустыни. И бесконечно
мелким и тривиальным казался мне не только тот мир, к которому я
возвращался, но и освещенные голубоватым светом пещеры селенитов, их
шлемоподобные головы, их гигантские и чудесные машины и судьба заброшенного
на Луну беспомощного Кейвора.
И все это продолжалось до тех пор, пока я не почувствовал на себе силу
притяжения Земли, снова вовлекавшего меня в ту жизнь, которая остается
единственно реальной для людей. Тут я все яснее и яснее стал ощущать, что я
не кто иной, как Бедфорд, и после удивительных приключений возвращаюсь в наш
мир, к жизни, с которой чуть было не расстался на пути назад. Я стал думать
о том, как спуститься на Землю.
21. МИСТЕР БЕДФОРД В ЛИТЛСТОУНЕ
Линия моего полета была почти параллельна поверхности Земли, когда я
попал в верхние слои атмосферы. Температура в шаре начала подниматься. Я
знал, что мне надо скорее спускаться. Глубоко подо мной, в темнеющем
сумраке, простиралась обширная гладь океана. Я открыл все окна и падал,
переходя из солнечного света в вечер, из вечера в ночь. Все обширнее и
обширнее становилась Земля, поглощая звезды, и облачная звездная вуаль
постепенно окутывала меня. Наконец Земля уже не казалась шаром, а стала
плоскостью и потом - впадиной. Это была уже не планета на небе, а мир
человека. Я закрыл все шторы, кроме окна, направленного к Земле, и стал
падать с ослабевающей скоростью. Водная ширь приблизилась настолько, что я
различал уже темный блеск волн, вздымавшихся мне навстречу. Шар очень
нагрелся. Я закрыл последнюю светлую полосу окна и сидел, хмурясь и кусая
пальцы, в ожидании столкновения.
Шар с громким плеском ударился о воду - брызги взлетели на десятки
футов. После удара я открыл шторы из кейворита. Я спускался все медленнее и
медленнее, затем почувствовал, что шар давит мне снизу на ноги, летит вверх,
как пузырь. Я, как поплавок, качался на волнах, и мое путешествие в мировом
пространстве окончилось.
Ночь была темная и мрачная. Две огненные булавочные головки вдали
указывали, что идет судно; ближе то вспыхивало, то гасло красное пламя. Если
бы в моей лампе не истощился запас электричества, я бы зажег свет. Несмотря
на страшную усталость, я был лихорадочно возбужден, полон надежд и радовался
окончанию полета.
Потом несколько успокоился и сел, положив руки на колени и глядя на
отдаленный огонь. Он все качался вверх и вниз, вверх и вниз. Мое возбуждение
прошло. Я понял, что по крайней мере еще одну ночь придется провести в шаре.
Я чувствовал себя разбитым и усталым. Наконец я уснул.
Меня разбудил изменившийся ритм движения. Я взглянул в стекло и увидел,
что шар сел на мель на большой песчаной косе. Вдали виднелись дома и
деревья, а над морем, между небом и водой, висел туманный изогнутый силуэт
судна.
Я встал и пошатнулся. Главное, поскорее выбраться из шара. Люк
находился наверху, и я стал отвинчивать крышку. Наконец мне удалось открыть
люк. Воздух со свистом ворвался внутрь, как некогда он вырвался наружу. Но
на этот раз я уже не стал ждать, пока уравняется давление. Еще мгновение - и
руки ощутили тяжесть отвинченной крышки, и надо мной широко-широко
раскинулось родимое земное небо.
Воздух с такой силой ударил в грудь, что у меня перехватило дыхание. Я
выпустил из рук винт от стеклянной крышки, вскрикнул, схватился за грудь
руками и присел. Сначала было больно. Потом одышка прошла, и я стал глубоко
вдыхать воздух. Наконец я снова поднялся и начал двигаться.
Я попытался высунуть голову в люк, но шар накренился набок. Голову вниз
словно потянуло, и я быстро откинулся назад, чтобы не упасть лицом в воду.
Пыхтя и извиваясь, я наконец вылез через люк на песок, на который набегали
волны.
Я не пытался встать. Мне казалось, что все тело внезапно налилось
свинцом. С прекращением действия кейворита мать Земля наложила на меня свою
руку. Я сидел, не обращая внимания на воду, заливавшую мне ноги.
В сером, сумрачном рассвете тускло блестели длинные зеленоватые полосы.
Невдалеке стояло на якоре судно - бледный силуэт с желтым огоньком. В песок
мерно ударяли мелкие, длинные волны. Направо берег изгибался - там высился
каменистый риф с лачугами, маяк, бакен и мыс. За рифом тянулся пляж,
поблескивавший лужами и приблизительно на расстоянии мили заканчивающийся
низким берегом, поросшим кустарником. На северо-востоке виднелся какой-то
уединенный морской курорт: высокие жилые дома грязными пятнами выделялись на
горизонте, рядом с ними все кругом казалось совсем плоским. Я не мог понять,
каким чудакам могло прийти в голову воздвигнуть эти вытянутые кубики на
таком голом месте.
Они напоминали Брайтон, перенесенный в пустыню. Я долго сидел,
позевывая и растирая лицо. Я попытался встать. Я словно поднимал тяжесть.
Наконец встал.
Посмотрел на дома вдали. В первый раз после нашей голодовки в кратере я
подумал о земной пище. "Копченая свинина, - пробормотал я, - яйца! Хороший
поджаренный хлеб и хороший кофе!.. Каким образом, черт побери, я доставлю
все это в Лимпн?" Интересно, где я нахожусь. Во всяком случае, это какой-то
восточный берег, когда я падал, мне померещились очертания Европы.
Я услышал шаги по отмели. Какой-то маленький круглолицый, добродушный
человек в фланелевом костюме с простыней на плече и купальным костюмом в
руках появился на пляже. Значит, я нахожусь в Англии. Он очень внимательно
посмотрел на шар и на меня, затем подошел ближе. Ведь я походил на дикаря -
весь грязный, заросший волосами. Но в тот момент я не думал об этом. Он
остановился шагах в двадцати от меня.
