Роберт Силверберг. Время перемен
страница №7
...аг,рядом с которым была сложена огромная груда хвороста. Как только мы
прибыли, двое юношей начали разводить огонь. Поодаль я увидел еще одну
выложенную глиной яму, ширина которой была вдвое больше ширины плеч
крупного мужчины. Она уходила под землю под углом, похоже, на немалую
глубину. Создавалось впечатление, что это туннель, открывающий доступ к
глубинам планеты. При свете костра я попытался заглянуть в эту яму с того
места, где сидел, но не увидел ничего интересного.
Шумарцы жестами показали, где мы должны сесть - у основания
пятиугольника. Некрасивая девушка села рядом с нами. Слева от нас, ближе
ко входу в туннель, расположились трое старейших. Справа, у очага, сели
старуха и один из стариков. Другой старик и красивая девушка ушли к
дальнему левому углу. К тому времени, когда мы все расселись, ночь
полностью вступила в свои права. Шумарцы разделись догола, и поняв, что
они ждут от нас того же, мы последовали их примеру. По сигналу одного из
старейшин красавица встала, подошла к костру, засунула в него длинный сук
и подождала, пока он не загорелся, как факел. Затем, подойдя к туннелю,
она высоко подняла факел и стала осторожно спускаться в него. Вскоре
девушка с факелом совершенно исчезла из вида. Еще некоторое время огонь
можно было разглядеть, но вскоре и он исчез. Из отверстия повалил густой
темный дым. Затем девушка появилась, но уже без факела. В одной руке она
несла красный горшок с толстым ободом, в другой - продолговатую бутыль из
зеленого стекла. Двое стариков - высших жрецов? - поднялись со своих
скамеек и приняли эти предметы. Затем они начали причитать без всякой
мелодии, а один из них, запустив руку в горшок, набрал пригоршню белого
порошка - наркотика? - и высыпал его в бутыль. Другой старик стал
торжественно трясти бутылку, очевидно, чтобы порошок быстрее растворился.
Тем временем старуха - жрица? - распростерлась у входа в туннель и стала
распевать слова какого-то гимна, а двое юношей принялись добавлять хворост
в огонь. Моление длилось довольно долго. Девушка, которая опускалась в
туннель, - стройная, с высокой грудью, с длинными шелковистыми
красно-коричневыми волосами - взяла бутыль у старика и перенесла ее на
нашу сторону костра, где некрасивая девушка, выступив вперед, почтительно
приняла сосуд двумя руками и торжественно понесла его к трем старейшинам.
Теперь уже и они стали бормотать что-то нараспев. То, что я считал
ритуалом Представления Бутыли, продолжалось и продолжалось. Сначала я был
очарован этим обрядом, восхищаясь необычностью церемонии, но вскоре мне
стало скучно и я стал развлекать себя, пытаясь понять религиозный смысл
того, что происходило на моих глазах. Туннель, решил я, символизирует вход
в чрево Матери-Земли, питающей корни, из которых получают порошок. Я
придумывал тщательно разработанные метафорические объяснения, связанные с
культом материнства, символическое значение опускания факела в чрево
матери-земли, присутствие некрасивой и красивой девушек, очевидно, должно
было символизировать универсальность женских качеств, двое юношей -
мужское начало и так далее. Все это, конечно, было чепухой, но - так я
думал - выстраивалось в довольно стройную систему, созданную в воображении
такого чиновника, как я, не обладающего особыми интеллектуальными
способностями. Все удовольствия, которые доставляли мне мои размышления,
внезапно испарились, когда я осознал, насколько я снисходительно отношусь
к туземцам.
Я смотрел на шумарцев как на своеобразных дикарей, чьи гимны и
ритуалы не имели не только эстетической ценности, но и не могли содержать
в себе что-либо серьезного. Кто я такой, чтобы так высокомерно относиться
к этим людям? Меня никто сюда не звал, я сам пришел вымаливать снадобье,
которого так жаждала моя душа. Так кто же из нас был выше? Я обвинил себя
в снобизме. Возлюби. Отбрось извращенные логические построения. Прими
участие в их ритуале, если способен, и, по крайней мере, не показывай
внешне ни малейшего пренебрежения к ним, не презирай их. Нельзя презирать
их. Возлюби! Теперь снадобье пили старейшины, возвращая бутыль некрасивой
девушке, которая, когда все трое сделали по глотку, пошла по кругу,
сначала поднеся бутыль старику, затем старухе, потом красивой девушке,
затем двоим юношам и, наконец, Швейцу и мне. Она улыбнулась мне,
протягивая бутылку. В прыгающих отблесках костра она вдруг показалась мне
красивой. В бутылке было теплое тягучее вино. Я чуть не захлебнулся, когда
сделал первый глоток, но все же выпил. Лекарство потекло мне в желудок и
оттуда дальше... в мою душу.
43
Мы все стали единым существом, десять местных жителей и нас двое.
Сначала появилось необычное ощущение легкости, обострилось восприятие,
пропало чувство опоры, возникли видения небесного света, послышались
сверхъестественные звуки. Затем стало заметным биение других сердец и
телесные ритмы, удвоение, умножение сознания. После этого растворились
наши "я", существовавшие в отдельности, и мы стали единым организмом с
двенадцатью личностями. Я погрузился в море душ и пропал как
индивидуальность. Я уже не мог определить, кто я, был ли я Кинналлом,
сыном септарха, или Швейцем, человеком со старой Земли, или старейшинами,
а может быть, жрецами, или кем-либо еще, ибо все они были смешаны во мне
самым невероятным образом, а я в них. И море душ было морем любви. А разве
могло быть иначе? Мы были всеми и каждым из нас. Любовь к самим себе
связывала нас друг с другом, каждого со всеми. Любовь к себе - это любовь
к другим. Любовь к другим - это любовь к себе. И я любил! Я лучше, чем
когда-либо, понимал, почему Швейц сказал "я люблю вас", когда мы впервые
очнулись от действия снадобья - эту странную фразу, столь непристойную на
Борсене, столь нелепую в любом случае в разговоре мужчины с мужчиной.
