Чарльз Шеффилд. Холоднее льда
страница №11
...ел наВильсу с жутким выражением типа "ударь меня", совершенно не подходившим к
его радостному лицу. Была там Нелл Коттер, изучавшая Вильсу и Джона
холодным, задумчивым взглядом. И, хуже всего, был там высоченный незнакомец
по имени Дэвид Ламмерман, чье лицо озарилось радостью, когда он увидел
размеры массивной фигуры, которую вытаскивали из вездехода. Но когда с
Камиллы Гамильтон сняли шлем, и все увидели ее замерзшее, безжизненное лицо,
Ламмерман охнул и застыл в неподвижности, пока слезы бежали у него по щекам.
— Можете вы ее опознать? — спросила Хильда Брандт.
Ламмерман молча кивнул.
— Очень хорошо. — Директор научно-исследовательского центра взяла все
в свои руки. По прибытии Джона и Вильсы она казалась такой же расстроенной,
как все остальные, но после первого близкого осмотра лица Камиллы Хильда
Брандт вдруг стала спокойна и деловита. — Мы не можем оставить ее здесь.
Давайте перейдем в мои помещения — там теплее. Нам всем теперь нужно тепло.
Вы четверо, помогите с носилками.
— Не надо. Я ее отнесу, — Дэвид Ламмерман в одиночку поднял огромное
тело, баюкая его на руках, и двинулся вслед за Хильдой Брандт. Остальные
последовали за ними, направляясь к личным апартаментам Брандт. Джон Перри
пошел рядом с Нелл Коттер и начал ей что-то говорить, тогда как Тристан
тащился позади вместе с Вильсой, замыкая группу.
— Не ожидала тебя здесь увидеть, — Вильса чувствовала, как неловко и
с какими запинками она говорит. — Я подумала, пропуск на Европу получить
очень сложно. Так что когда у меня появился шанс здесь побывать... я
подумала, что такого шанса у меня может больше никогда не быть...
Как извинение эта фраза не прозвучала. По крайней мере, как настоящее
извинение. Но Тристан все равно с благодарностью за нее ухватился.
— Обычно сюда почти невозможно попасть, потому что Хильда Брандт
предпочитает держать лишних людей подальше. Но когда она узнала, что Камилла
Гамильтон потерялась на поверхности, она выбросила все свои правила за борт.
И допустила сюда Ламмермана. А Сайрус Мобилиус предоставил корабли для
поиска высокого разрешения. Иначе...
Внезапно он умолк и закрыл глаза.
"Иначе?" — мысленно повторила Вильса. Иначе, собирался сказать
Тристан, мы бы опоздали. (И еще я поначалу подумал, что это ты.)
"Но мы и так опоздали", — подумала Вильса, протягивая руку и сжимая
ладонь Тристана. Он отчаянно за нее ухватился, как утопающий за соломинку, и
не отпустил ее, даже когда они вошли в апартаменты Хильды Брандт.
Там присутствовали все, кроме Дэвида Ламмермана. Брандт велела ему
отнести тело Камиллы куда-то еще. "В морг? — задумалась Вильса,
присаживаясь у самой двери. — В морг на Европе. Но весь этот мир --
настоящий морг. Его жесткая, километровая в толщину корка — не иначе как
естественная гробница, саркофаг, способный вместить всех обитателей
Солнечной системы, прошлых и нынешних".
При этой мысли предательский разум Вильсы выдал приглушенную барабанную
дробь, за которой последовала скорбная басовая фраза под сурдинку на
виолончелях и контрабасах.
Похоронная месса для Камиллы Гамильтон, с которой Вильса никогда в
жизни не встречалась? Были вещи и еще более странные. Вильса позволяла
Тристану держать ее за руку, пока она удалялась в то место, куда, знала она,
никакие скорби проникнуть не могли. Она понимала, что остальные люди в
комнате разговаривают, жестикулируют, спорят, но неспособна была их
услышать. Нормальная речь просто не проходила, когда Вильсу захватывала
композиция.
Ее равновесие было нарушено физически.
Причем очень настойчиво.
Огромная ладонь схватила ее за руку. Вильса подняла глаза и обнаружила,
что на нее таращится большое лицо с совершенно дикими глазами. Это был Дэвид
Ламмерман, силой поднимавший ее на ноги. Казалось, он был так же неспособен
говорить, как Вильса была неспособна слышать. Ламмерман вытащил ее в
коридор, и Тристан последовал за ними. Нелл Коттер, повинуясь своему
природному инстинкту, тихо встала, включила камеру и тоже вышла.