- Здорово, земляк! - неуверенно окликнул он меня.
- Здравствуйте! - ответил я.
Ободренный моим ответом, он подошел еще ближе.
- Что это за штука? - спросил он.
- Не можете ли вы мне сказать, где я нахожусь? - спросил я.
- Это Литлстоун, - ответил он, указывая на дома. - А это Дандженес! Вы
только что высадились? Что это за штука? Машина?
- Да.
- Вы приплыли к берегу? Наверное, потерпели кораблекрушение? В чем
дело?
Я быстро соображал, стараясь определить на вид, что это за человек.
- Господи! - воскликнул он. - Ну и досталось вам! Я-то думал... Ну...
Куда вас отнесло? Это что, вроде спасательной шлюпки?
Я решил придерживаться этой версии и, ничего не отрицая, сделал
несколько неопределенных замечаний.
- Я нуждаюсь в помощи, - сказал я хрипло. - Мне необходимо доставить на
берег некоторые вещи, которые я не могу оставить здесь.
Я заметил трех других добродушных молодых людей с полотенцами, в
спортивных костюмах и соломенных шляпах. По-видимому, это были первые
утренние купальщики из Литлстоуна.
- Помощи? - сказал молодой человек. - Охотно!
Он приготовился действовать.
- Что вы хотите?
Он обернулся и замахал руками. Трое молодых людей ускорили шаги. Через
минуту они были около меня и стали забрасывать меня вопросами, на которые я
не особенно охотно отвечал.
- После, после! - говорил я. - Я смертельно устал. Я весь в лохмотьях.
- Поднимитесь в отель, - сказал маленький человек. - Мы присмотрим за
этой штукой.
- Не могу, - сказал я. - В этом шаре находятся два толстых бруска
золота.
Они недоверчиво переглянулись и посмотрели на меня с любопытством. Я
подошел к шару, наклонился, влез внутрь, и вскоре у них в руках очутились
ломы селенитов и сломанная золотая цепь... Если бы не усталость, я бы
расхохотался, глядя на них. Они походили на котят около жука. Они не знали,
что с этим делать. Маленький толстяк наклонился, поднял за конец один лом и
со вздохом опустил. Все сделали то же самое.
- Это либо свинец, либо золото! - предположил один из них.
- Скорей золото! - сказал другой.
- Несомненно, золото, - подтвердил третий.
Все посмотрели на меня, а потом на судно, стоявшее на якоре.
- Несомненно! - воскликнул маленький человек. - Но где вы его достали?
Я был слишком утомлен, чтобы лгать.
- Я достал его на Луне.
Они переглянулись с изумлением.
- Послушайте! - сказал я. - Я не стану теперь ничего доказывать.
Помогите мне перетащить эти слитки в отель. С передышками двое из вас смогут
перенести один лом, а я поволоку цепь. Когда я немного поем, я все расскажу.
- А как же быть с этой штукой?
- Она не испортится и здесь, - сказал я. - Ничего, черт побери! Пусть
лежит тут. Когда начнется прилив, она поплывет.
Потрясенные молодые люди послушно подняли мои сокровища на плечи, и я,
чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, повел всю процессию по направлению к
видневшемуся вдали приморскому бульвару. На полпути на помощь подбежали две
маленькие девочки с лопатами и худощавый, громко сопевший мальчик. Кажется,
он вез велосипед и сопровождал нас справа на расстоянии двухсот ярдов или
около того; вскоре это ему надоело, он сел на свой велосипед и покатил по
гладкому песку по направлению к шару.
Я оглянулся ему вслед.
- Он не тронет шар, - сказал коренастый молодой человек, успокаивая
меня, и я охотно дал себя успокоить.
Утро было хмурое, и сначала на душе тоже было пасмурно; но скоро Солнце
прорезало серые облака горизонта и залило блеском свинцовое море. Я
почувствовал себя бодрей. Вместе со светом Солнца появилось сознание
огромной важности всего, что я сделал и что мне еще предстоит сделать. Я
громко рассмеялся, когда передовой зашатался под тяжестью моего золота. Вот
изумится весь мир, когда я займу в нем подобающее место!
Если бы я не был так утомлен, то меня очень позабавил бы хозяин
литлстоунского отеля: он стал метаться, не зная, как согласить золото и
почтенных носильщиков с моей оборванной и грязной одеждой. Но в конце концов
я очутился в настоящей земной ванной комнате с теплой водой для умывания, в
новой одежде, правда, очень тесной, но, во всяком случае, чистой, одолженной
мне маленьким толстяком. Он дал мне, кроме того, бритву, но я не решался
коснуться своей густой и щетинистой бороды.
Я сел за английский завтрак и ел не торопясь, с аппетитом - хроническим
многонедельным аппетитом. Затем я собрался отвечать на вопросы моих четырех
молодых людей и рассказал им всю правду.
- Хорошо, - сказал я, - так как вы настаиваете, то я скажу вам, что
добыл это золото на Луне.
- На Луне?
- Да, на Луне, там, в небесах.
- Что вы хотите этим сказать?
- То, что вы слышите, черт побери!
- Что вы только что вернулись с Луны?
- Вот именно! Через космическое пространство - в этом шаре.
При этих словах я сунул в рот добрый кусок яичницы.
И тут же решил при втором полете на Луну захватить с собой ящик яиц.
Я ясно видел, что они не верили ни одному моему слову, но, очевидно,
считали меня чрезвычайно респектабельным лжецом. Они переглянулись, а потом
уставились мне в рот. Они, видно, надеялись раскусить меня, глядя, как я
солю яйца, и придавали особое значение тому, что я ем яйца с перцем. Золотые
слитки странной формы, под тяжестью которых у них сгибались колени,
гипнотизировали их. Они лежали предо мною, эти слитки, стоившие много тысяч
фунтов, и их так же невозможно было украсть, как дом или участок земли.
Когда я взглянул на полные ожидания лица, склонившиеся над моей чашкой кофе,
я понял, сколько подробных объяснений я должен дать, чтобы мне поверили.
