Роберт Силверберг. Время перемен
страница №6
...имающий с вас всякую ответственность, еслипротивная сторона подаст иск на ущерб, причиненный...
- Как пожелаете, ваша милость. Но, кажется, это ни к чему.
- Это всего лишь шутка, - сказал я, пытливо посмотрев на землянина. -
Вы нервничаете, Швейц? У вас есть какие-то сомнения?
- Мы делаем серьезный шаг, - ответил он уклончиво.
- Ну так примемся за дело. Вытаскивайте свое лекарство, Швейц!
Давайте, давайте!
- Да, - кивнул он и посмотрел на меня долгим взглядом, затем
по-детски хлопнул в ладоши и торжествующе засмеялся. Я понял, что он играл
со мной. Теперь уже я умолял его ускорить эксперимент. О дьявол!
Он вытащил из портфеля пакет с белым порошком, велел мне достать
вино, и я приказал принести из кухни два графина маннеранского
золотистого. Он высыпал половину содержимого пакета в мой графин, половину
в свой. Порошок растворился почти мгновенно, оставив на секунду туманный
след, который тут же исчез. Мы сжали в своих ладонях наполненные рюмки. Я
переглянулся с сидящим напротив меня Швейцем и слегка улыбнулся.
- Нужно выпить сразу все, до дна, - пояснил землянин и выпил свое
вино. Вслед за ним и я проглотил свое и откинулся назад, ожидая мгновенной
реакции. Я ощутил легкое головокружение, но это просто вино так
подействовало на мой пустой желудок.
- Когда же это начнется? - с нетерпением спросил я.
- Через некоторое время, - пожал плечами Швейц.
Мы стали молча ждать. Я пытался встретить его мысли, но ничего не
ощущал. Однако звуки, раздававшиеся в комнате, стали гораздо громче -
скрип досок пола, гудение насекомых за окном, слабое жужжание ярких
электрических ламп.
- Вы можете объяснить, - хрипло произнес я, - как действует это
снадобье?
- Могу сказать только, что слышал сам от других, - ответил Швейц. -
Существует скрытая способность соединять один ум с другим. Во всех из нас
с самого начала она есть. Однако в крови у нас вырабатываются какие-то
химические вещества, которые эту способность блокируют. Очень немногие
рождаются без этого блока. Именно они обладают даром чтения мыслей. Однако
большинству из нас навеки отказано в этом бессловесном общении, кроме тех
случаев, когда по какой-то причине прекращает вырабатываться гормон и наши
умы на некоторое время приоткрываются. Когда это происходит, человека
ошибочно считают безумным. Так вот, это лекарство из Шумары, говорят,
нейтрализует природный ингибитор в нашей крови, по крайней мере,
кратковременно. Поэтому, у нас появляется возможность вступить в контакт
друг с другом.
На это я ответил:
- Мы, значит, могли бы быть сверхлюдьми, но искалечены своими
собственными железами, которые создают какую-то блокаду? Так? Или, может
быть, нет?
Швейц рассмеялся. Лицо его стало очень красным. Я спросил, верит ли
он на самом деле в эту гипотезу о противодействующем гормоне и снимающем
запрет средстве, и он сказал, что у него нет достаточных данных, чтобы
вынести более точное суждение.
- Вы что-нибудь уже ощущаете? - спросил я.
- Только вино, - хихикнул он.
Мы ждали.
Мы ждали...
"Может быть, ничего и не произойдет", - подумал я, мне стало легче.
Мы ждали.
Наконец, Швейц сказал:
- Сейчас! Похоже, уже начинается!
35
Сначала я ощутил жизнедеятельность своего организма: стук сердца,
пульсацию крови в артериях, движение жидкости где-то в глубине моего тела.
Я стал в высшей степени восприимчив к внешним раздражителям: к воздуху,
обволакивающему щеки, к складке одежды, касающейся бедра, давлению пола на
пятки ног. Затем начал пропадать контакт с окружающим, поскольку по мере
того, как усиливалось мое восприятие, сужался круг ощущений. Вскоре я уже
не мог определить форму комнаты, так как уже ничего не видел четко, кроме
узкого туннеля, на другом конце которого находился Швейц. За пределами
этого туннеля был только туман. Страх охватил меня, я изо всех сил
старался прояснить свое сознание, как делают это люди, выпившие слишком
много вина. Но чем сильнее я пытался вернуть себя в привычное состояние,
тем быстрее нарастали происходящие со мной перемены. Я впал в какое-то
яркое опьянение, мне казалось, что я пью из того же родника, из которого
пил Джант. Послышался какой-то пронзительный звук, который быстро
нарастал, пока, казалось, не заполнил всю комнату. Однако этот странный
звук не причинял мне боли. Стул подо мной начал вздрагивать и качаться,
будто в такт с биением самой нашей планеты. Затем я понял, что все мои
ощущения усилились вдвое. Теперь я чувствовал еще одно сердцебиение, еще
один ток крови по венам, еще одно урчание желудка. Но это не было простым
удвоением, так как все эти ритмы были другими, переплетающимися с ритмами
моего тела. Взглянув на Швейца, я понял чьи жизненные ритмы начал
постигать. Мы замкнулись друг на друге. Теперь я уже с трудом различал,
когда бьется мое сердце, а когда его, и иногда, подняв глаза на землянина,
видел свое собственное раскрасневшееся, искаженное лицо. Я чувствовал, как
растворяется реальность, как падают стены и подпорки. Я уже не ощущал себя
Кинналлом Даривалем как личностью. Во мне уже звучали не "он", "я", а
"мы"! Я потерял не только свою индивидуальность, и само понятие о ней.
Я довольно долго оставался на этом уровне и даже подумал было, что
действие наркотика начинает ослабевать. Я уже отличал разум и тело Швейца
от своего разума и тела. Но вместо облегчения от того, что худшее уже
позади, я ощутил разочарование: ведь я так и не испытал слияния разумов,
которое обещал Швейц.
Однако я ошибся.
Да, первая дикая волна действия лекарства закончилась, однако только
теперь началось настоящее общение между нами. Швейц и я пребывали врозь,
но тем не менее вместе. Это было настоящим самообнажением. Я увидел все,
как будто его душа была распростерта на столе и я мог исследовать ее столь
тщательно, как мне того хотелось.
Вот нечеткое лицо матери Швейца. Вот воспоминание о Земле. Глазами
Швейца я видел мать всех планет, изуродованную и загаженную, однако через
весь этот ужас ясно проступала ее красота. Вот старый, запущенный город,
где он родился. Вот дороги, которым десять тысяч лет, колонны древних
храмов. Первая любовь. Разочарования и потери. Предательства. Радость.