Ламмерман положил тело Камиллы Гамильтон на длинный стол в соседней
комнате. Ее шлем был снят, а двойной скафандр, который она носила, спущен до
пояса. Вильса увидела раздутую, лишенную шеи голову и бледные, распухшие
руки, каждая толщиной с ее собственное бедро. Кожа на этих руках ближе к
плечам была полупрозрачной и туго натянутой, точно пленка из молочно-белого
латекса.
Ламмерман подтащил Вильсу поближе к столу. Она внимательно оглядела
Камиллу Гамильтон и вдруг поняла, что каменная оцепенелость трупа постепенно
исчезает в теплом воздухе. Выпуклые предплечья обвисали, их натянутая кожа
бугрилась, пока жидкости тела стекали вниз под воздействием нежной
гравитации Европы.
— Смотрите!
Хватка Дэвида Ламмермана за руку Вильсы стала достаточно сильной, чтобы
оставить синяк. Она снова опустила взгляд, ничего не увидела и попыталась
отстраниться. Но затем рот трупа дернулся в едва заметном спазме.
Выходят скопившиеся газы? Но мокрые ресницы слегка подрагивали.
— Боже мой. Она жива! — Вильса тронула распухшую щеку. Кожа была
липкой, но она уже разогрелась до температуры выше комнатной. Она
повернулась к Тристану. — Она точно жива. Нам нужен доктор.
Тристан секунду поколебался, борясь с побуждением остаться и
посмотреть. Затем он кивнул и вышел. Нелл Коттер двинулась вперед, низко
склоняясь над телом.
— Она уже дышит. Поднимите ей голову.
Но эти слова были не нужны. Голубые глаза на мгновение раскрылись,
тогда как распухшие руки принялись скрести по столешнице. Послышались слабое
кряхтение — результат отчаянного усилия.
— Поможем ей, — предложила Вильса. — Она пытается сесть.
Две женщины осторожно перевели тело в сидячее положение. Дэвид
Ламмерман подался ближе.
— Камилла. Ты меня слышишь?
Глаза ее остались закрыты, но из разошедшихся губ вылетело какое-то
хныканье.
— Ей больно, — заключил Дэвид. — Камилла, как нам тебе помочь?
Последовало молчание.
— Она вас не слышит, — сказала Нелл.
Но глаза Камиллы уже снова открывались. Туманный взгляд поблуждал по
комнате и наконец сфокусировался сначала на Вильсе, затем на Нелл. Раздутые
щеки опадали. А вялый рот заговорил:
— Туалет. Хочу... в туалет.
Вильса и Нелл в замешательстве переглянулись. Но громадное тело уже
пыталось встать.
— Возьмите ее под руку. — Нелл ухватилась и стала поднимать. Вильса
тоже ухватилась — и считанные мгновения спустя Камилла Гамильтон уже
стояла, пошатываясь, меж двух женщин. Она была огромна, вдвое шире любой из
них.
— Туалет, — повторила Камилла. — Упрямая и... импульсивная. Хочу
писать.
— Она знает, чего хочет, — сказала Нелл. — Давайте ее отведем.
— Это сюда, — указала Вильса. Вместе они медленно повели Камиллу по
коридору, а Дэвид Ламмерман беспомощно плелся позади. Прежде чем они
добрались до туалета, из апартаментов Хильды Брандт уже торопливо прибыли
все остальные.
— Освободите дорогу, — твердо потребовала Нелл. То, что они с Вильсой
проделывали, было достаточно мудрено и без столпившихся вокруг полдюжины
человек. — Мы идем в туалет.
— Хочу пописать, — настойчиво сказала Камилла.
Они сняли с нее остатки двойного скафандра. Обнажившееся тело было
комковатым и гротескным, среди бесформенных выпуклостей жидкой хляби там
оставались островки твердой плоти, и все это покрывала до предела
натянувшаяся кожа. Едва освободившись от скафандра, Камилла целеустремленно
заковыляла в туалет.
— Что происходит? — Дэвид Ламмерман сунул туда голову. — Здесь
Габриэль Шуми — начальник медицинской службы Европы.
— Она в туалете, — сказала Нелл. — Убирайтесь отсюда к черту и всем
остальным тоже скажите держаться подальше. Доктор сможет ее осмотреть, как
только она закончит. — Когда Дэвид исчез, она обратилась к Вильсе: — Если
она вообще когда-то закончит. Это просто дикость. Уже несколько минут
прошло. Сколько она еще будет продолжать?
Вильса внимательно оглядела все еще раздутое тело и прислушалась к
непрерывному и, похоже, нескончаемому извержению жидкости.