- Вы, конечно, не серьезно... - начал было самый молодой таким тоном,
точно он обращался к упрямому ребенку.
- Будьте любезны, передайте мне гренки, - перебил я и заставил его
замолчать.
- Но послушайте! - подхватил другой. - Мы не можем поверить вам.
- Но так что же! - сказал я, пожав плечами.
- Он не хочет рассказывать, - сказал младший в сторону и с подчеркнутой
непринужденностью спросил: - Вы ничего не имеете против, если я закурю?
Я любезно кивнул головой и продолжал завтракать. Двое из них отошли от
стола и стали у дальнего окна, тихо переговариваясь. Вдруг я вспомнил.
- Прилив кончается? - спросил я.
Наступила пауза. Они колебались, кому из них ответить на мой вопрос.
- Скоро отлив, - сказал толстяк.
- Ладно, - сказал я, - он не уплывет далеко.
Я начал третью порцию яичницы и обратился к ним с маленькой речью.
- Послушайте! - сказал я. - Прошу вас. Не воображайте, пожалуйста, что
я сумасшедший и рассказываю вам всякие небылицы. Я принужден быть очень
кратким и сдержанным. Я отлично понимаю, что это может показаться очень
странным и невероятным. Могу вас уверить, что вы живете в замечательное
время. Но я не могу пока объяснить вам все: это невозможно! Даю честное
слово, что я явился с Луны, и это все, что я могу открыть вам... И все же я
чрезвычайно обязан вам, чрезвычайно! Надеюсь, что мое обхождение не
показалось вам оскорбительным.
- Нисколько! - сказал приветливо самый молодой. - Мы отлично
понимаем...
И, глядя на меня в упор, он откинул назад свое кресло с такой силой,
что оно чуть не опрокинулось.
- Вовсе нет, - подтвердил толстый молодой человек. - Пожалуйста, не
подумайте!
Все встали, закурили, начали прогуливаться взад и вперед и всячески
старались подчеркнуть свое дружелюбие, доверие и полное отсутствие
назойливого любопытства.
- Я пойду все-таки посмотрю на судно, - сказал вполголоса один из них.
Если бы не любопытство, то они все ушли бы и оставили меня одного. Я
продолжал спокойно есть яичницу.
- Погода замечательная, не правда ли? - заметил толстяк. - Не помню
такого лета...
Его прервал оглушительный треск. Словно взлетела огромная ракета!
Где-то зазвенело разбитое стекло.
- Что такое? - спросил я.
- Неужели?.. - вскрикнул толстячок и подбежал к угловому окну.
Все кинулись к окнам. Я один сидел и смотрел на них.
Потом вскочил, отшвырнул яичницу и тоже подбежал к окну.
Я начал догадываться.
- Ничего не видно! - воскликнул толстяк, бросаясь к двери.
- Это все тот мальчишка! - крикнул я хриплым от бешенства голосом. -
Проклятый мальчишка!
Повернувшись, я оттолкнул официанта (он в этот момент нес мне какое-то
новое блюдо), стремительно бросился из комнаты вниз и выскочил на эспланаду
перед отелем.
Спокойное море покрылось зыбью, и на том месте, где раньше лежал шар,
вода клокотала, как в кильватере судна. Вверху клубилось что-то вроде
облачка дыма, и трое или четверо зевак на набережной с недоумением глядели
вверх по направлению неожиданного взрыва. И больше ничего! Чистильщики
сапог, швейцар и четверо молодых людей в своих фланелевых костюмах выбежали
вслед за мной. Из окон и дверей раздавались крики, и отовсюду, разинув рот,
стали сбегаться встревоженные люди.
Я был слишком взволнован этим новым событием, чтобы обращать внимание
на публику.
Сначала я был так ошеломлен, что даже не понял, что произошло
непоправимое несчастье, - ошеломлен, как человек, оглушенный внезапным
ударом. Только потом начинает он испытывать боль от раны...
Какое несчастье!
У меня было ощущение, точно меня обдали кипятком. Колени подкосились. Я
понял весь ужас того, что случилось. Этот проклятый мальчишка улетел в
небеса. А я навсегда остался здесь. Золото в столовой - единственное мое
богатство на Земле. Сколько это будет денег? Какое огромное, непоправимое
несчастье!..
- Ну... - раздался сзади голос маленького толстяка. - Ну, уж знаете...
Вокруг собралось около двадцати или тридцати человек, самозваных судей,
которые буквально осадили меня и бомбардировали нелепыми вопросами. Я
вертелся волчком, но все смотрели на меня подозрительно. Я не мог выдержать
их презрительные взгляды.
- Не могу! - простонал я. - Говорю вам, что не могу. Я и сам не знаю!
Думайте, что хотите, и черт с вами.
Я судорожно размахивал руками. Они отступили на шаг, как будто я
угрожал им. Я стрелой промчался сквозь толпу, ворвался в столовую отеля и
стал отчаянно звонить. Потом набросился на прибежавшего официанта.
- Послушайте, вы! - крикнул я. - Найдите помощника и немедленно
перетащите эти брусья в мою комнату.
Он не понял меня, и я в бешенстве стал на него кричать. Тут появились
какой-то перепуганный старичок в зеленом переднике и двое молодых людей в
фланелевых костюмах. Я бросился к ним и заставил помочь мне. Как только
золото перенесли в мою комнату, я почувствовал себя хозяином положения.
- А теперь убирайтесь вон! - крикнул я. - Вон, если не хотите видеть
перед собой человека, сошедшего с ума!
Официант замешкался в дверях, я схватил его за плечи и вытолкал из
комнаты. А затем запер дверь, сорвал с себя платье маленького толстяка,
побросал его куда попало и кинулся на постель. Долго я лежал, задыхаясь от
злобы, дрожа от холода и проклиная все на свете.
Наконец я несколько успокоился, встал и позвонил пучеглазому
коридорному. Когда он явился, я потребовал фланелевую ночную рубашку, виски
и хороших сигар. И несколько раз в нетерпении хватался за звонок, прежде чем
мне подали то, что я просил. После этого я снова запер дверь на замок и стал
обдумывать свое положение.