Я говорил десяти шумарцам "я люблю вас", хотя и не произносил ни
слова, ибо у меня не было слов, которые они могли понять. Но даже если бы
я произнес это на своем родном языке и они поняли бы их, то они с
негодованием отвергли бы их, эти грязные слова, так как среди моих
соплеменников "я люблю вас" было непристойным выражением, и с этим ничего
нельзя поделать. "Я люблю вас"! И именно это я и имел в виду, и они
принимали мою любовь. Я был их частицей. Я, который совсем недавно
снисходительно смотрел на них как на забавных первобытных людей,
поклоняющихся лесному костру. Благодаря им я ощутил звуки леса и журчание
ручья, милосердную любовь великой Матери-Земле, которая дышала под нашими
ногами и которая вырастила для нас коренья, чтобы мы могли лечить ими свои
разлученные друг с другом души. Я познал, что такое быть шумарцем и жить
простой жизнью в месте слияния двух речушек. Я обнаружил, что можно
обходиться без автомобилей и банков и все же принадлежать к сообществу
цивилизованных людей. Я понял, какими людьми с недоразвитой душой сделали
себя обитатели Велады во имя мнимой своей святости, и насколько
полноценной может быть душа, если следовать образу жизни шумарцев.
Все это пришло ко мне не в словах и не в потоке образов, а скорее во
внезапно обретенном понимании, которое снизошло на меня и стало частицей
меня, причем, как это произошло, я не могу ни описать, ни объяснить. Я
слышу, как вы сейчас говорите, что я, должно быть либо лгу, либо поленился
более подробно описать все, что испытал. Но поймите, не все можно изложить
словами, для многого слов нет.
Ведь мне тогда придется говорить обо всем приближенно, с недомолвками
и из самых лучших побуждений можно будет исказить истину. Мне пришлось бы
как-то обозначить мои ощущения словами, расположив их так, насколько
позволяет мне мое искусство рассказчика, а вы затем должны будете
превращать мои слова в какую-либо систему ощущений, привычную для вас.
Однако на каждой стадии такой передачи будет понижаться острота
ощущений, и то, что вам останется, станет всего лишь бледной тенью
испытанного мною во время душевного очищения в Шумаре. Поэтому как я могу
все это вам объяснить? Мы растворились друг в друге, растворились в море
любви, мы, не знавшие языка друг друга, пришли к полному и всеобщему
взаимопониманию наших обычно обособленных душ.
Когда действие снадобья прекратилось, частица меня осталась в них, а
частица их - во мне. Если вы захотите заглянуть в свою душу, если вы
захотите вкусить любви в первый раз за всю свою жизнь, то я могу сказать
лишь одно: не ищите объяснений в красиво выстроенных словах, приложитесь
губами к напитку с порошком. Приложитесь губами...
44
Мы выдержали испытание. Они дадут нам то, что мы хотели. После
причастия любовью наступило время торговли. Мы вернулись в деревню, и
утром наши носильщики вынесли наши сундуки с товарами для обмена, а
старейшины принесли три толстых глиняных кувшина, в которых, очевидно, был
необходимый нам порошок. И мы сложили большую кипу ножей, зеркал и
зажигалок, а они тщательно отмерили порошок из двух кувшинов в третий.
Обменом распоряжался Швейц. От проводника, приведшего нас с побережья,
было мало толку, ибо, хоть он и умел говорить на языке старейшин, он
никогда не беседовал с их душами. По сути торги превратились в нечто
противоположное, ибо когда Швейц со счастливой улыбкой добавил в придачу к
нашей цене несколько безделушек, старейшины ответили ему тем, что отсыпали
еще порошка в наш кувшин. Торги превратились в состязание щедрости и в
конце концов мы отдали все, что было у нас, оставив только несколько
предметов для подарков нашему проводнику и носильщикам. Туземцы же отдали
нам столько этого чудесного порошка, что его вполне могло хватить на
тысячи мозгов.
Когда мы вернулись в бухту, капитан Криш уже ожидал нас.
- Видно, торговля была довольно успешной? - спросил он.
- Разве это столь очевидно? - удивился я.
- Вы были в смятении, когда прибыли сюда. Отсюда же вы уезжаете с
улыбками на лице! Разве не очевидно, что торговля была удачной?
В первый же вечер нашего обратного плавания в Маннеран Швейц
пригласил меня в свою каюту. Он вытащил кувшин с порошком и взломал
печать. Я смотрел, как он осторожно пересыпает порошок в небольшие пакеты,
примерно такие же, как первый, в котором находилась первая моя порция. Он
работал молча, почти не глядя на меня и заполнил пакетов
семьдесят-восемьдесят. Закончив расфасовку, он отсчитал дюжину пакетов и
отодвинул их в сторону. Указывая на оставшиеся, он сказал:
- Это для вас. Спрячьте их хорошенько среди багажа, если не хотите
прибегать к своему влиянию на таможенников, чтобы в сохранности привезти
их.
- Вы дали мне в раз пять больше, чем взяли себе, - запротестовал я.
- Вам этот порошок нужен больше, чем мне, - усмехнулся землянин.
45
Я не понимал, что он имел в виду, пока мы снова не оказались в
Маннеране. Мы высадились в Хилминоре, расстались с капитаном Кришем,
прошли формальную проверку (как доверчивы были еще совсем недавно
таможенники!) и на своем автомобиле отправились в столицу. Въехав в
Маннеран-сити со стороны шумарского шоссе, мы проследовали мимо рынков и
магазинов, расположенных прямо на открытом воздухе, где тысячи маннеранцев
толкались, торговались друг с другом, спорили между собой. Я видел, как
ревностно спорили покупатель и торговец, как тщательно они заключали
сделки и потом заполняли бланки для договоров. Я видел их лица,
сосредоточенные, настороженные, их тусклые, недобрые глаза. И я думал о
средстве, которое было со мной и говорил себе: "Если б я только мог
растопить лед их сердец!" Я представлял себе, как хожу среди них, этих
чужеземцев, отвожу в сторону то одного, то другого, и ласково шепчу
каждому: "Я - принц из Саллы и высокопоставленный чиновник Портового Суда,
который оставил все свои дела только для того, чтобы дать счастье людям. Я
покажу вам, как испытать радость с помощью самообнажения. Верьте мне - я
люблю вас!" Без сомнения, многие будут шарахаться от меня, как только
поймут, о чем я им толкую, многие могут сразу же оттолкнуть меня,
напуганные непристойным словом "я", другие же, выслушав, начнут плевать
мне в лицо и назовут сумасшедшим, а некоторые даже позовут полицию. Но,
вероятно, будут и такие, кто ощутит соблазн и пойдет со мной в
какое-нибудь укромное место, где мы сможем разделить снадобье из Шумара. Я
буду открывать одну душу за другой, пока в Маннеране таких, как я, не
станет десять - двадцать - сто - целое тайное сообщество самообнажающихся,
узнающих друг друга по теплу и любви, излучаемым их взглядами, не боящихся
произнести слова "я" и "мне" перед другими посвященными, отказавшихся не
только от тусклого синтаксиса, но и от дурмана самоотречения,
выражающегося витиеватыми и нескладными фразами. А затем я еще раз
зафрахтую корабль капитана Криша, возвращусь с пакетами белого порошка и
продолжу свою деятельность в Маннеране. Я и те, кто последует за мной, мы
снова и снова будем подходить то к одному, то к другому и, улыбаясь, будем
шептать: "Я покажу вам, как найти радость в откровении. Верьте мне - я
люблю вас!"