Рост и изменения. Упадок и отчаяние. Путешествия. Ошибки. Признания.
Умножения. Я видел солнца сотен планет.
Я прошел сквозь все слои души Швейца, видя жадность и хитрость,
злонамеренность и настойчивое стремление не упустить удобного случая. Вот
оно, саморазоблачение. Вот человек, который жил только ради самого себя.
И все же я не отпрянул от темных глубин его души.
Я видел гораздо большее: его тоску, страстное желание приобщиться к
чему-то высшему, вроде... бога. Пусть этот человек - хитрый
приспособленец. Может быть! Но он также и ранимый, честный, пылкий,
несмотря на все его мелкие делишки. Я не мог сурово осуждать Швейца. Я был
им. Потоки его "я" омывали нас обоих. Если бы я отбросил Швейца, я должен
был бы отбросить и Кинналла Дариваля. Моя душа была полна теплого чувства
к этому землянину.
Я ощутил, что и он проник в мой внутренний мир. Я не возводил никаких
барьеров, когда почувствовал, что он находится в моей душе. И его глазами
я видел то, что он видел во мне. Мой страх перед отцом. Ужас перед братом.
Любовь к Халум. Побег в Глин. Женитьбу на Лоимель. Мои мелкие ошибки и мои
мелкие добродетели. Все-все. Швейц, смотри. Смотри. И все это возвращалось
ко мне, отразившись в его душе. Однако смотреть на все это было совсем не
мучительно. "Любовь к другим начинается с любви к себе", - неожиданно
подумал я.
В это мгновение во мне пал и вдребезги разбился Завет!
Постепенно мы со Швейцем стали разъединяться, хотя еще и оставались в
контакте какое-то время. Когда наконец он исчез, я ощутил какую-то дрожь,
как будто лопнула натянутая струна. Нас окружала тишина. Глаза мои были
закрыты. Я испытывал тошноту где-то глубоко внутри и сознавал, как никогда
прежде, ту пропасть, которая отделяет нас друг от друга. Наконец после
долгого молчания я взглянул на землянина.
Он смотрел на меня ярко горящими глазами, дико ухмыляясь. Только
теперь я видел в этом не столько признаки безумия, сколько отражение
внутренней радости. Он казался моложе. Лицо его все еще горело.
- Я люблю вас, - нежно произнес он.
Эти неожиданные слова были подобны удару молнии. Я сцепил пальцы и
закрыл ладонями, как бы защищаясь.
- Что вас так сильно взволновало? - изумился Швейц. - Грамматика или
значение моих слов?
- И то, и другое.
- Разве это такие ужасные слова, - "я люблю вас"?
- Никогда не приходилось... Никогда не слышал... Никогда не знал,
как...
- Как ответить на них? Чем? - Швейц засмеялся. - Я не вкладывал в
свои слова какой-либо физиологический смысл. Это было бы слишком
омерзительно. Нет. Я имел ввиду только то, что сказал, Кинналл. Я побывал
в вашем мозгу и мне понравилось то, что я там увидел. Я люблю вас!
- Вы произносите слово "я"? - удивился я.
- А почему бы и нет? Неужели я должен сейчас отрекаться от самого
себя? Не бойтесь, Кинналл, освободитесь от груза условностей. Я знаю, чего
вы хотите. Вы думаете, что те слова, которые я только что произнес,
оскорбительны? На моей планете, - Швейц махнул рукой куда-то вдаль, - в
этих словах заключена какая-то святая странность. Здесь же они вызывают
только отвращение. Ни в коем случае нельзя сказать "я люблю вас", не так
ли? Целая планета отказывает себе в этом маленьком удовольствии! О, нет,
Кинналл, нет.
- Пожалуйста, - неуверенно начал я, - все еще не выработалось полного
приспособления к воздействию этого лекарства. Когда вы таким образом
заговариваете...
Однако землянин не сдавался.
- Вы же были в моем разуме, - сказал он. - Что же вы отыскали там?
Был ли я отвратителен вам? Откройтесь же наконец, Кинналл! У вас теперь от
меня нет секретов! Прошу вас, скажите правду!
- Значит вы знаете, что вас нашли более достойным уважения, чем это
ожидалось вначале?
Швейц хихикнул:
- И я могу сказать то же самое! Почему мы даже теперь боимся друг
друга, Кинналл? Вы же слышали: "Я люблю вас!" Мы установили контакт. Мы
обнаружили, что можем доверять друг другу. Теперь вы должны измениться,
Кинналл. Причем вы должны больше, чем я, потому что вам нужно идти дальше.
Идите, идите. Говорите откровенно. Скажите эти слова.
- Никакой возможности!
- Скажите "я".
- Это очень трудно.
- Скажите. Не как ругательство. Произнесите это так, как если бы вы
любили себя!
- Пожалуйста!
- Скажите их!
- Я... - выдавил я.
- Разве это ужасно? Еще, еще! Скажите о своих чувствах ко мне!
Правду, Кинналл! Правду из самых глубочайших глубин вашего естества!
- Чувство тепла, привязанности, доверия...
- Любви?
- Да, любви, - признался я.
- Тогда скажите!
- Любовь.
- Это не то, что я хочу услышать.
- А что же?
- Чего-нибудь, чего не говорили на этой планете уже две тысячи лет.
Теперь вы должны сказать это. Я...
- Я...
- Люблю вас.
- Люблю вас.
- Я люблю вас.
- Я... люблю... вас.
- Это только начало, - кивнул Швейц. Пот струился по его лицу (по
моему тоже). - Мы начали, узнав, что мы можем любить. Мы начали с того,
что заставили себя быть способными любить. Затем мы начнем любить. Да? Мы
начнем любить.
36
Позже я сказал:
- Вы получили от этого лекарства то, что хотели, Швейц?
- Частично.
- Почему?
- Я искал бога, Кинналл, но я не совсем нашел, хотя и знаю теперь,
где искать. То, что я на самом деле понял, это как больше не быть
одиноким. Это первый шаг по дороге, которую я хочу пройти.
- Счастлив за вас, Швейц.
- Вы все еще говорите на своем искалеченном языке?
- Ничего не могу поделать, - покачал я головой. Я ужасно устал и
снова начал побаиваться землянина. Любовь к нему, которая родилась
недавно, не исчезла, однако в мою душу медленно возвращалась
подозрительность. А может быть, он использовал меня? Может, он извлекал
небольшое грязное удовольствие из наших взаимных откровений? Он вынудил
меня стать "самооголителем". Его упорство, с которым он настаивал на
эксперименте и на том, чтобы я говорил "я" и "мне" - было ли это началом
моего освобождения или просто желанием вывалять меня в грязи? Я был совсем
новичком. Я не мог еще оставаться равнодушным, когда кто-либо говорит "я
люблю вас".