— Очень долго. Кажется, в нормальном состоянии она весила порядка
пятидесяти кило. Сейчас она, пожалуй, куда ближе к ста пятидесяти. Думаю,
почти все это просто лишняя вода. Когда она была во льду, она, должно быть,
по меньшей мере сто литров выпила.
— Зачем, черт побери?
Но Камилла уже пыталась встать.
— Кажется, я закончила, — невнятным голосом пробормотала она. — На
данный момент. Но мне лучше далеко отсюда не уходить. Там еще прилично
осталось.
Они помогли ей надеть платье. Одетая, и на ногах, Камилла оказалась
способна без посторонней помощи выйти в коридор. Но там ее ждала каталка, и
стоящий рядом врач не позволил Камилле идти. Он уложил ее на каталку и уже
через считанные секунды готов был ее увезти.
Когда все остальные попытались за ним последовать, доктор Шуми только
отмахнулся. Этого высокого, элегантного мужчину окутывала колоссальная аура
авторита. "На Земле, — подумала Нелл, — он бы среди Внутреннего Круга
просто фурор произвел". Но за профессиональной позой медика она уловила
глубокую неловкость и быстро раскусила, в чем дело. Любому врачу, который
решал практиковать на небольшой исследовательской станции вроде "Горы
Арарат", следовало избегать медицинских проблем, а не решать их. Мелкие
недуги лечились на месте, а с крупными людей сразу же переправляли в более
серьезные медицинские учреждения Ганимеда. Габриэлю Шуми жилось легко. И он
должен был испытывать огромную неловкость, когда у него на руках вдруг
оказалась такая поразительная аномалия, как Камилла Гамильтон.
— Обещаю вам вернуться и доложить, как только смогу, — сказал доктор.
— Но никаких зрителей я не допущу.
— С ней все будет хорошо? — спросил Дэвид Ламмерман.
— Ну, знаете, сейчас еще слишком рано делать по этому поводу какие-то
заключения.
Нерешительный тон доктора подтвердил впечатление Нелл. Габриэля Шуми
вытащили из его глубин, и ему это сильно не понравилось. Мертвецы, которые
возвращаются к жизни, в его учебнике не значились.
— Никогда в жизни не видел такого отека, — продолжал доктор. --
Задержка жидкости и разбухание. Ее тело, судя по всему, решило эту проблем
путем... гм, естественным путем. Насколько я могу судить, она очень прилично
выправляется. Но мне необходимо провести тщательное обследование.
Габриэль Шуми отмахнулся от дальнейших вопросов и торопливо погнал
каталку по коридору. Сразу же после удаления Камиллы вся группа разбилась на
небольшие кучки, чтобы поговорить об увиденном; а затем, когда явление не
поддалось логическому анализу, обсудить другие вопросы. Тристан и Вильса
погрузились в оживленную личную беседу. Дэвид Ламмерман молча прислушивался
к Баззу Сандстрему, который категорически отрицал, что вынуждал Камиллу
выходить на лед. Впрочем, едва ли Дэвид слышал хоть слово. Его лицо сияло
радостью, а не обвинением. Он не понимал, как Камилле удалось выжить. Его
это, однако, и не волновало. Она была жива!
Нелл стояла в одиночестве. Она не просто все увидела — она все
записала. Все подробности воскресения из мертвых имелись на видео, даже
поразительная работа мочевого пузыря Камиллы. Вот только Нелл не знала, куда
ей эту пленку пристроить. На Земле определенно нашлось бы место в программах
по экстремальному спорту для сюжета о самом длительном мочеиспускании в
Солнечной системе, но это составляло часть того бизнеса, которого Нелл
благополучно избегала. Что же все это значило? Пока она этого не узнает, эта
пленка будет оставаться просто курьезом.
Нелл осмотрела группу. Когда она дошла до Хильды Брандт, директор
научно-исследовательского центра встретила ее взгляд и мотнула головой,
подзывая Нелл к себе. Нелл с неохотой подошла.
— Разве не славно иметь для разнообразия счастливую развязку? --
Брандт, как всегда, была предельно мила и непринужденна. — Однако эта
конкретная вечеринка, как я понимаю, закончена. И я знаю, что по крайней
мере вы задумываетесь, что будет дальше. Боюсь, вас ждет разочарование. Джон
Перри остается здесь и берется за работу, ради которой он прибыл на Европу.
А все остальные должны отсюда отбыть. Здесь защищенная окружающая среда.
Хотя я должна признать, что последние двадцать четыре часа она совсем
таковой не выглядела.