В этих видениях Швейцу не было места. Это чужая для него планета и не
его дело - преобразовывать ее. Все, что интересовало его - это
удовлетворение личных духовных запросов, жажда постичь божественное. Он
уже идет по этому пути и сам завершит его, без чьей-либо помощи. Швейцу не
нужно бродить по городу, соблазняя незнакомцев. Именно поэтому он и отдал
мне большую часть купленного нами порошка, ибо я был новым пророком,
мессией откровенности, и Швейц понял это значительно раньше, чем я. До сих
пор ведущая роль принадлежала ему, я же был в его тени. Теперь он уже не
будет затмевать меня. Вооруженный своими пакетиками, чудесными пакетиками,
волшебными пакетиками, я один, один начну изменять нашу планету!
Это была как раз та роль, к которой я всегда стремился. Всю свою
жизнь я находился в тени то одного, то другого человека, и поэтому,
несмотря на все свои умственные способности и физическую силу я привык
считать себя человеком второразрядным. Вероятно, это нормально для второго
сына септарха. Сначала был мой отец, с которым я даже не мечтал сравняться
ни по власти, ни по могуществу. Затем появился Стиррон, чье восшествие на
престол привело к моему добровольному изгнанию. Затем мой хозяин на
лесоповале в Глине, затем Сегворд Хелалам, затем... Швейц. У всех этих
людей была цель в жизни и они решительно шли к ней. Они знали свое место в
жизни и держались за него, в то время как я частенько пребывал в смятении.
Теперь же, когда прошла добрая половина жизни, наконец и я могу проявить
себя. У меня появилась цель! Божественное провидение привело меня сюда,
сделало меня тем, кем я стал, подготовило мой дух для осуществления
великой миссии. И я с радостью взялся за нее.
46
У меня была знакомая девушка, которой я покровительствовал. Она
говорила, что является незаконнорожденной дочерью герцога Конгоройского,
зачатой им во время одного из его официальных визитов в Маннеран еще в
годы правления моего отца. Возможно, это было правдой. Она, во всяком
случае, верила в это. Дважды или трижды в месяц я навещал ее на
часок-другой, когда совсем одуревал от своей будничной работы либо от
скуки, которая буквально душила меня. Девушка была простой, но отзывчивой,
мягкой, нетребовательной. Я не скрывал от нее, кто я такой, но никогда не
изливал перед нею свою душу и не ожидал подобного и от нее. Разумеется, и
речи не могло быть о любви между нами. Она стала первой, кому я дал
снадобье, смешав его с золотистым вином.
- Мы выпьем это вместе, - сказал я, и когда она спросила у меня, что
это такое, ответил, что это очень сблизит нас.
Тогда она спросила, как воздействует этот напиток на нас, спросила
просто из любопытства. И я объяснил:
- Оно откроет друг перед другом наши души. Оно сделает прозрачным все
стены, разъединяющие нас.
Она не возражала, не взывала к Завету и не осуждала зло
откровенности. Она поступила так, как ей было велено, убежденная, что я
ничего плохого ей не сделаю. Мы вместе приняли снадобье и долго лежали
обнаженные, прижавшись друг к другу, пока не почувствовали, как бьются
вместе наши сердца.
- О! - воскликнула девушка. - Все это так необычно!
Но эти новые ощущения не испугали ее. Наши души растворились одна в
другой, затем нас охватила буря взаимных чувств, и никакие запреты Завета
уже не могли сдержать напор нашей любви.
47
В Судебной Палате Порта служил один клерк, некто Улман, человек вдвое
моложе меня, очень многообещающий, который очень мне нравился. Он знал об
истинном моем могуществе в Маннеране, о моем происхождении, однако вовсе
не испытывал страха передо мною. Его уважение ко мне было вызвано только
моими способностями, моими возможностями оценивать и разрешать самые
сложные задачи, связанные с деятельностью Палаты. Однажды я задержал его
после работы и позвал к себе в кабинет после того, как остальные
сотрудники разошлись.
- Есть одно лекарство из Шумара, - начал я, - которое позволяет
разуму одного человека свободно проникнуть в сознание другого.
Он улыбнулся и сказал, что слышал о нем и знает, что его трудно
достать и опасно употреблять.
- Никакой опасности нет! - возразил я. - Что же касается того, как
его достать... - я вытащил один из своих пакетиков. Он продолжал
улыбаться, хотя щеки у него слегка порозовели.
Мы вместе приняли порошок у меня в кабинете. Через несколько часов,
когда мы уходили домой, я дал ему несколько пакетиков, чтобы он предложил
порошок своим друзьям.
48
В Каменном Соборе я осмелился заговорить с одним чужеземцем,
невысоким толстяком в одежде принца, возможно, членом семьи одного из
септархов. У него были ясные спокойные глаза добропорядочного человека.
Весь вид его говорил о том, что он довольно часто заглядывал в свой
душевный мир и был вполне удовлетворен тем, что там видел. Но когда я
заговорил с ним, он оттолкнул меня и отругал с такой яростью, что гнев,
охвативший его, заразил и меня. Я едва не ударил его в слепом бешенстве.
"Самообнажающийся! Самообнажающийся!"
Этот крик эхом прокатился по священному зданию, и многие посетители
вышли из комнат, где они размышляли, чтобы узнать, что произошло. Никогда
еще мне не было так стыдно, как тогда. Моя возвышенная миссия предстала
передо мной в совершенно новом свете - я увидел ее как нечто грязное, а
себя как жалкого, подкрадывающегося исподтишка пса, желающего выставить
напоказ перед незнакомцами свою нечистую душу. Гнев мигом оставил меня,
его место занял страх. Я скользнул, как воришка в тень и поскорее
постарался выскочить через боковую дверь наружу, опасаясь ареста. Целую
неделю я ходил озираясь. Но никто не преследовал меня, кроме разве что
своей собственной совести.