- Попробуйте, - снова предложил Швейц. - Я.
- Остановитесь, пожалуйста.
- Разве это так болезненно?
- Это для меня ново и необычно. Мне нужно... Ну, понимаете... мне
нужно более привыкнуть к этому. Постепенно.
- Что ж, время у вас есть. Не позволяйте мне подгонять вас. Но и не
прекращайте двигаться вперед.
- Нужно попытаться. Я попытаюсь.
- Хорошо. - Затем помолчав немного, землянин добавил: - Вы попробуете
лекарство еще раз?
- С вами.
- Не думаю, что это нужно. Вы могли бы попробовать это с кем-нибудь
вроде вашей названой сестры. Если я предложу вам две порции, вы
попробуете?
- Я не знаю.
- Вы боитесь?
Я покачал головой:
- Мне нелегко ответить. Нужно время. Время для того, чтобы сжиться с
тем, что я сейчас испытал. Время, чтобы подумать, Швейц, прежде чем снова
заняться этим.
- Вы попробовали. Теперь вы видите, что этот эксперимент принес вам
только добро?
- Возможно, возможно.
- Без сомнений! - в землянине снова пробудился прежний пыл. Его
рвение опять стало смущать меня.
Я осторожно сказал:
- Если можно будет достать этот порошок, я серьезно подумаю, не
попытаться ли еще раз? Может быть, с Халум...
- Прекрасно!
- Но не сразу! Через некоторое время. Через два, а может быть, три
или четыре месяца.
- Думаю, это случится гораздо позже, - покачал головой Швейц. -
Сегодня вечером мы использовали все, что у меня было. Больше ничего нет.
- Но вы обещаете достать еще?
- Конечно, обязательно!
- Где?
- Что за вопрос? - рассмеялся Швейц. - Вы разве не знаете где?
Конечно же, на материке Шумара.
37
Когда впервые испытываешь несказанное удовольствие, неудивительно,
что после первого восторга приходит чувство вины и раскаяние. Так было и
со мной. Утром второго дня пребывания на вилле я пробудился после
беспокойного сна, ощущая такой стыд, что смерть показалась бы мне
счастьем. Что я наделал?!
Почему я позволил Швейцу вывалять себя в грязи? Самообнажение? Сидеть
с ним весь вечер, произнося "я", "мне" и "мной", и поздравлять себя с
новой свободой от условностей! Во мне зародилось недоверие. Мог ли я на
самом деле подобным образом открыть себя? Да, должно быть, так как теперь
помнил прошлое Швейца, к которому прежде не имел доступа. И мое, значит, в
его памяти. Я твердил себе, что должен был сделать это. Я чувствовал, что
утерял какую-то часть себя, отказавшись от своей обособленности. Вы
понимаете, самообнажаться среди нас - это неприлично, и те, кто выставляет
себя напоказ, получают только грязное удовольствие от этого, тайный
экстаз. Я сам себе настойчиво доказывал, что ничего такого не совершал, а
просто пустился в духовные искания. Но даже тогда, когда я строил в уме
подобные фразы, они звучали напыщенно и лицемерно, выглядели тонким
прикрытием жалких побуждений. И мне было стыдно, стыдно перед собой, перед
сыновьями, перед моим царственным отцом, перед славными предками, что я
опустился до этого. Я думаю, что именно "я люблю вас" Швейца вызвало во
мне такое сильное раскаяние, больше чем какое бы то ни было событие того
вечера, потому что мое прежнее "я" расценивало эти слова как вдвойне
непристойные, а новое, с трудом рождавшееся "я" доказывало, что землянин
не имел ввиду ничего постыдного, ни этим своим "я", ни этим "люблю". Но я
отвергал свои собственные доводы, и чувство вины все сильнее охватывало
меня.
Кем я стал, обменявшись ласковыми словами с чужим человеком,
родившимся на Земле? Как я мог отдать этому человеку свою душу? Каково мое
положение теперь, когда я стал абсолютно уязвимым для него? На мгновение я
даже подумал о том, чтобы убить этого землянина и таким образом
восстановить обособленность своей личности. Я пошел туда, где он спал, но,
увидя улыбку на его лице, понял, что не могу его ненавидеть.
Почти весь день я провел в одиночестве. Ушел в лес и купался в
холодном пруду. Затем преклонил колени перед огненной елью и, убедив себя,
что это исповедник, сознался во всем, сознался пугливо и шепотом. После
этого я долго бродил в колючих зарослях и вернулся на виллу лишь к вечеру,
весь исколотый и грязный. Швейц поинтересовался, здоров ли я. Я ответил,
что со мной все в порядке.
В тот вечер землянин был еще более говорлив, чем обычно, из него
буквально изливался сплошной поток напыщенных слов. Он подробно описывал
грандиозный план экспедиции в Шумару, за целыми мешками наркотика, который
мы только что опробовали. Содержимое этих мешков должно было хватить для
преображения почти всех живущих в Маннеране. Я слушал этот бред,
воздерживаясь от замечаний, так как все это стало мне безразличным, и этот
проект казался не более странным, чем что-либо иное.
Я надеялся, что мои душевные муки утихнут, как только я вернусь в
Маннеран-сити и погружусь в обычную работу Судебной Палаты. Но нет. Я
приехал к себе домой и застал там и Халум, и Лоимель. Сестры обменялись
одеждой и, увидев их, я едва не сбежал. Они улыбались мне тепло,
по-женски, чуть таинственно. Это был их собственный язык, который они
выработали, общаясь друг с другом, за свою жизнь. В отчаянии я переводил
взгляд со своей жены на названую сестру, с одной сестры на другую. Красота
этих двух столь похожих женщин ранила меня, как два меча сразу. Эти
улыбки! Эти проницательные глаза! Им не нужен был наркотик, чтобы знать
обо мне все!
"Где ты был, Кинналл?"
"На лесной вилле, забавлялся самообнажением с землянином".
"И ты показал ему свою душу?"
"Да. Но он показал мне свою".
"И что же вы делали потом?"
"Мы говорили о любви".
"Что?"
"Мы говорили "Я люблю вас!"
"Какой злой ребенок в тебе, Кинналл!"
"Да! И теперь я не знаю, куда спрятаться от стыда!"