Итак, наш великий эксперимент закончился крахом. Мы потерпели
поражение, и теперь я один остался в живых. Крушение было полное, произошло
непоправимое несчастье. Мне ничего больше не оставалось, как спасаться
самому, насколько это возможно при такой катастрофе. От одного удара
вдребезги разлетелись все планы возвращения на Луну и восстановления секрета
кейворита. Мое решение вернуться, наполнить шар золотом, произвести затем
анализ кейворита и заново открыть великую тайну, - а может быть, и отыскать
тело Кейвора - было теперь неосуществимо.
Я один остался в живых, и это было все.
Отдых в постели чудесно помог мне в моем критическом положении - это
была блестящая мысль. В противном случае я либо повредился бы в уме, либо
совершил какой-нибудь роковой, необдуманный поступок. Здесь же, в запертой
комнате, наедине со своими мыслями я мог все обдумать и спокойно принять
решение.
Мне было совершенно ясно, что случилось с мальчиком. Он, конечно, влез
в шар, стал трогать кнопки, закрыл нечаянно кейворитные заслонки и улетел.
Он, безусловно, не смог завинтить крышку люка, но если даже и сделал это, то
за его возвращение был всего один шанс из тысячи. Очевидно, он вместе с
тюками будет притянут к центру шара и останется там; тем самым он выйдет из
сферы влияния земного мира, хотя, может быть, им заинтересуются обитатели
какой-нибудь отдаленной части мирового пространства. В этом я был убежден.
Что же касается моей ответственности в этом деле, то чем более я размышлял,
тем яснее мне становилось, что, пока я буду молчать, мне нечего тревожиться.
Если бы ко мне явились опечаленные родители с требованием возвратить им
погибшего сына, я бы потребовал от них обратно мой шар или же с недоумением
спросил, что они имеют в виду. Сначала мне все виделись плачущие родители,
полицейские и прочие осложнения, но потом я понял, что надо только держать
язык за зубами - и ничего не будет. И действительно, чем дольше я лежал,
курил и думал, тем очевиднее становилась для меня мудрость политики молчания
и непроницаемости.
Каждый британский гражданин имеет право - если только он не причиняет
никому вреда и ведет себя пристойно - появляться без предупреждения где ему
угодно в рваном и грязном платье и иметь при себе любой запас золота в
слитках. Никто не смеет препятствовать ему или брать под стражу. Я наконец
сформулировал это самому себе и повторял эту формулу как какую-то личную
великую хартию, обеспечивающую мою свободу.
Придя к такому заключению, я принялся в этом свете рассматривать
обстоятельства, о которых раньше и думать не смел, а именно - свое прежнее
банкротство. Теперь, спокойно поразмыслив на досуге, я пришел к выводу, что
если временно скрыться под чужим именем и сохранить отросшую за два месяца
бороду, то вряд ли я рискую подвергнуться атаке назойливого кредитора, о
котором я уже упоминал. А затем начнем действовать разумно и планомерно. Все
это, без сомнения, не очень-то красиво и даже мелко, но что мне оставалось
делать?
Как бы то ни было, я решил действовать быстро и энергично и держать нос
по ветру.
Я приказал принести письменные принадлежности и написал письмо в
Нью-Ромнейский банк, самый ближайший, по указанию коридорного, в котором
сообщал директору, что я хочу открыть у него текущий счет, и просил прислать
двух доверенных лиц, снабженных соответствующими документами и каретой с
хорошей лошадью, чтобы перевезти несколько сот фунтов золота. Я подписал
письмо фамилией Блейк, которая показалась мне весьма почтенной. Затем я
достал фолькстонскую адресную книгу, выписал оттуда адрес портного и
попросил его послать ко мне закройщика снять мерку на суконный костюм; затем
заказал чемодан, несессер, желтые ботинки, рубашки, шляпы и так далее; от
часового мастера я выписал себе часы. Отослав письма, я заказал самый лучший
завтрак, какой только можно было получить в гостинице. После завтрака я
закурил сигару, сохраняя полное хладнокровие и спокойствие, и мирно отдыхал,
пока, согласно моему распоряжению, из банка не явились два клерка, которые
взвесили и забрали мое золото, после чего я, накрывшись одеялом с головой,
улегся спать.
Улегся спать. Без сомнения, это слишком прозаическое занятие для
первого человека, только что побывавшего на Луне, и, вероятно, молодой
впечатлительный читатель найдет мое поведение предосудительным. Но я страшно
устал и переволновался, и, черт побери, что мне оставалось делать? Все равно
никто не поверил бы мне, если бы я вздумал рассказывать свою историю: это
только привело бы к новым неприятностям. Я улегся спать. И, выспавшись,
готов был смело встретить любые невзгоды, как делал всегда, с юных лет. Я
отправился в Италию и здесь пишу эту историю. Если свет откажется поверить в
ее правдивость, пусть считает, что это вымысел. Что мне за дело!
А теперь, когда я рассказал вам все, я спрашиваю себя: неужели наше
приключение окончено и навсегда забыто? Все думают, что Кейвор был
неудачливый и не весьма блестящий изобретатель, который во время своих
опытов в Лимпне взорвал дом и себя самого; удар же от моего спуска в
Литлстоуне считают результатом опытов с взрывчатыми веществами в одном
правительственном учреждении в Лидде, в двух милях от курорта. Должен
сознаться, что я не признал своего участия в исчезновении мастера Томми
Симонса - так звался мальчишка. Это могло поставить меня в затруднительное
положение. Мое появление на набережной Литлстоуна в изодранном костюме, с
двумя брусками несомненного золота объясняют по-разному, но меня это мало
интересует. Говорят, что я нарочно все так запутал, чтобы избежать
расспросов о том, откуда я добыл золото. Хотел бы я видеть человека, который
способен был бы изобрести рассказ более связный, чем мой. Они принимают это
за вымысел - ну и пусть!