49
Опасность ареста миновала меня. Снова я почувствовал, насколько
добродетельна моя миссия. Я ощутил только печаль, думая о человеке,
который отказался от моего дара.
За последующую неделю я нашел трех незнакомых мне людей,
согласившихся разделить со мной откровение. Теперь я изумлялся, как могло
случиться, что сомнения едва не одолели меня. Однако самые мучительные
сомнения были впереди...
50
Я попытался теоретически обосновать необходимость использования
наркотика и создать новую теологию любви и искренности. Я изучил Завет и
многочисленные комментарии к нему, стараясь понять, почему первые
поселенцы в Веладе обожествили недоверчивость и скрытность? Чего они
боялись? Что они хотели утаить? Темные люди из сумрачных времен, в черепах
которых копошились ядовитые змеи. Они были убеждены в собственных
добродетелях и поступали из самых благих намерений. Не раскрывай своей
души даже близким. Они не должны знать, что тебе на самом деле нужно. Ты
должен быть открыт только перед богами. Так эти люди и жили сотни лет, не
задавая вопросов, покорные и верные Завету. Для большинства из них
приверженность Завету теперь обусловлена лишь воспитанием и
щепетильностью: они сами не хотят слушать других и посвящать их в свои
заботы, по этому так и живут с запертыми на замок душами. Их душевные раны
кровоточат, а они разговаривают на языке, в котором нет места первому
лицу.
Не пора ли создать новый Завет, утверждающий любовь и соучастие?
Укрывшись дома, я мучительно пытался таковой написать. Что я мог сказать,
чтобы поверили? Мы многого достигли, опираясь на старую мораль, но только
за счет прискорбного отказа от самого себя. Уже нет тех опасностей,
которыми была полна жизнь первых поселенцев, и от некоторых обычаев,
ставших помехами, нужно отказаться. Общество должно развиваться, иначе оно
начнет разрушаться. Любовь лучше, чем ненависть, а доверие лучше, чем
подозрительность. Но многое из того, что я написал, не могло убедить даже
меня самого. Почему я нападаю на установленный порядок? Из глубоких
убеждений или просто ради удовольствия? Я - человек своего времени. Я
крепко связан путами своего воспитания, хотя усиленно старался разорвать
их. Старое мировоззрение вошло в противоречие с новым, еще не
сформировавшимся. Я из одной крайности впадал в другую, стыдясь своей
экзальтации. Когда я усердно трудился над введением к своему Новому
Завету, в кабинет вошла Халум.
- Что ты пишешь? - приветливо спросила она.
Я прикрыл страницу чистым листом и смутился. Девушка стала
извиняться.
- Тебе интересно? - как можно беззаботнее спросил я. - Это отчеты по
службе. Так, пустяки. Обычная бюрократическая писанина.
В этот вечер, презирая себя, я сжег все, что успел написать.
51
В эти недели я совершил много поездок в неизвестные мне места.
Друзья, туземцы, случайные знакомые, любовница - вот компания, с которой я
путешествовал. Но за все это время я ни слова не сказал Халум о белом
порошке. Испытать его действие вместе с ней было моим основным желанием.
Именно ради этого я в первый раз прикоснулся к нему губами. А сейчас я
боялся сделать ей такое предложение: вдруг, познав меня очень близко, она
перестанет меня любить?
52
Несколько раз я был готов заговорить с ней об этом. И каждый раз, в
самый последний момент сдерживал себя. Я не осмеливался приблизиться к
ней. Если хотите, вы можете измерить степень моей искренности по той
нерешительности, которую я тогда проявлял. Насколько чистым, вы можете
спросить, было мое новое вероучение об открытости, если я чувствовал, что
моя названая сестра будет выше такого общения? Но я не стану лукавить, что
была какая-то последовательность в моих размышлениях. Мое освобождение от
табу, тяготевшим над откровенностью, - это следствие внешнего толчка, а не
внутреннего развития, и я был вынужден непрестанно бороться со старыми
этическими представлениями. Хотя, разговаривая со Швейцем, я и произносил
слова "я" и "мне", однако при этом всегда ощущал какую-то неловкость.
Обрывки разорванных пут продолжали сковывать меня. Я любил Халум и желал,
чтобы наши души соединились. В моих руках было средство, которое могло
соединить нас. А я не решался. Да, не решался.
53
Двенадцатым из тех, с кем я разделил снадобье с Шумары, был мой
побратим Ноим. Он часто приезжал ко мне и гостил иногда по целой неделе.
Пришла зима, принеся снег в Глин, холодные дожди в Саллу и лишь туман в
Маннеран, и северяне обожали приезжать в нашу теплую провинцию. Я не
виделся с Ноимом с лета прошлого года, когда мы вместе охотились в
Хашторах. В этом же году мы как-то потеряли интерес друг к другу. Место
Ноима в моей жизни занял Швейц, и я почти не ощущал потребности в общении
с побратимом.
Ноим теперь был довольно богатым землевладельцем в Салле: унаследовал
земли семьи Кондоритов и родственников жены. Он пополнел, хотя и не стал
толстым. У него было гладкое, даже несколько слащавое лицо, загорелая
безупречная кожа, полные самодовольные губы; круглые насмешливые глаза
отражали ум и проницательность этого человека. Ничто не ускользало от его
внимания. Появившись у меня в доме, Ноим сразу же тщательно осмотрел меня,
как бы подсчитывая мои зубы и морщинки у глаз, и после формальных братских
приветствий, после передачи подарков его и Стиррона, после подписания
соглашения между собой, между хозяином и гостем, он неожиданно спросил:
- У тебя неприятности, Кинналл?
- С чего ты это взял?
- У тебя заострилось лицо. У тебя какая-то странная улыбка. Улыбка
человека, который хочет показаться беззаботным. У тебя красные глаза, и ты
их стараешься отвести, словно не хочешь смотреть прямо на собеседника.
Что-нибудь не так?
- Эти несколько месяцев были самыми счастливыми, - ответил я,
возможно, даже слишком пылко.
Ноим не обратил внимание на мой ответ:
- У тебя неприятности с Лоимель?
- Пожалуйста, Ноим, ты даже не поверишь, как...
- Перемены написаны на твоем лице, - перебил он меня. - Неужели ты
будешь отрицать, что в твоей жизни произошли перемены?