Этот беззвучный диалог вихрем промчался в моей голове, когда я
приближался к ним, стоящим у фонтана во дворе. Как положено, я обнял
сначала Лоимель, потом свою названую сестру, но при этом старался не
встречаться с ними взглядом. Столь острым было ощущение вины. То же самое
было и в Судебной Палате. Все взгляды моих подчиненных, казалось, обвиняли
меня. "Вот, Кинналл Дариваль, который обнажил все наши тайны перед
землянином Швейцем! Посмотрите на этого самообнажающегося из Саллы,
затесавшегося среди нас! Почему он еще не задохнулся от собственного
зловония?"
Я замкнулся в себе, но работа не клеилась. Какой-то документ,
относящийся к одной из сделок Швейца, попал ко мне на стол, и отвращение
охватило меня. Мысль о том, что я еще когда-нибудь окажусь с ним лицом к
лицу, ужаснула меня. Я запросто мог аннулировать его визу на проживание в
Маннеране, пользуясь властью верховного судьи, но это было слишком дурной
платой за его доверие ко мне. И все же я был готов сделать это, но
устыдился и взял себя в руки.
На третий день после моего возвращения, когда даже мои дети стали
догадываться, что со мной творится что-то неладное, я отправился в
Каменный Собор искать утешения у своего исповедника Джидда.
Был душный знойный день. В воздухе стояла горячая влага. Даже
солнечный свет был какого-то необычного цвета: почти белый, и древние
черные камни собора отбрасывали ослепительные блики, как будто стены его
были выложены стеклянными призмами. Но внутренние залы были темными,
тихими, холодными. Клетушка Джидда, устроенная возле огромного алтаря,
была гордостью Собора. Он ждал меня, уже почти полностью облачившись. Я
всегда ценил его рабочее время и потому заранее уведомил его о своем
приходе. Договор был уже готов. Я быстро подписал его и вручил священнику
гонорар. Этот Джидд был ничуть не привлекательнее других представителей
его ремесла, но тогда мне даже доставляла наслаждение его уродливость:
кривой шишковатый нос, узкие длинные губы, глубоко посаженные глазки и
оттопыренные уши. Но зачем смеяться над этим? Я ведь надеялся, что он
исцелит меня. А целители - святые люди. "Дай мне то, что больше всего мне
нужно, Джидд, и я благословлю твое безобразное лицо".
- Под чье покровительство вы отдаете себя, исповедуясь? - спросил он.
- Бога прощения.
Он дотронулся до выключателя. Простые свечи не устраивали Джидда.
Янтарный свет прощения, исходящий из спрятанной где-то газовой горелки,
наполнил комнату. Джидд поставил меня перед зеркалом и объяснил, как
смотреть на свое отражение, в свои собственные глаза. Но на меня смотрели
глаза незнакомца. Капли пота текли по лицу и исчезали в бороде. "Я люблю
тебя", - сказал я мысленно этому чужому лицу. Любовь к другим начинается с
любви к себе. Громада Собора давила на меня. Я боялся, что своды потолка
раздавят меня. Джидд произнес предваряющие слова. В них не было ничего от
любви. Он приказал мне открыть свою душу перед ним.
Я запнулся. Язык отказался повиноваться мне. Я проглотил слюну и
попытался откашляться. Затем нагнулся и прижался лбом к холодному полу.
Джидд дотронулся до моего плеча и пробормотал слова утешения. Мы во второй
раз произнесли начальные слова ритуала. Теперь я уже более гладко прошел
через предварительные действия, и когда он велел мне говорить, я
заговорил, хотя это скорее напоминало чтение чужого текста.
- Несколько дней тому назад посетил тайное место с другим, и мы
вместе приняли лекарство с Шумара, которое распечатывает душу. Мы
предались самообнажению, но теперь ощущается раскаяние за содеянный грех и
нужда в прощении его.
Джидд задохнулся от изумления, а удивить исповедника - это надо
постараться. Видя его изумление, я замолчал, но Джидд быстро взял себя в
руки, начал вкрадчиво уговаривать меня продолжать, и через несколько
секунд мне удалось разжать челюсти и выплеснуть все, что было на душе. Я
рассказал о моих ранних беседах со Швейцем о наркотике (не называя его
имени; хоть я доверял Джидду и знал, что он не нарушит тайну исповеди, я
чувствовал, что не получу большего душевного успокоения, если открою
кому-нибудь имя своего сотоварища по греху). О том, как я принял наркотик
на вилле. О моих ощущениях, им вызванных. Об исследовании духовного мира
Швейца, произведенных мной. О его проникновениях в мою душу. О возникшей
глубокой привязанности друг к другу, когда произошло наши души слились. О
моем отречении от Завета под действием лекарства. О неожиданной
убежденности, что наше самоотрицание - катастрофическая ошибка нашей
культуры. Об интуитивном понимании того, что мы должны отказаться от нашей
разобщенности и наводить мосты над пропастью, отделяющей каждую личность
от остального человечества. Я также сознался в том, что барахтался в
наркотике ради того, чтобы потом проникнуть в душу Халум. Для исповедника
мое вожделение к названой сестре уже не было неожиданностью. И я продолжал
рассказывать о душевном расстройстве, которое испытал после того, как
прекратилось воздействие наркотика: о чувстве вины, стыда, сомнениях.
После этого я умолк.
Теперь я почувствовал себя очищенным и страстно желал вернуться к
установлениям Завета. Я хотел очиститься от скверны самообнажения, жаждал
церковного наказания и возвращения к праведной жизни. Я горячо желал
исцелиться, вымаливал прощение, жаждал приобщиться к заповедям наших
предков. Но боги не сходили ко мне. Глядя в зеркало, я видел только свое
лицо, искаженное и желтое, давно нечесаную бороду.
Когда Джидд начал бубнить формулы прощения, для меня они прозвучали
пустыми фразами, не затронувшими душу. Я оказался отрезанными от веры.
Ирония случившегося смутила и рассердила меня. Швейц, завидуя моей вере,
хотел с помощью наркотика понять тайну поклонения сверхъестественному,
однако только лишил меня доступа к моим богам. И сейчас, слушая пустые
слова Джидда, я даже подумал, что мог бы разделить с ним лекарство, чтобы
общение между мной и этим исповедником по-настоящему стало действенным. Но
я знал, что этого никогда не будет. Я был теперь навсегда потерян для всех
на Борсене.
- Да будет благословение богов на покаявшихся.
- Да будет...
- И не ищите более ложной помощи, держите свое "я" в себе, ибо
остальные пути ведут к стыду и разврату.
- Да, другие пути больше не надо искать...