Я рассказал свою историю и думаю, что мне пора вернуться к земным
делам. Даже тому, кто побывал на Луне, все же нужно добывать средства к
существованию. Поэтому-то здесь, в Амальфи, я снова взялся за сценарии той
самой драмы, которую писал до моей встречи с Кейвором, и пытаюсь ввести свою
жизнь в прежнее русло. Должен признаться, что, когда в комнату падает лунный
свет, мне трудно сосредоточиться на моей пьесе. Сейчас полнолуние, и прошлой
ночью я долго стоял на балконе и глядел на сияющую бездну, в которой скрыто
столько тайн. Представьте только! Столы и стулья, рамы и брусья из чистого
золота! Черт побери! Если бы только снова наткнуться на этот кейворит! Но
такое не случается в жизни дважды. Здесь мне живется немного лучше, чем в
Лимпне, - только и всего. А Кейвор совершил самоубийство таким утонченным
способом, к какому не прибегал еще ни один человек. Так кончается эта
история, похожая на сон. Она плохо вяжется с нашей жизнью, с обычными
представлениями - взять хотя бы эти прыжки, еду, дыхание, невесомость, - и
действительно бывают минуты, когда, несмотря на золото с Луны, я готов
поверить, что все это было только сном...
22. НЕВЕРОЯТНОЕ СООБЩЕНИЕ МИСТЕРА ЮЛИУСА ВЕНДИДЖИ
Когда я кончил свой рассказ о возвращении на Землю, в Литлстоуне, я
написал: "Конец", подвел черту и отложил перо, вполне уверенный, что вся
история о первых людях на Луне закончена. На этом я не остановился, но
передал свою рукопись в руки литературного агента, позволил ему продать ее,
видел, как большая часть ее появилась в "Стренд мэгэзин", и сел за работу
над начатой в Лимпне пьесой, как вдруг оказалось, что это еще не конец.
Следуя за мной из Амальфи в Алжир, меня догнало (с тех пор прошло уже почти
шесть месяцев) одно из самых невероятных сообщений, какие я когда-либо
получал. Меня известили, что мистер Юлиус Вендиджи, голландский электрик,
который в надежде открыть способ сообщения с Марсом производил опыты при
помощи аппарата, вроде употребляемого мистером Тесла в Америке, день за днем
получал странные отрывочные послания на английском языке, бесспорно,
исходившие от мистера Кейвора на Луне.
Сначала я принял это за шутку какого-нибудь досужего читателя моей
рукописи. Я написал мистеру Вендиджи в шутливом тоне, но он ответил так, что
все мои подозрения рассеялись, и я, взволнованный, поспешил из Алжира в
маленькую обсерваторию в Сент-Готарде, где он работал. После его рассказа и
его опытов и в особенности после того, как он при мне получил послание
мистера Кейвора, я уже не сомневался более. Я сразу решил принять его
предложение остаться при обсерватории, чтобы помочь ему в приеме ежедневных
сообщений с Луны и постараться вместе с ним послать наш ответ на Луну.
Оказалось, Кейвор был не только жив, но и находился на свободе в
поразительном государстве этих людей-муравьев, в голубоватом сумраке лунных
пещер. Он стал немного прихрамывать, но, в общем, был совершенно здоров,
более здоров, по его словам, чем раньше, на Земле. Он перенес лихорадку, но
она не оставила никаких последствий. Любопытно, что он был убежден, что я
либо замерз в лунном кратере, либо погиб в межпланетном пространстве.
Мистер Вендиджи стал получать сигналы Кейвора в то время, когда был
занят совершенно другими исследованиями. Читатель, конечно, помнит, какой
интерес в начале нового столетия вызвало заявление мистера Никола Тесла,
знаменитого американского электрика, о том, что он получил послание с Марса.
Его заявление обратило внимание на давно известный всему ученому миру факт,
что из какого-то неизвестного источника в мировом пространстве до Земли
постоянно доходят электромагнитные волны, подобные волнам, употребляемым
синьором Маркони в беспроволочном телеграфе. Кроме мистера Тесла,
значительное число других изобретателей занялось усовершенствованием
аппарата для приема и записи этих колебаний, хотя очень немногие зашли так
далеко, чтобы признать их сигналами, идущими от передатчика, находящегося
вне Земли. Однако к этим немногим мы должны причислить и мистера Вендиджи. С
1898 года он почти всецело посвятил себя этому предмету и, располагая
большими средствами, построил на склонах Монте-Розы обсерваторию,
приспособленную во всех отношениях для таких наблюдений.
Должен признаться, мои научные познания невелики, но, насколько они
дают мне право судить, придуманные мистером Вендиджи способы приема и
передачи электромагнитных возмущений в мировом пространстве очень
оригинальны и остроумны. Благодаря счастливому стечению обстоятельств
аппарат этот был пущен в ход месяца за два до того, как Кейвор сделал первую
попытку связаться с Землей. Таким образом, мы с самого начала получили целый
ряд его сообщений. К несчастью, однако, это только обрывки, а самые важные
открытия, которые он мог бы сообщить человечеству, - инструкции относительно
изготовления кейворита, если только он сообщил об этом, - пропали в мировом
пространстве. Нам так и не удалось ответить Кейвору. Поэтому он не знает,
что мы приняли из его сообщений, не знает вообще, что нам известно о его
усилиях войти в сношения с Землей. А его настойчивость - он отправил
восемнадцать подробных описаний лунной жизни, но, к сожалению, мы их целиком
не получили - свидетельствует, что он не утратил интереса к родной планете и
после двухгодичного пребывания на Луне.
Можете представить, как удивился мистер Вендиджи, когда его приемный
аппарат для электромагнитных волн отметил английскую речь Кейвора. Мистер
Вендиджи ничего не знал о нашем безумном путешествии на Луну - и вдруг
сообщение на английском языке из межпланетного пространства!
Читатель хорошо поймет, при каких условиях отправлялись эти послания.
Где-нибудь на Луне Кейвору удалось, очевидно, получить доступ к
электрической аппаратуре, и он секретно установил передатчик типа Маркони.