Я пожал плечами:
- Ну и что? А если и так?
- Изменения к худшему?
- Пожалуй, нет.
- Ты уклоняешься от вопросов, Кинналл. Для чего же тогда побратим,
если не поделиться с ним своими заботами?
- Особых-то забот и нет, - настаивал я.
- Очень хорошо, - и он прекратил расспросы. Но я заметил, что в
течение всего этого вечера побратим внимательно наблюдал за мной. А утром,
за завтраком, он вновь вернулся к нашему разговору. Я ничего не мог скрыть
от него. Мы сидели за бокалами голубого вина и беседовали об урожае в
Салле, о новой программе Стиррона по преобразованию налогообложения,
говорили о вновь возникших трениях между Саллой и Глином, о кровавых
пограничных инцидентах, которые недавно стоили жизни моей сестре. И все
это время Ноим наблюдал за мной. Халум завтракала с нами, и мы вспоминали
о своем детстве, но и тогда Ноим не сводил с меня глаз. Глубина и сила его
участия терзали меня. Вскоре он наверняка станет расспрашивать других,
постарается выудить из разговоров с Лоимель или Халум какие-нибудь
проясняющие подробности и может возбудить в них тревожное любопытство. Я
не мог допустить этого. Ноим должен знать, что стало главным в жизни его
побратима. Вечером того же дня, когда все разошлись, я отвел Ноима в свой
кабинет, открыл тайник, где хранился белый порошок, и спросил, знает ли он
что-нибудь о шумарском снадобье. Он сказал, что даже не слышал о нем. Я
коротко описал ему действие порошка. Лицо его помрачнело, и он как-то
внезапно стих.
- И часто ты употребляешь эту дрянь? - наконец вымолвил Ноим.
- Пока всего одиннадцать раз.
- Одиннадцать? И для чего, Кинналл?
- Чтобы лучше узнать, что из себя представляет собственная душа через
восприятие других, - смело ответил я.
Ноим взорвался хохотом:
- Неужели самообнажение? Ну ты даешь, Кинналл!
- С годами вырабатываются странные привычки, брат.
- И с кем же ты играешь в эти игры?
- Их имена не имеют для тебя никакого значения, - уклонился я. - Ты
не знаешь никого из них. Если говорить в общем, то это жители Маннерана,
любители приключений, которые не боятся риска.
- Лоимель?
Теперь настала моя очередь смеяться.
- Она об этом даже и не помышляет.
- А Халум?
Я покачал головой:
- Хотелось бы набраться смелости и предложить ей попробовать. Но пока
я все скрываю от нее. Из страха, ведь она слишком непорочна и к тому же
легко ранима. Печально, не так ли, Ноим, что приходится скрывать нечто
замечательное, нечто удивительное от своей названой сестры.
- И от названого брата тоже!
- Тебе об этом со временем было бы обязательно сказано. Может,
попробуешь?
Глаза его сверкнули.
- И ты думаешь, надо попробовать? Нет, я не хочу!
Он непристойно выругался, что вызвало у меня всего лишь легкую
усмешку.
- Есть надежда, что побратим разделит все, что довелось испытать.
Сейчас это средство откроет пропасть между нами, ибо приходилось бывать в
таких местах, где ты никогда не был. Понимаешь, Ноим?
Брат кивнул. Я ввел его в искушение - это было видно по его лицу. Он
кусал губы и потирал мочку уха, и все, что происходило в его мозгу, было
мне ясно, будто мы уже разделили с ним снадобье с Шумары. Из-за меня Ноим
испытывал серьезное беспокойство: он понял, что я слишком далеко ушел от
заповедей Завета и что, возможно, вскоре у меня будет крупнейший разлад
как с самим собой, так и с законом. Однако ему не давало покоя собственное
любопытство. Он сознавал, что предельная откровенность со своим побратимом
- не бог весть какой грех, и ему трудно было устоять против соблазна
вступить в общение со мной под воздействием этого наркотика. К тому же он
испытывал ревность: ведь я обнажал свою душу перед другими людьми,
какими-то незнакомцами, а не перед ним. Скажу вам честно, когда потом душа
Ноима была открыта передо мной, мои мысли о теперешнем состоянии брата
подтвердились.
Несколько дней мы не говорили об этом. Ноим приходил ко мне на работу
и с восхищением смотрел, как я управляюсь с делами. С делами высочайшей
государственной важности! Он видел, как почтительно относились ко мне
служащие. Брат встретился с тем самым Улманом, которому я давал снадобье и
равнодушная фамильярность которого вызвала у него подозрение. Мы вместе
наведались к Швейцу и опустошили не один графин доброго вина, обсуждая
различные религиозные темы, добродушно и искренне переругиваясь,
возбужденные хмельными напитками. ("Вся моя жизнь, - сказал Швейц, - была
поиском действительных причин того, что я понимал как иррациональное").
Ноим заметил некоторые грамматические вольности в речи Швейца. В другой
вечер мы обедали в обществе маннеранских аристократов в роскошном доме
свиданий на холме, с которого открывалась панорама города. Это были
маленькие, похожие на птиц, мужчины, нарядно одетые, суетливые, и огромные
молодые красавицы-жены. Ноиму быстро наскучили эти худосочные герцоги и
бароны и их разговоры о торговле и драгоценностях. Но он сразу же
насторожился, услышав о каком-то зелье, попавшем в столицу с южного
материка, которое якобы способно распечатать сознание. На это я
откликнулся только вежливым междометием, выражавшим удивление. Увидев мое
лицемерие, Ноим свирепо сверкнул на меня глазами, и даже отказался от
бокала нежного маннеранского брджи: столь натянутыми стали его нервы.
На следующий день мы вместе пошли в Каменный Собор, но не на
исповедь, а просто чтобы посмотреть на древние реликвии, которые всегда
интересовали Ноима. Нам повстречался исповедник Джидд и как-то странно мне
улыбнулся. Я сразу же заметил, что Ноим стал прикидывать, не поймал ли я
его в свои сети? Я видел, как в Ноиме закипает желание вернуться к тому
разговору, но он никак не может решиться. Я же молчал. В конце концов
накануне своего отъезда в Саллу Ноим не выдержал.
- Это твое снадобье... - начал он неуверенно.