- Помните, что у вас есть названые брат и сестра. У вас есть
духовник. К вам милостивы боги. И больше вам ничего не нужно, ваша
милость.
- Да... больше ничего не нужно...
- Тогда ступайте с миром.
Я ушел, но совсем не с миром, как он полагал. Исповедь оказалась
бесполезной. Джидд не примирил меня с Заветом, - он просто показал степень
моего отчуждения от него. И хотя этот поступок совершенно не тронул меня,
однако, выходя из Собора, я ощутил себя очищенным от вины. Я больше уже не
раскаивался в совершенном. Возможно, это и было единственным результатом
исповеди, совершенно противоположным тому, на который я надеялся, идя к
Джидду.
Но я больше не хотел думать об этом. Я был доволен тем, что остался
самим собой. Мое превращение в эти минуты было полным. Швейц отнял у меня
мою веру, но вместо нее дал мне нечто другое.
38
В этот день мне нужно было разобраться с грузом одного судна из
Трайша, и я пошел на пристань, чтобы лично проверить все на месте. Здесь я
случайно встретился со Швейцем. После того как несколько дней назад мы
расстались, я с ужасом думал о возможной встрече с ним. Для меня, как я
полагал, было бы невыносимо взглянуть в глаза этого человека, который
проник своим взглядом в глубины моей души. Только держась вдали от него, я
мог бы в конце концов убедить себя, что, по сути, ничего с ним не делал.
Но вот я увидел его неподалеку. Он сжимал в одной руке целую кипу
накладных, а другой яростно тряс в сторону какого-то купца с водянистыми
глазами в одежде жителя Глина. К своему удивлению, я не почувствовал
никакого смущения. Во мне всколыхнулись радость и удовольствие при виде
этого человека. Я подошел к нему. Он хлопнул меня по плечу, я хлопнул его.
- Вы теперь выглядите более веселым, ваша милость, - усмехнулся
землянин.
- Вы правы.
- Дайте мне разделаться с этим негодяем, и мы с вами разопьем бутыль
золотистого, не возражаете?
- Нисколько.
Через час, когда мы уже сидели в припортовой таверне, я сказал:
- Скоро ли вы отправитесь на материк Шумара?
- А почему бы нам не отправиться туда вместе? - предложил Швейц.
39
Путешествие к южному материку проходило как во сне. Ни разу я не
спрашивал себя, умно ли я поступил, согласившись на это. Ни разу не
возникал вопрос о том, почему мне было столь необходимо лично отправиться
в путь. Ни разу я не подумал, что Швейц один может привезти снадобье или
послать за ним кого-нибудь.
Между Веладой и Шумарой нет регулярного морского сообщения. Тем, кто
хочет туда попасть, нужно фрахтовать корабль. Это я и сделал, используя
возможности Судебной Палаты, через посредников и подставных лиц. Корабль,
который я выбрал, был не из Маннерана, поскольку мне не хотелось, чтобы
меня узнали при отплытии, а из западной провинции Велия.
Этот корабль был задержан в Маннеране во время одной судебной тяжбы.
Капитан и команда томились от вынужденного безделья и уже подали протест
Верховному Судье. Я дал разрешение этому кораблю на рейсы "между рекой
Войн и восточным берегом залива Шумар". Это делалось для того, чтобы судно
могло совершать каботажное плавание вдоль побережья Маннерана, находясь
при этом под контролем властей. Однако я добавил к тексту обычного
разрешения абзац, дававший возможность капитану фрахтоваться для поездок к
северному побережью материка Шумара. Несомненно, этот абзац озадачил
ничего не понимающего капитана, но еще больше он был поражен, когда через
несколько дней с ним встретились мои агенты и предложили совершить
плавание именно в эти места.
Я ничего не сказал о том, куда я отправляюсь, ни Лоимель, ни Халум,
ни Ноиму, ни кому-либо еще. Я объяснил им, что дела Судебной Палаты
требуют, чтобы я на короткий срок уехал за границу. В Судебной Палате я
сказал еще меньше. Обратившись за разрешением на отлучку, я получил его. В
самую последнюю минуту я уведомил верховного судью, чтобы в ближайшее
время меня не искали.
Чтобы избежать осложнений с таможенниками, я выбрал в качестве
отправного пункта город Хилминор, порт на юго-западе Маннерана на берегу
залива Шумар. Этот небольшой город жил в основном рыбной торговлей, а
также служил для стоянок на полпути между Маннераном и западными
провинциями. Я договорился с капитаном корабля, что мы встретимся на борту
в Хилминоре. Мы со Швейцем должны были добраться туда по суше.
Поездка заняла два дня. Шоссе пролегало по местам с очень буйной
растительностью, по тропическим лесам. Швейц был в приподнятом настроении.
Такое же настроение было и у меня. Мы разговаривали друг с другом,
постоянно употребляя местоимения в первом лице. Ему это, разумеется, было
привычным, но я чувствовал себя шкодливым ребенком, трусливо шепчущим в
ухо своему товарищу по играм запретные слова. Оба мы подсчитывали, какое
количество шумарского зелья мы сможем достать и что мы с ним будем делать.
Теперь уже речь шла не о том, какую часть снадобья я использую вместе с
Халум. Мы уже обсуждали, как с помощью этого наркотика обратим в свою веру
всех и освободим моих соплеменников, душащих самих себя. Такой
евангелический подход постепенно стал основным во всех наших планах.
В Хилминор мы приехали в такой жаркий день, что, казалось, небо
вот-вот расколется от зноя. Перед нами лежал позолоченный палящими лучами
солнца залив Шумар.
Хилминор окружен грядой невысоких холмов, и когда мы петляли среди
них, я велел остановиться, чтобы показать Швейцу мясные деревья, которые
покрывали склоны, противоположные морю. Продираясь через невысокий
кустарник, мы наконец достигли группы таких деревьев. Они были почти вдвое
выше человеческого роста, с перекрученными ветвями и толстой бледной
корой, которая на ощупь казалась губчатой, словно плоть очень старых
женщин. На деревьях было очень много надрезов, сделанных для того, чтобы
выпускать из ствола сок, который можно было пить.
- Можно попробовать эту жидкость? - поинтересовался Швейц, никогда
прежде не видевший таких деревьев.
У нас нечем было сделать надрез, но как раз в эту минуту к нам
подошла девочка, местная жительница, лет десяти, не более, полуголая,
загорелая до такой степени, что загар сливался с грязью. Она несла бурав и
бутыль. Очевидно, родители послали ее за соком мясного дерева. Она сердито
посмотрела на нас, но я вынул монету и сказал:
- Есть желание познакомить своего спутника со вкусом мясного дерева.