Он имел возможность использовать свой прибор через неравные промежутки
времени, иногда в течение получаса или около того, иногда же в течение трех
или четырех часов в один прием. Он передавал свои послания на Землю, не
принимая во внимание тот факт, что относительное положение Луны и земной
поверхности постоянно изменяется. Вследствие этого обстоятельства, а также
несовершенства наших приемников сообщения получались очень отрывочными,
иногда вовсе неразборчивыми; они неожиданно затухали, и мы с досадой часто
тщетно ломали над ними голову. К тому же Кейвор не был специалистом в этом
деле: то ли он позабыл, то ли не знал общеупотребительного кода и поэтому, в
особенности когда утомлялся, путал слова и ошибался самым курьезным образом.
В общем, мы, по всей вероятности, потеряли добрую половину его
сообщений, а многие дошли до нас в отрывочном, искаженном виде. Поэтому в
кратком рассказе, который следует за этой главой, читатель встретит пробелы
и недомолвки. Мы с мистером Вендиджи работаем сейчас над полным
комментированным изданием отчета Кейвора, который надеемся опубликовать
вместе с подробным описанием аппаратуры; первый том издания выйдет в январе
следующего года. Это будет полный научный отчет, настоящий же мой рассказ -
только популярное изложение. Но в этом изложении дается необходимое
дополнение к рассказанной мной истории и в общих чертах изображается
устройство другого мира, столь близкого и родственного нам и, однако, столь
непохожего на нашу Землю.
23. КРАТКИЙ ОБЗОР ШЕСТИ ПЕРВЫХ СООБЩЕНИЙ МИСТЕРА КЕЙВОРА
Первые два сообщения мистера Кейвора лучше оставить для большого тома.
В них просто излагаются очень кратко, с некоторыми спорными второстепенными
подробностями факты постройки шара и нашего отлета с Земли. Кейвор всюду
говорит обо мне, как об умершем, но характер рассказа меняется, как только
речь заходит о нашем прибытии на Луну. Он называет меня "бедным Бедфордом",
"этим бедным молодым человеком" и порицает себя за то, что привлек к делу
молодого человека, совсем не приспособленного к такому путешествию, и
побудил его покинуть планету, "где его, несомненно, ожидал успех, ради
такого рискованного предприятия". На мой взгляд, он недооценивает ту роль,
которую благодаря своей энергии и практическим способностям я сыграл в
реализации идеи его шара. "Мы прибыли", - говорит он, не вдаваясь в описание
нашего перелета через межпланетное пространство, точно речь идет о самом
обычном путешествии по железной дороге.
А затем он становится очень пристрастен ко мне, даже несправедлив.
Настолько несправедлив, что этого я просто не ожидал от человека, которого
учили доискиваться истины. Перелистывая мои собственные записки о наших
приключениях, я убедился, что проявил большую беспристрастность к Кейвору. Я
ничего не скрывал и редко что-либо подчеркивал.
А вот что сообщил Кейвор:
"Вскоре обнаружилось, что чрезвычайная странность окружающей обстановки
и явлений: большое уменьшение веса, насыщенность воздуха кислородом и его
разреженность, происходивший от этого огромный эффект наших мускульных
усилий, быстрое и волшебное развитие растительности из незаметных зародышей,
темный цвет неба - весьма нервировала моего спутника. На Луне его характер
испортился. Он стал импульсивным, вспыльчивым и строптивым. Скоро он объелся
гигантскими пузырчатыми растениями, и последовавшее за этим опьянение
привело к тому, что мы попали в плен к селенитам, не успев ознакомиться с их
жизнью..." (Как вы видите, он ничего не говорит о том, что сам тоже объелся
этими "пузырчатыми растениями".)
Дальше он рассказывает, что "между нами и селенитами произошло
столкновение и Бедфорд, не поняв некоторых их жестов, - вот так жесты! - в
панике прибегнул к насилию. Он с бешенством набросился на них и убил троих;
после этого мне пришлось бежать вместе с ним. В результате мы выдержали
сражение с большой толпой селенитов, пытавшихся преградить нам путь, и при
этом убили еще семерых или восьмерых. О терпимости этих существ более чем
достаточно свидетельствует тот факт, что они не убили меня, взяв вторично в
плен. Мы пробились на поверхность Луны и разошлись в разные стороны в том же
кратере, где высадились, чтобы скорее найти шар. Но тут я наткнулся на отряд
селенитов, предводительствуемый двумя; по внешности они совершенно не
походили на тех, которых мы видели до сих пор; у них были большие головы и
маленькие тела, и одеты они были более тщательно, чем остальные. В течение
некоторого времени мне удавалось избегать встречи с ними, потом я упал в
расщелину, разбил голову, повредил коленную чашку и, почувствовав, что я не
могу ползти, решил, если возможно, сдаться. Они, заметив мое беспомощное
положение, потащили меня с собой внутрь Луны. О Бедфорде я ничего больше не
слышал и никаких следов его не обнаружил; кажется, не видели его и селениты.
Одно из двух: либо его застигла ночь в кратере, либо - что более вероятно -
он нашел шар и, желая опередить меня, улетел в нем. Боюсь, что, не умея
управлять шаром, он погиб медленной смертью в межпланетном пространстве".
Больше Кейвор обо мне не упоминает и переходит к более интересным
темам. Мне не хотелось бы, чтобы подумали, будто я пользуюсь своим
положением издателя для того, чтобы выставить себя в благоприятном свете, но
я не могу не протестовать против неправильного освещения событий Кейвором.
Он ничего не говорит о своем отчаянном послании на запачканной кровью
бумаге, в котором сообщал совершенно другую историю. Добровольная сдача -
это совершенно новая версия, которая, несомненно, пришла ему в голову потом,
когда он почувствовал себя в безопасности среди лунных обитателей. Что же
касается моего намерения "опередить" его, то я предоставляю читателю решить
вопрос, кто из нас прав. Я знаю, что я не идеальный человек, и не претендую
на это. Но разве я таков, каким он меня изобразил?