Побратим сказал далее, что не сможет считать себя настоящим
побратимом, если не отведает моего снадобья. Эти слова дались ему с
огромным трудом: на верхней губе выступили капельки пота. Мы отправились в
комнату, где нам никто не мог помешать, и я приготовил лекарство. Взяв в
руки бокал, брат дерзко улыбнулся мне, но рука его тряслась так, что он
едва не пролил зелье на пол.
Оно быстро подействовало на нас обоих.
В этот вечер была необычно высокая влажность, густой туман покрыл
весь город и его окрестности. Казалось, он проник и в нашу комнату через
полуоткрытое окно. Я видел, как дрожащие, мерцающие туманные сгустки
танцевали между мной и Ноимом. Первые же ощущения, вызванные наркотиком,
встревожили брата, но я объяснил, что так и должно быть: удвоенное
сердцебиение, ватная голова, высокие зудящие звуки. Теперь мы были
обнажены друг перед другом. Я изучал внутренний мир Ноима, познавал не
только его сущность, но и его представления о самом себе, покрытые налетом
стыда и презрения. Ноим яростно ненавидел свои воображаемые недостаткам, а
их было немало. Он обвинял себя в лени, отсутствии самодисциплины и
честолюбия, недостаточной набожности, небрежном отношении к высоким
обязанностям, физической и душевной слабости. Почему он видел себя таким,
я не мог понять. Рядом с этим вымышленным образом был настоящий Ноим -
человек крутого нрава, преданный тем, кого любил, жесткий по отношению к
глупости, проницательный, отзывчивый, энергичный. Контраст между
выдуманным Ноимом и настоящим был ошеломляющим. Казалось, что он мог
трезво судить обо всем на свете, кроме собственной личности. Я уже и
раньше наблюдал подобные противоречия, экспериментируя с другими
партнерами. Фактически такое презрительное отношение встречалось у всех,
кроме Швейца: очевидно, он не имел воспитанной с детства склонности к
самоуничтожению. Однако Ноим был слишком критичен к себе.
Как и прежде, я увидел собственный образ, отраженный в восприятиях
Ноима, - гораздо более благородный Кинналл Дариваль, чем это казалось мне
самому. Как он идеализировал меня! Я был воплощением всех его
представлений об идеале, человеком действия и доблести, умевшим
осуществлять свою власть и получать желаемое, я был врагом праздности,
примером строжайшей внутренней самодисциплины и набожности. Однако на этом
образе выделялись свежие пятна, ибо теперь я, осквернив Завет, не только
занимался грязным душевным развратом с одним, другим, третьим, но и
соблазнил своего побратима участвовать в преступном эксперименте. Увидел
также Ноим истинную глубину моих чувств к Халум. Сделав это открытие,
которое подтвердило его старые подозрения, он сразу же изменил мой образ,
причем не в лучшую сторону.
Я же показал Ноиму, каким я его всегда видел: быстрым, умным,
способным, показал ему также, каким он был на самом деле, и тот образ,
который он создал о себе в своем разуме. Взаимное изучение длилось
довольно долго. Я полагаю, этот процесс был чрезвычайно ценен для нас
обоих: только мы как побратимы могли дать объективную картину того, что
делалось в нашей душе. В этом у нас было огромное преимущество перед любой
парой ранее незнакомых людей, объединившихся с помощью шумарского
снадобья.
Возвратившись в реальность, я почувствовал себя взволнованным и
изнуренным, но тем не менее, облагороженным и изменившимся.
Другое дело Ноим. Он выглядел холодным и опустошенным. Он не мог
поднять на меня глаза. У него было такой безразличный вид, что я не стал
ни о чем спрашивать, а просто молча ждал, пока брат придет в себя. В конце
концов Ноим хрипло произнес:
- Это все?
- Да.
- Обещай одно, Кинналл. Согласен обещать?
- Что?
- Обещай, что никогда не будешь пытаться сделать это с Халум!
Обещаешь? Обещаешь, Кинналл? Обещай, что никогда, никогда не будешь
пытаться сделать это с Халум!
54
Через несколько дней после отъезда Ноима ощущение вины перед ним
погнало меня в Каменный Собор. Ожидая, когда Джидд сможет меня принять, я
бродил по залам и закоулкам этого сумрачного здания, останавливаясь возле
алтарей, почтительно кланяясь полуслепым толкователям Завета, спорящим во
внутреннем дворе, отмахиваясь от неизвестных исповедников, которые, узнав
меня, предлагали свою помощь. Все вокруг меня должно говорить о богах, но,
как ни старался, я так и не мог обнаружить никакого божественного духа.
Возможно, Швейц пришел к вере с помощью душ других людей, я же, уйдя в
самообнажение, потерял веру, и теперь мне все это было безразлично. Я
знал, что со временем, даря любовь и доверие, я вновь обрету веру. Поэтому
я чувствовал себя в Соборе простым туристом.
Вскоре Джидд прислал за мной. Я не исповедовался с того самого дня,
накануне которого Швейц впервые дал мне шумарское зелье. Священник,
маленький человек с кривыми ногами и крючковатым носом, упрекнул меня в
этом, отдавая мне в руки бланк договора. Я объяснил свое долгое отсутствие
занятостью в палате. Он покачал головой и издал какой-то неодобрительный
звук.
- У вас вот-вот начнет хлестать через край, - сказал Джидд, но я
ничего не ответил и стал на колени перед зеркалом, отражавшим худое,
незнакомое лицо. Он спросил, какого бога я предпочитаю сегодня, я ответил,
что бога невинности, - исповедник странно посмотрел на меня. Зажглись
священные огни. С помощью мягких слов он ввел меня в состояние полутранса,
облегчающее исповедь. Что я мог сказать? Что я пренебрег данным мною
обетом и запутался в попытках самообнажения со случайными людьми? Я сидел
молча. Джидд постарался вызвать меня на разговор. Он сделал такое, чего ни
когда не делал ни один исповедник: напомнил мне о предыдущей исповеди и
попросил еще раз рассказать о том лекарстве, в употреблении которого я
тогда сознался. Употреблял ли я его еще? Я прижался лицом к зеркалу,
затуманив стекло своим дыханием. Да, да. Я жалкий грешник, который так и
не смог одолеть свою слабость. Тогда Джидд спросил у меня, как я раздобыл
это средство, и я рассказал, что в первый раз я попробовал его в обществе
человека, который приобрел его у побывавшего на материке Шумара. Священник
поинтересовался, как зовут моего сообщника. Это был неуклюжий ход - я
сразу насторожился. Мне показалось, что заданный вопрос имеет для Джидда
гораздо большее значение, чем требуется для исповеди. К тому же в то время
он не имел никакого отношения к моему душевному состоянию. Поэтому я
отказался назвать имя. Тогда исповедник немного грубовато спросил у меня,
не боюсь ли я, что он нарушит тайну обряда.