Все еще сердито глядя на нас, она с удивительной силой воткнула бурав
в ближайшее дерево и стала его крутить. Затем вынула и подставила бутыль
под струю чистой тягучей жидкости. Потом она угрюмо протянула полную
бутылку землянину. Тот осторожно взял ее, понюхал, лизнул, и конце концов
отважился сделать небольшой глоток. Через мгновение, он уже восторженно
кричал:
- Почему это питье не продается на всей Веладе?
- Потому что эти деревья растут только здесь, - начал объяснять я. -
Большинство этого питья потребляют на месте, а остальное продают в Трайш,
где почти помешались на нем. И для всего остального материка почти ничего
не остается. Его, конечно же, можно купить в Маннеран-сити, но нужно знать
где искать.
- Вы знаете, что бы мне хотелось сделать, Кинналл? Завести плантацию
из тысячи деревьев. Я хотел бы получить столько сока, чтоб его можно было
продавать не только по всей Веладе, но еще и экспортировать. Я...
- Дьявол! - вскричала девочка и добавила нечто непонятное на
прибрежном диалекте. Она вырвала бутыль из рук землянина и, как дикарка,
бросилась прочь, высоко задирая колени. Она несколько раз оглянулась,
чтобы сделать то ли презрительный, то ли непристойный жест в нашу сторону.
Пораженный Швейц только покачал головой:
- Она что, безумная?
- Вы сказали "мне" и "я" три раза. Это с вашей стороны очень
неосторожно.
- Говоря с вами я приобрел плохие привычки. Но неужели это
ругательство?
- Это более непристойные слова, чем вы можете даже себе представить.
Эта девочка по всей вероятности, сейчас несется к своим братьям, чтобы
рассказать о мерзком старике, который так непристойно вел себя среди
холмов. Поэтому давайте поспешим, Швейц. Нужно добраться до города, прежде
чем нас встретит разъяренная толпа.
- Мерзкий старик! - вскричал землянин. - Это я-то мерзкий старик?!
Засмеявшись, я втолкнул его в машину, и мы тронулись в путь.
40
Наше судно уже ждало нас, стоя на якоре, - небольшой низкобортный
сухогруз с двумя винтами и вспомогательным парусом, с корпусом, окрашенным
в голубой и золотистый цвета. Мы представились капитану - его звали Криш -
и он вежливо поприветствовал нас, называя теми именами, которыми мы себя
назвали. К исходу дня мы вышли в море. В течение всего плавания ни
капитан, ни кто-либо из членов команды не спрашивали о целях нашей
экспедиции. Их, безусловно, распирало любопытство, зачем мы отправились на
материк Шумара, но они были настолько благодарны за освобождение от
бесцельного ареста в порту Маннерана, что ни за что не согласились бы
обидеть своих нанимателей излишней назойливостью.
Вскоре из виду исчез берег Велады и впереди насколько хватало глаз
простиралась бескрайняя гладь Шумарского пролива. Ни спереди, ни сзади не
было видно никакой земли. Это пугало меня. Во время своей короткой карьеры
моряка из Глина я никогда не бывал вдали от берега, и когда штормило, я
всегда утешал себя призрачной возможностью добраться вплавь до берега,
если только наше судно опрокинется. Здесь же казалось, что вся Вселенная
состоит только из воды.
К вечеру опустились серо-голубые сумерки, небо сомкнулось с морем, и
мне стало еще хуже. Теперь оставался только крошечный, качающийся и
дрожащий корабль, столь ничтожный и уязвимый в этой безграничной бездне, в
этом мерцающем антимире, где все слилось в единое ничто. Я и не
предполагал, что пролив настолько широк. На карте, которую я видел в
Судебной Палате, он выглядел ничуть не больше моего мизинца, и я думал,
что обрывистые берега Шумара будут видны на протяжении всего нашего
плавания. Однако сейчас мы, казалось, затерялись среди безбрежной пустоты.
Я проковылял к себе в каюту и уткнулся лицом в койку. Я так долго
лежал, дрожа от страха и призывая на помощь бога путешественников, что
стал сам себе противен. Я напомнил себе, что я сын септарха, брат септарха
и двоюродный брат еще одного правителя, который правит в Глине, что я
глава семьи и что на своем веку мне довелось убить немало птицерогов. Но
все это мне нисколько не помогло. Какой прок утопающему от родословной? К
чему широкие плечи, могучие мускулы и умение плавать, если некуда плыть? Я
дрожал и готов был расплакаться. Я чувствовал, как растворялось в этой
серо-голубой бездне мое "я". И тогда на мое плечо легко легла рука. Швейц!
- Корабль надежен, - успокаивающе прошептал он. - Это судно быстро
пересечет пролив. Спокойно. Спокойно. Ничего страшного не случится.
Если бы кто-нибудь другой застал меня в столь плачевном состоянии,
кроме, пожалуй, Ноима, я, наверное, убил бы его или себя, чтобы похоронить
свою тайну.
- Если это всего лишь переход через пролив Шумар, то как люди могут
путешествовать среди звезд, не обезумев при этом?
- Постепенно вырабатывается привычка.
- Но как преодолеть страх, страх перед... пустотой?
- Поднимитесь на палубу, - мягко произнес землянин, - и вы увидите,
что не все так страшно. Ночь очень красива.
Он не лгал. Сумерки уже сменились настоящей ночью, и черная чаша неба
была усеяна яркими бриллиантами. Вблизи городов звезды не видны так хорошо
из-за освещения и дымки. Я видел и раньше полное великолепия небо, охотясь
в Выжженных Низинах, но тогда я не знал имен звезд и созвездий. Теперь же
Швейц и капитан Криш стояли рядом со мной на палубе, рассказывая о них,
соперничая друг с другом в знании астрономии, объясняя мне все, как будто
я напуганный ребенок, которого можно удержать от слез только
непрекращающимся потоком отвлекающих слов. Смотрите! Смотрите! Видите? Вон
там! Я видел. Множество соседних солнц, четыре или пять ближайших к
Борсену планет и даже одну забредшую комету. То, чему они меня научили, до
сих пор со мной. Я уверен, что могу выйти из своей хижины здесь, в
Выжженных Низинах, и хоть сейчас перечислить названия звезд, которые
услышал в ту ночь на борту корабля от Швейца и капитана Кирша. Интересно,
сколько еще будет у меня свободных ночей, когда я смогу смотреть на
звезды?