Таковы мои возражения. Дальше я могу излагать сообщения Кейвора без
всяких комментариев, так как он нигде больше не упоминает обо мне.
По-видимому, настигнувшие его селениты утащили его в глубь "большой
шахты" при помощи приспособления, которое он называет "разновидностью
воздушного шара". По его чрезвычайно путаному рассказу и многим случайным
намекам и указаниям в последующих сообщениях можно догадаться, что "большая
шахта" является частью колоссальной системы искусственных шахт, которые,
начинаясь с так называемых лунных "кратеров", спускаются на глубину ста миль
и более по направлению к центру Луны. Эти шахты сообщаются посредством
поперечных тоннелей. Они разветвляются, образуя глубокие впадины, и
расширяются в большие шарообразные пещеры. На сотни миль вглубь Луна похожа
на скалистую губку. Такое губчатое строение естественно, говорит Кейвор, но
в значительной степени это результат работы поколений селенитов. Огромные
круглые насыпи из обломков породы образуют вокруг тоннелей большие кольца;
их-то и принимают за вулканы земные астрономы, введенные в заблуждение
ложной аналогией.
В такую шахту селениты спустили Кейвора при помощи своего "воздушного
шара", и он погрузился сначала в чернильный мрак, а затем в полосу все
усиливающегося свечения. Послания Кейвора свидетельствуют о том, что для
ученого он был удивительно невнимателен к подробностям, но мы догадываемся,
что этот свет обязан своим происхождением потокам и каскадам воды, "без
сомнения, содержащей в себе фосфоресцирующие организмы". Вода стекала к
Центральному Морю. Когда же спустились вниз, то, как говорит он, "селениты
также начали светиться"... И, наконец, далеко внизу он увидел нечто вроде
озера из холодного огня - воды Центрального Моря, сиявшего и клокотавшего,
"подобно закипающему светящемуся голубому молоку".
"Это лунное море, - говорит Кейвор в одном из последних сообщений, - не
находится в покое: солнечное притяжение непрерывным потоком гонит его вокруг
лунной оси; над ним проносятся странные бури, и тогда воды его кипят и
бурлят, а по временам веют холодные ветры и слышны раскаты грома, которые
отдаются вверху, в тоннелях огромного муравейника. Только тогда, когда вода
находится в движении, она излучает свет, в редкие же периоды покоя вода
темная. Если смотреть на море, то его воды подымаются и падают маслянистой
зыбью и на гребнях тяжелых, слабо светящихся волн качаются хлопья и большие
полосы сияющей пузырчатой пены. Селениты плавают по пещерным тоннелям и
лагунам на маленьких плоскодонных лодках, похожих на выдолбленные челноки; и
еще до путешествия к галереям вокруг обиталища Великого Лунария, властителя
Луны, мне позволено было совершить небольшую экскурсию по водам моря.
Пещеры и галереи очень извилисты. Значительная часть этих путей
известна только опытным морякам среди рыбаков, и нередко селениты теряют
дорогу в лабиринтах и погибают. Там водятся, как мне рассказывали, странные
существа, хищные и опасные твари, которых не в силах была уничтожить наука
Луны. Особенно страшна рафа, спутанная масса хватательных щупалец, - они
вновь отрастают и множатся при отсечении, - а также тзи - колючее животное;
его невозможно увидеть: так тихо и внезапно оно нападает..." Кейвор дает и
кое-какие описания:
"Эта экскурсия напомнила мне о Мамонтовых пещерах, о которых я читал
когда-то; если бы у меня был желтый факел, а не голубой свет и вместо
надежного лодочника с веслом на корме у машины не стоял бы селенит с лицом
каракатицы, я мог подумать, что внезапно вернулся на Землю. Окружавшие нас
скалы были очень разнообразны: порой черные, порой бледно-голубые, они были
изрезаны прожилками, а однажды заблестели и засверкали так, будто мы вошли в
сапфировый грот. Бледные фосфоресцирующие рыбы поблескивали и исчезали в
такой же светящейся глубине. Затем показались длинная ультрамариновая аллея,
идущая вдоль одного из внутренних каналов, и пристань. Иногда мелькала
гигантская, кишащая селенитами шахта какого-нибудь вертикального ствола.
В одной обширной пещере, изобиловавшей сверкавшими сталактитами,
множество людей было занято рыбной ловлей. Мы проплыли мимо одной лодки и
видели длинноруких рыбаков-селенитов, вытягивавших сети. Это были
низкорослые, горбатые насекомые с очень сильными руками, короткими кривыми
ногами и морщинистыми масками вместо лиц. Когда я глядел, как они тянули
сеть, она показалась мне самым тяжелым предметом на Луне. К ней привязаны
были грузила - без сомнения, из золота, - и вытягивали ее очень долго, так
как в этих водах прячутся в глубине самые крупные съедобные рыбы. Рыба в
сетях блестела голубым полумесяцем, голубой светящейся струей.
Среди добычи попалось какое-то хищное верткое черное животное, с
многочисленными щупальцами и злыми глазами; появление его вызвало страшный
визг и писк. Селениты торопливо разрубили его на части своими маленькими
топориками, но отрубленные щупальца продолжали омерзительно извиваться и
прыгать. Впоследствии в лихорадке я все бредил этим яростным чудовищем, с
такой силой и стремительностью вырвавшимся из глубин неведомого моря. Это
было самое деятельное и злое из всех живых существ, которых мне пришлось
встретить внутри Луны...
Поверхность этого моря была миль на двести ниже поверхности Луны. Все
города Луны расположены, как я узнал, над этим Центральным Морем в пещерах и
искусственных галереях и сообщаются с внешним миром гигантскими
вертикальными шахтами, выходы которых образуют "кратеры", как их называют
земные астрономы. Крышку, покрывающую подобное отверстие, я видел во время
скитаний по поверхности Луны еще до моего плена.