Боялся ли я этого? В редких случаях я утаивал что-либо от
исповедников из чувства стыда, но никогда из страха перед предательством.
Я был наивен и всецело верил в этику церкви. Только теперь, когда Джидд
неожиданно вызвал во мне подозрительность, я задал себе вопросы: "А можно
ли доверять Джидду и всему его племени? Почему он так хочет узнать меня?
За какими сведениями он охотится? Что будет, если я открою свой источник
снадобья". Я ответил строго:
- Испрашивается прощение только для того, чтобы не обидеть
неизвестного исповеднику человека. Как же можно назвать имя сообщника,
который надоумил на это? Пусть он сам и рассказывает на исповеди!
Но конечно же, Швейц никогда не пойдет в церковь. Таким образом, я
выиграл эту словесную дуэль с Джиддом. Однако теперь я осознал
бесполезность исповеди.
- Если вы хотите благословения богов, - заметил Джидд, - вы должны
полностью раскрыть свою душу.
Как же я мог это сделать? Сознаться, что я соблазнил на самообнажение
одиннадцать человек? Мне уже не нужно было прощения исповедника: я не
верил в его добрую волю. Я быстро поднялся, ощущая легкое головокружение
от долгого стояния на коленях в темноте, покачнулся и едва не упал. Звуки
пения какого-то гимна, доносившиеся издалека, были мне совершенно
безразличны.
- Исповедь сегодня что-то не получается, - сказал я Джидду. - Нужно
более тщательно обследовать душу.
С этими словами я рванулся к двери. Исповедник вопросительно
посмотрел на деньги, которые я всучил ему в руку и спросил:
- Плата?
- Можете оставить ее у себя, - ответил я и вышел.
55
Теперь дни для меня стали просто промежутками, отделявшими один прием
снадобья от другого. Я стал пассивен во всем и отстранился от всяких
обязанностей, ничего не замечая вокруг, живя только ради следующего
общения. Реальный мир перестал существовать для меня. Я потерял вкус к
женщинам, вину, пище, деятельности Судебной Палаты, трениям между
соседними провинциями Велады и ко всему остальному, что встречается в
жизни взрослого мужчины. Возможно, я стал слишком часто употреблять этот
порошок. Я похудел, меня мучила бессонница, часами я ворочался без сна,
задыхаясь от влажного воздуха тропиков. Утром я вставал очень усталым и в
полудреме проводил все свое дневное время. Я почти не разговаривал с
Лоимель и не прикасался ни к ней, ни к другим женщинам. Я даже заснул
как-то днем за обедом с Халум. Я оскандалился при верховном судье
Калимоле, ответив на один из его вопросов фразой: "Мне кажется..." Старый
Сегворд Хелалам сказал мне, что я выгляжу больным, и предложил отправиться
на охоту вместе с сыновьями в Выжженные Низины. И тем не менее именно это
зелье возвращало меня к жизни. Я отыскивал новых соучастников, как
правило, их приводили те, которые уже совершили со мной путешествие во
внутренний мир. Это была странная компания: два герцога, маркиз,
проститутка, хранитель государственной архивной конторы, директор
коммерческого банка Маннерана, поэт, капитан из Глина, любовница септарха,
адвокат из Велиса, приехавший для ведения дел капитана Криша, и многие
другие. Запас снадобья иссякал, и начались разговоры среди моих партнеров
об организации новой экспедиции. К этому времени нас было уже пятьдесят. В
Маннеране начались перемены!
56
Но иногда, неожиданно, в периоды смертельной тоски между общениями я
испытывал необычное душевное смятение. Какая-то часть заимствованного мной
чужого опыта, гнездившаяся в глубине моего подсознания, выходила наружу,
перемешиваясь с моими переживаниями. Я продолжал сознавать, что я Кинналл
Дариваль, сын септарха Саллы, и все же в мои воспоминания вклинивались
переживания Ноима, или Швейца, или кого-нибудь из тех, с кем я делил зелье
уже здесь, в Маннеране. Чужие мысли переплетались с моими, и целые периоды
прошлого становились неясными для меня. Я был неспособен различить, было
ли какое-нибудь событие частицей моей жизни, либо память о нем передалась
мне через общение. Это меня смущало, но по-настоящему не страшило, за
исключением первых двух или трех раз. Со временем я научился отличать
чужие воспоминания от воспоминаний о моем подлинном прошлом благодаря
многим признакам. Я понял, что снадобье превратило меня во "многие люди".
Я сделал свой выбор. Я не хочу быть меньше, чем "одним".
57
Ранней весной небывалая жара охватила Маннеран, к тому же так часто
шли дожди, что вся растительность города, казалось, сошла с ума и
поглотила бы все улицы, если бы ее ежедневно не пололи. Зелень была
повсюду: зеленая дымка в небе, зеленые ливни, иногда пробивались зеленые
лучи солнца, широкие глянцевые зеленые листья покрыли все балконы. В такую
погоду, пожалуй, могла покрыться зеленой плесенью даже душа человека.
Зеленью также были окутаны все лотки овощных лавок. Лоимель дала мне
длинный список того, что я должен был купить, в основном деликатесов из
Трайша, Велиса и Влажных Низин. И я послушно, как хороший муж, пошел за
покупками - улица, где продавалась зелень, была неподалеку от Судебной
Палаты. Лоимель собиралась устроить грандиозный пир в честь Дня
Поименования нашей старшей дочери, которая, наконец, получала свое
настоящее имя, выбранное раньше для нее, - Лоимель. Вся знать Маннерана
была приглашена на это празднество. Среди гостей оказалось несколько,
человек, которые испробовали со мной шумарское снадобье. Мне это
доставляло особое удовольствие. Швейц, однако, приглашен не был, так как
Лоимель всегда косо смотрела на него, да к тому же он собирался покинуть
Маннеран, чтобы совершить какую-то деловую поездку.
Я продвигался среди лотков. Дождь прекратился совсем недавно, и небо
было плоским зеленым диском, покоящимся на крышах домов. Вокруг все
источало тонкие, терпкие ароматы. Вдруг в моей голове будто вскипели
черные пузырьки, - я стал Швейцем, торгующимся на причале со шкипером,
который только что привез очень дорогой груз из залива Шумар. Я
остановился, чтобы насладиться этим сплетением индивидуальностей. Швейц
растаял. Сквозь проступившее сознание Ноима я ощутил запах свежескошенного
сена на полях имения Кондоритов под восхитительным солнцем конца лета.