Наступило утро, и страх прошел. Ярко светило солнце, по небу плыли
легкие облака, воды пролива были спокойны, и меня уже не беспокоило, что
земли все еще не видно. Корабль скользил по поверхности воды так плавно,
что с трудом верилось, что мы движемся. Прошел день, затем ночь, еще день
и ночь, еще день и на горизонте наконец возник покрытый зеленью берег
материка Шумара. Чем больше мы приближались к берегу, тем яснее были видны
дикие джунгли. Ни одно из этих деревьев не росло на Веладе, здесь жили
совершенно неведомые нам звери, змеи и насекомые.
Неизвестный мир, лежавший перед нами и ждавший своих первопроходцев,
был чужим и, наверное, враждебным. Мне казалось, что я исследователь,
попавший на неизведанную планету: гигантские валуны, стройные деревья с
высокими кронами, похожие на змей переплетенные лианы. Эти мрачные джунгли
были воротами к чему-то неизвестному и страшному, думал я, и все же я был
не столько напуган, сколько глубоко тронут, взволнован зрелищем этих
лоснящихся склонов и извилистых долин. Это был мир, который существовал
еще до прихода сюда человека. Таким он был, когда еще не существовало ни
церквей, ни исповедников, ни Судебной Палаты - только таинственные тропы и
журчащие по дну долин ручьи, кристально чистые озера и длинные тяжелые
ветви с огромными листьями, нависшие над водой, доисторические звери, не
ведавшие страха перед охотником, копошащиеся в болотах гады и заросшие
высокими травами плато, сверкающие в скальных обнажениях жилы драгоценных
металлов. Над этим девственным царством как бы простирались руки богов.
Одиноких богов, которые еще не знали о своей божественности. Или одинокого
бога!
Разумеется, действительность была вовсе не романтичной. В месте, где
горы полого опускались к морю, образуя на пересечении маленькую бухту,
стоял убогий поселок - несколько бараков, в которых жило до полусотни
шумарцев, обслуживающих случайно зашедшие сюда корабли с северного
материка. Мне казалось, что все шумарцы обитают только где-то в глубине
материка, что они остановились на стадии родового строя, ходят нагишом и
разбивают свои стойбища где-то у подножья вулкана Вашнир, и что нам со
Швейцем придется верхом на купленных лошадях пересекать всю эту
необозримую таинственную землю без проводников, не зная дорог, прежде чем
мы найдем что-либо хоть отдаленно похожие на цивилизацию и встретимся с
кем-нибудь, кто мог бы продать нам то, ради чего мы сюда и прибыли. Однако
капитан Криш искусно причалил свое маленькое судно к ветхому деревянному
пирсу, и мы увидели небольшую группу шумарцев, которые пришли, чтобы
устроить нам довольно угрюмую встречу.
Вы помните, как я раньше представлял себе землян рогатыми. И здесь
также я инстинктивно предчувствовал, что обитатели южного материка будут
выглядеть весьма необычно. Я забыл, что это нелогично. Ведь, они, в
общем-то, имели общее происхождение с обитателями Саллы, Маннерана и
Глина. Но ведь столетия жизни в джунглях могли сильно изменить их? Разве
их отречение от Завета не привело их к потере человеческого облика? Нет, и
еще раз нет!
Они были похожи на обычных крестьян из захолустья любой нашей
провинции. Конечно, на них были непривычные украшения, причудливые
жемчужные ожерелья и браслеты, каких не носили в Веладе, но кроме этого ни
оттенком кожи, ни чертами лица, ни цветом волос они ничуть не отличались
от других людей.
Нас встречали человек восемь-девять.
Двое, очевидно, вожаки, говорили на маннеранском диалекте, хотя и с
неприятным акцентом. Остальные, казалось, не понимали северных языков, и
между собой общались с помощью щелканья и мычания. Швейц довольно быстро
сумел найти с ними общий язык и затеял длинный разговор, за которым мне
оказалось настолько трудно следить, что я вскоре перестал вообще их
слушать. Я побрел прочь, чтобы посмотреть на деревню, а когда вернулся,
Швейц сообщил мне, что все улажено.
- Что все?
- Сегодня мы ночуем здесь. Завтра нас поведут в деревню, где
приготовляют интересующий нас порошок. Эти люди не обещают, что нам
удастся хоть что-нибудь купить.
- Почему?
- Не знаю. Но жители клянутся, что в этой деревне порошка нет и в
помине.
- Сколько дней придется добираться до той деревне?
- Примерно пять. Пешком. Вам нравятся джунгли, Кинналл?
- Я еще не пробовал.
- Уверен, что скоро вы вдоволь насытитесь ими, - кивнул Швейц.
Он повернулся, чтобы о чем-то поговорить с капитаном Кришем, который
после нашего плавания собирался отправиться по каким-то своим делам вдоль
шумарского побережья. Швейц договорился, что судно вернется в эту бухту и
будет ждать нашего возвращения из джунглей. Люди Криша выгрузили наш багаж
- главным образом товары для обмена, зеркала, ножи и безделушки, поскольку
шумарцы не пользуются деньгами Велады - и ушли в пролив еще до того, как
спустились сумерки.
Нас отвели в отдельную лачугу, приткнувшуюся к скале над бухтой.
Матрацы из листьев, одеяла из шкур животных, одно кривобокое окно,
никакого туалета - вот все, к чему привели тысячи лет путешествия человека
через бездны космоса.
Мы долго торговались относительно платы за наш ночлег, согласившись в
конце концов отдать несколько ножей и зажигалок. На ужин нам подали
удивительно вкусное тушеное мясо, какие-то неправильной формы красные
фрукты, горшок с наполовину проваренными овощами, кружку молока. Мы съели
все, что нам дали, получив гораздо большее удовольствие от еды, чем
ожидали, хотя и перебрасывались язвительными шутками о болезнях, которые
могли подхватить сейчас. Я сделал возлияние в честь бога путешественников,
скорее по привычке, чем по убеждению. Швейц сказал:
- Значит, вы все еще, после всего что было, веруете?
Я ответил, что не нахожу причин не верить в богов, хотя моя вера в
учение людей была сильно поколеблена.
Здесь, близко от экватора, темнота наступает быстро, будто
разворачивается неожиданно какой-то черный занавес. Мы еще посидели
немного, Швейц продолжал пичкать меня астрономическими знаниями. Затем мы
легли спать. Менее чем через час в нашу хижину вошли двое. Я еще не спал и
мгновенно сел, вообразив, что это воры или убийцы. Но пока я наощупь искал
оружие, луч луны высветил профиль одного из вошедших, и я увидел крупные
покачивающие груди. Швейц из дальнего темного угла сказал мне:
- Я думаю, это входит в стоимость ночлега.