О других частях Луны я до сих пор знаю мало. Там имеется колоссальная
система пещер, где в течение ночи находят убежище лунные стада; там же
расположены бойни и тому подобное. В одной из этих пещер мы с Бедфордом
выдержали сражение с селенитами-мясниками; и мне не раз потом приходилось
видеть нагруженные мясом воздушные шары, спускавшиеся из мрака. Но обо всем
этом я до сих пор знаю не больше, чем очутившийся в Лондоне зулус о
британских запасах хлеба. Однако ясно, что эти вертикальные шахты и
растительность на лунной поверхности должны играть существенную роль в
вентилировании и обновлении лунной атмосферы. Однажды после моего
освобождения в шахте сверху вниз начал дуть холодный ветер, затем такой же
ветер, но только теплый, вроде сирокко, подул снизу вверх и, очевидно,
вызвал у меня лихорадку. Ибо недели через три я заболел какой-то лихорадкой,
и, несмотря на сон и хинные таблетки, которые я, к счастью, захватил с
собой, болезнь тянулась долго, и меня бил озноб почти до того времени, когда
меня повезли к Великому Лунарию, властителю Луны.
Не стану распространяться о моем горестном положении в дни болезни, -
прибавляет он. И тут же подробно сообщает разные мелочи, которые я опускаю.
"В течение долгого времени, - говорит он в заключение, - у меня была
чрезвычайно высокая температура и полная потеря аппетита. Длинные промежутки
бодрствования сменялись сном с мучительными кошмарами. Однажды я так ослаб и
так тосковал по Земле, что был просто в истерике. Я жаждал ярких красок,
чтобы забыть проклятый вездесущий голубой свет..."
Затем он снова рассказывает о лунной атмосфере. Астрономы и физики
говорили мне, что сообщения Кейвора точно соответствуют тому, что нам
известно о Луне. "Если бы у земных астрономов хватило мужества и воображения
сделать смелый вывод, - говорил мистер Вендиджи, - то они предсказали бы
почти все, что узнал Кейвор о структуре Луны. Почти наверняка известно, что
Луна скорее сестра, чем спутник Земли, и состоит, в сущности, из той же
материи. И так как плотность Луны составляет лишь три пятых плотности Земли,
то вполне вероятно, что Луна изрыта сложной системой ходов". "Не было
никакой необходимости, - сказал также сэр Джебес Флэп, наиболее талантливый
популяризатор звездных миров, - отправляться на Луну для того, чтобы открыть
то, что давно всем известно". Кейвор шутливо намекает на грюйерский сыр, но,
конечно, ему следовало бы раньше объявить, что Луна - полое тело. И если
Луна полая, то в таком случае кажущееся отсутствие воздуха и воды легко
объяснимо. Море расположено внутри, на дне кратеров, а воздух просачивается
сквозь огромную губку галерей согласно простым физическим законам. В
кратерах большая тяга. Солнце, обходя Луну, нагревает воздух во внешних
галереях, его давление увеличивается, некоторая часть воздуха вытекает
наружу и смешивается с испаряющимся воздухом кратеров (причем растения
удаляют из него углекислоту); между тем как большая часть воздуха
просачивается внутрь галерей, заменяя воздух, замерзающий на охладившейся
части. Поэтому на Луне существует постоянное воздушное течение с запада на
восток в наружных галереях и течение снизу вверх в шахтах во время лунного
дня, чрезвычайно усложненное, конечно, неодинаковыми формами галерей и
остроумными изобретениями селенитов...
24. ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ СЕЛЕНИТОВ
Послания Кейвора, начиная с шестого и кончая шестнадцатым, большей
частью так отрывисты и так переполнены повторениями, что из них трудно
составить последовательный рассказ. Конечно, они будут целиком даны в
научном отчете, а здесь можно ограничиться извлечениями и ссылками так же,
как и в предыдущей главе. Мы подвергли каждое слово самой строгой критике, и
мои собственные краткие воспоминания и впечатления помогли разобраться в
том, что в противном случае осталось бы совершенно непонятным. Естественно,
что нас, людей, интересовало больше странное общество лунных насекомых,
среди которых жил, хотя бы и в качестве почетного гостя, человек, чем
физические условия их мира.
Я уже, кажется, говорил, что селениты, которых я видел, похожи были на
человека положением тела и четырьмя конечностями, но строение головы и
конечностей напоминало насекомых. Я, кроме того, упомянул, что вследствие
сравнительно небольшой силы тяготения на Луне тела их хрупки и мягки. Все
это подтверждает и Кейвор. Он называет их "животными", хотя, конечно, они не
подходят ни под одно подразделение в классификации земных существ, и
указывает, что "насекомые на Земле, к счастью для человека, никогда не
бывают большими". Самые крупные земные насекомые, живые или вымершие, не
достигают и шести дюймов в длину, "но здесь, на Луне, при меньшей силе
тяготения существа, средние между насекомыми и позвоночными, могли,
по-видимому, достигнуть человеческих и сверхчеловеческих размеров".
Кейвор не упоминает о муравьях, но при всех его описаниях я все время
вижу перед собой муравья, неутомимо деятельного, одаренного умственными
способностями и социальными инстинктами; кроме двух полов, мужского и
женского, как почти у всех других существ, у муравьев есть бесполые -
рабочие, солдаты, отличающиеся друг от друга структурой, сложением, силой и
назначением, и тем не менее, все это представители одного и того же вида.
Селениты также отличаются большим разнообразием форм. Конечно, они не только
значительно превосходят муравьев ростом, но даже, по мнению Кейвора, по
своему уму, нравственности и социальной мудрости стоят гораздо выше людей. У
муравьев четыре или пять разных форм, у селенитов же их очень много. Я
говорил уже об этом. Селениты, которых я видел, сильно отличались друг от
друга; но различия у них в росте и пропорциях тела были не больше, чем среди
человеческих рас. Однако то, что наблюдал я, не идет ни в какое сравнение с
тем множеством форм и разновидностей, о которых говорит Кейвор. По-видимому,
селениты далеких окраин, те, кого я видел, почти одних профессий - это
пастухи, мясники и так далее. Но внутри Луны, чего я тогда не знал, есть
другой ти...