Затем неожиданно я стал директором банка, сжимающим в своих объятиях
Лоимель. Невозможно передать, что я тогда почувствовал. Невозможно описать
перенесенный мной удар, короткий и жгучий, удар, потрясший меня столь
ясным чужим восприятием. Я незадолго до этого принимал порошок с
директором, и ошеломила меня вовсе не измена Лоимель. Ее личные дела мало
меня интересовали. Меня потрясло то, что во время общения я ничего такого
не увидел в его душе, не понял, в каких отношениях он был с моей женой.
Либо эти видения возникли в моем мозгу без всякой причины, либо этому
человеку удалось каким-то образом скрыть часть подсознания от меня,
блокируя ее от моего проникновения, пока она все же не порвалась сейчас.
Значит, во время общения можно что-то утаить, хотя бы частично? Я всегда
считал, что весь внутренний мир моего напарника распахнут передо мной.
Меня совсем не волновала его страсть, меня беспокоила неспособность
согласовать то, что я сейчас испытал, с тем, что воспринял от него в день
нашего общения. Но я не смог поразмышлять над этой проблемой, потому что
когда я разглядывал витрину лавки пряностей, на мое плечо легла худая
рука, и тихий голос произнес:
- Я должен тайно переговорить с вами, Кинналл.
Слово "я" мгновенно вырвало меня из размышлений.
Рядом со мной стоял Андрог Михан, хранитель архива септарха
Маннерана. Это был невысокий мужчина с резкими чертами лица, весь какой-то
серый. С такими, вы должны понять, можно было принимать снадобье в
последнюю очередь, если нет других напарников. Ко мне его как-то привел
герцог Шумарский, один из самых первых моих партнеров.
- Куда мы можем пойти? - спросил я, и Михан указал на обшарпанную
церквушку для низших слоев, находившуюся на противоположной стороне улицы.
Исповедник стоял на ее пороге, пытаясь зазвать к себе кого-нибудь. Я никак
не мог понять, каким образом мы можем тайно переговорить в церкви, но все
же последовал за архивариусом. Мы вошли внутрь, и Михан взял со стола
исповедника бланки договора. Наклонившись близко ко мне, он прошептал:
- Полиция уже направляется в ваш дом. Когда вы вернетесь туда, вас
арестуют и отвезут в тюрьму на один из островов в заливе Шумар.
- Откуда вы это знаете?
- Указ об этом был подписан сегодня утром и попал ко мне для
занесения в архив.
- Каково обвинение? - спокойно поинтересовался я.
- В самообнажении, - ответил Михан. - Обвинительный акт составлен
служащими Каменного Собора. Есть также еще и обвинение в нарушении
светских законов - употреблении и распространении запрещенных наркотиков.
Вы попались, Кинналл.
- Кто же осведомитель?
- Некто Джидд. Говорят, что он исповедник в Каменном Соборе. Неужели
вы рассказывали об всем на исповеди?
- Да... По наивности... Ведь святость церкви...
- Святость тюрьмы! - пылко перебил меня Андрог Михан. - Вы должны
сейчас же бежать. Не забывайте, против правительства вы бессильны!
- Куда же идти?
- На сегодняшнюю ночь вас укроет герцог Шумарский. Но потом...
Архивариус запнулся - вернулся исповедник. По-хозяйски улыбаясь, он
спросил:
- Ну что же, господа, кто из вас первый?
- Срочное свидание откладывает нашу встречу, - покачал головой Михан.
- У этого человека свидание, а здесь, - я ткнул пальцем в грудь, -
внезапное плохое самочувствие.
И сунув озадаченному исповеднику крупную монету, мы вышли из церкви.
На улице Михан сделал вид, что не знает меня, и каждый из нас, не проронив
больше ни слова пошел своим путем. Я не сомневался в истинности
предупреждения ни единой секунды. Мне нужно было немедленно бежать.
Лоимель сама купит необходимые ей специи. Поэтому я немедленно отправился
к герцогу Шумарскому.
58
Герцог - один из самых богатых людей в Маннеране. Его поместья
разбросаны по побережью залива и склонам Хашторов, а роскошный дом в
столице посреди парка мог бы вполне сойти за дворец императора. Он
наследственный сборщик пошлины в ущелье Стройн, что и является причиной
благоденствия его семьи: в течение столетий какая-то часть выручки с
продажи экзотических плодов Влажных Низин на рынках Маннерана оседала в
семейной казне. В своей уродливости герцог в высшей степени был
замечателен, можно даже сказать, красив: большая плоская треугольная
голова, узкие губы, огромный нос и необычайно густые вьющиеся волосы,
ковром покрывающие всю голову. Волосы совершенно седые, однако лицо было
совсем без морщин; на нем сверкали огромные темные проницательные глаза,
остроту которых подчеркивали впалые щеки. У него было аскетическое лицо,
всегда казавшееся мне то святым, то чудовищным, а иногда одновременно и
тем и другим. Я сблизился с ним почти сразу же по прибытии в Маннеран,
много лет тому назад. Он тогда помогал Сегворду Хелаламу утвердиться в
своей должности. Кстати, герцог был шафером со стороны Лоимель на нашей
свадьбе. Каким-то образом он догадался, что я начал употреблять шумарский
порошок, И добился того, чтобы принять его вместе со мной. Это и произошло
четыре месяца назад, в самом конце зимы.
Оказавшись в доме, я обнаружил, что полным ходом шло возбужденное
совещание.
Присутствовало большинство значительных людей, которых я завлек в
свой круг самообнажающихся. Здесь было человек двенадцать. Архивариус
Михан прибыл вскоре после меня.
- Теперь мы все в сборе, - сказал герцог Смор. - Они могли бы
уничтожить нас одним ударом, но почему-то медлят. Кстати, как у нас
охрана?
- Никто не побеспокоит нас внезапно, - ответил герцог Шумарский,
обиженный предположением, что обычная полиция может ворваться в его дом.
Он перевел взгляд своих огромных необычных глаз на меня.
- Кинналл, это ваша последняя ночь в Маннеране. Здесь мы ничем не
можем вам помочь. Вам предстоит стать козлом отпущения.
- Кто же это так решил?
- Конечно же, не мы...