Утром я всматривался в лица деревенских девушек, гадая, с кем из них
я делил ложе. У них были щелки между зубами, отвислые груди, рыбьи глаза.
Мне оставалось только надеяться, что среди них не было моей ночной гостьи.
41
Пять дней. На самом деле даже шесть. То ли Швейц что-то недопонял, то
ли вожак шумарцев был слаб в счете. С нами один проводник и трое
носильщиков. Никогда прежде я не ходил так долго пешком, от зари до зари.
С обоих сторон узкой тропинки стояли зеленые стены джунглей. Влажность
была поразительной, мы почти плыли в испарениях. Было хуже, чем в самый
плохой день Маннерана. Вокруг была тьма насекомых с ярко блестящими
глазами и страшными жалами. В зарослях шуршали какие-то многоногие твари.
Прямо из стволов деревьев торчали яркие цветы - как сказал Швейц, это
были, очевидно, паразиты.
Мы вползли на гребень хребта, выйдя на полтора дня из джунглей,
прошли весьма высоко расположенным перевалом, затем снова спустились в
джунгли, но уже с другой стороны. Швейц спросил у проводника, нельзя ли
было просто обойти горы и услышал в ответ, что окружающие низменные места
кишмя кишат ядовитыми черными великанами-муравьями.
С этой стороны хребта тянулась цепочка озер и ручьев, поверхность
которых была испещрена острыми скалами. Все это казалось мне каким-то
нереальным. Ведь всего лишь в нескольких днях морского плавания к северу
лежал материк Велада с его банками и автомобилями, таможнями и церквями.
Здесь же, казалось, не ступала нога человека. Дикость и неустроенность
этого края угнетали меня, душная атмосфера, ночные звуки,
нечленораздельная речь наших попутчиков усугубляли мое дурное настроение.
На шестой день мы вышли к деревне туземцев. Примерно три сотни хижин
были разбросаны на широком лугу, где встречались две небольшие речки. У
меня создалось впечатление, что здесь когда-то был поселок побольше,
возможно, даже город, так как на границах поселения я видел поросшие
травой курганы и пригорки, скрывавшие, вероятно, древние руины. Или это
было просто иллюзией? Действительно ли мне нужно было убеждать себя, что
шумарцы одичали, покинув наш материк, и видеть всюду свидетельства упадка
и разложения?
Деревенские жители окружили нас, не выказывая, правда, враждебности,
очевидно просто из любопытства. Северяне были здесь явлением необычным.
Некоторые из туземцев подходили совсем близко и прикасались ко мне,
сопровождая свои жесты быстрой легкой улыбкой. У этих жителей джунглей,
казалось, не было угрюмой печали, как у обитателей лачуг на берегу бухты.
Эти люди были более мягкими и открытыми, в чем-то похожими на детей. Даже
ничтожное влияние цивилизации Велады наложило мрачный отпечаток на
характер прибрежных жителей. Совсем иначе было здесь, где встречи с
северяне почти никогда не бывали.
Между Швейцем, нашим проводником и тремя деревенскими старшинами
начались бесконечные переговоры. После первых приветствий Швейц
практически перестал принимать в них участие, так как, изливая каскады
слов, подкрепляемые оживленной жестикуляцией, наш проводник, казалось, без
конца объяснял туземцам одно и то же. Ни Швейц, ни я не понимали ни слова.
Наконец проводник, похоже, взволнованно, повернулся к Швейцу и обрушил на
него поток маннеранской речи с шумарским акцентом, который Швейцу,
поднаторевшему в общении с чужеземцами, удалось расшифровать:
- Они соблаговолят продать нам. Но только если мы сможем доказать им,
что достойны обладать этим снадобьем.
- Как же мы это сделаем?
- Приняв его вместе с ними на ритуальной встрече сегодня вечером. Наш
проводник пытался отговорить их, но они не уступили. Не будет общения - не
будет обмена!
- Это рискованно?
Швейц покачал головой:
- Едва ли. Но проводник думает, что мы ищем снадобье только ради
выгоды, что мы не собираемся сами употреблять его, а просто хотим продать
то, что сможем достать, чтобы потом накупить еще больше ножей, зеркал и
зажигалок. Поскольку он не считает нас потребителями порошка, он всеми
силами пытается оградить нас от этого наркотика. Жители деревни тоже
думают, что порошок нужен не лично нам, и поэтому говорят, что будут
прокляты, если дадут хоть щепотку зелья кому-либо, кто намерен просто
продавать его. Они продают снадобье только истинным его "приверженцам".
- Но мы же и есть истинные "приверженцы"! - воскликнул я.
- Но я не могу их убедить в этом! Они достаточно хорошо знают законы
и обычаи северян. Но я все же попытаюсь еще раз.
Теперь стали переговариваться только Швейц и наш проводник,
старейшины же молча стояли и ждали. Переняв жесты и даже акцент проводника
(из-за чего я уже ничего не понимал в их разговоре), Швейц горячо
настаивал на своем, а проводник упирался изо всех сил. Видя бесплодность
всего этого, я ощутил такое отчаяние, что уже был готов предложить
вернуться в Маннеран с пустыми руками. Затем все-таки Швейцу удалось
сломать упорство проводника. Тот, все еще не веря Швейцу до конца, спросил
у него, на самом ли деле тот хочет того, о чем говорит, и когда землянин
выразительно подтвердил это, проводник, не меняя скептического выражения
лица, снова повернулся к деревенским старостам. На этот раз разговор их
был краток. Таким же коротким был и его разговор со Швейцем.
- Все улажено, - сказал через мгновение мне Швейц. - Мы примем
порошок сегодня вечером вместе с туземцами, - он наклонился ко мне и
дотронулся до моего локтя. - Кое-что, о чем вы должны помнить. Когда это
зелье начнет действовать - возлюбите их! Если этого не произойдет, все
будет потеряно.
Я был оскорблен тем, что он предупреждает меня об этом.
42
Перед заходом солнца к нам пришли десять туземцев и повели нас в лес
к востоку от деревни. Среди них были трое старейшин, двое неизвестных нам
стариков, а также двое юношей и три женщины. Одна из них была красивой
девушкой, другая - некрасивой, а третья - почти старухой. Проводник с нами
не пошел. Я не знаю, то ли его не пригласили, то ли он просто не хотел
участвовать в этой церемонии.
Мы прошли весьма приличное расстояние. Уже не было слышно ни детских
криков из деревни, ни лая собак. Остановились мы на уединенной поляне, где
в пять рядов, образуя пятиугольный амфитеатр, стояли скамейки из
обструганных бревен. Посреди поляны располагался обмазанный глиной оч...