Глаза Хильды Брандт, ясные и невинные, впились в глаза Нелл, — мне
нужна помощь. Не поможете ли вы мне без лишнего шума всех отсюда убрать?
Если вы это сделаете, даю слово, что вы будете в первом ряду, когда Джон
Перри в следующий раз вернется со дна Европейского океана.
Хильда Брандт вела себя так, как будто ничего сверхординарного не
произошло. Небрежность ее манер снизила воскресение Камиллы из мертвых до
повседневного события. Нелл кивнула, одновременно добавляя субвокальный
комментарий: "Что она на самом деле обо всем этом думает? И почему я? Почему
Хильда Брандт выбрала себе в помощницы именно меня?"
Она смогла придумать только один ответ. Брандт, как никто другой во
всей этой группе, понимала преимущество дружелюбного отношения прессы.
Сравнивая это понимание с подростковой наивностью движения "Наружу", Нелл
снова почувствовала резкое несоответствие. Члены движения "Наружу" и
жизненная умудренность жили в разных вселенных. Но Хильда Брандт невесть
каким образом населяла обе.
Нелл попыталась гуртом погнать людей дальше по коридору. Но они не
двинулись с места. Потребовалось бы физическое насилие, чтобы увести их
отсюда, пока они не получили обещанный рапорт доктора Шуми о состоянии
Камиллы. Тогда Нелл поймала взгляд Хильды Брандт и развела руками. Директор
научно-исследовательского центра сочувственно улыбнулась, как будто заранее
ожидала, что попытка Нелл окажется неудачной. И эта неудача ничуть ее не
расстроила.
В голове у Нелл продолжали крутиться недоуменные вопросы. "Зачем же она
попросила меня, если знала, что все равно ничего не получится?" И, в
какой-то вспышке вдохновения, ответ: "Она хотела дать мне задание, которое
изолирует меня и не позволит мне разговаривать с остальными. Но почему?" И
наконец, в порядке предупреждения себе самой: "Будь осторожна. У пешки на
шахматной доске всегда очень узкий кругозор. Есть многое во Внешней системе,
Нелл Коттер, что тебе даже во сне присниться не может. Если хочешь добраться
до самой подноготной, тебе лучше этого не забывать. И если хочешь уберечься
от беды, лучше тебе не путать заявления Хильды Брандт с ее мотивами".
18
ГЛУБИННОЕ ОТКРЫТИЕ
Джон Перри чувствовал себя откровенно несчастным. Он никогда не
отличался умением распознавать эмоции — как свои собственные, так и чьи-то
еще. Наблюдая за тем, как Нелл Коттер бродит среди группы, пытаясь убедить
всех вернуться в апартаменты Хильды Брандт, он безуспешно пытался прочесть
выражение на ее лице. В конце концов Джон все-таки к ней подошел. Нелл
приветствовала его легким, отстраненным кивком. Она приняла его предложение
помочь и даже достаточно свободно с ним поговорила; но это была всего лишь
оживленная, безличная болтовня незнакомки в лифте.
Пока, без всякого объявления войны, Нелл вдруг не повернулась к нему и
низким, свирепым голосом не прошипела:
— Почему ты это сделал? И не вздумай спрашивать, что.
Джон и сам об этом задумывался. Ему нравилась Вильса, и он чувствовал
себя с ней совершенно непринужденно. Но вовсе не по этой причине он
отправился с ней на Европу после того, как почти что дал Нелл обещание взять
с собой именно ее. И Джон действительно хотел отправиться туда с Нелл.
Он покачал головой.
— Я не знаю. Мне очень жаль, но я правда не знаю. Не знаю я, почему я
это сделал.
Нелл несколько секунд сверлила его взглядом, неподвижно стоя в своей
характерной позе со склоненной набок головой.
— Ты только что спас свое лицо, Джон Перри. Не считая некоторых других
твоих органов. Ты дал мне единственный ответ, в который я могу поверить.
Ладно, проехали.
Джон следил за ее взглядом, пока Нелл изучала остальных. Они медленно,
но уверенно двигались к апартаментам Хильды Брандт.
— Остаток пути они могут пройти без нас. — Нелл крепко взяла его под
руку. — Мы побудем снаружи. Я должна с тобой поговорить.
— Я уже несколько дней хочу с тобой поговорить.
— Тогда у тебя будет шанс. Но сперва ты послушаешь. Хильда Брандт
хочет, чтобы я и все остальные в ближайшие несколько часов покинули Европу.
Все, кроме тебя. Но Вильса говорит, что ее пригласили вернуться после
очередной серии концертов. Скажи, это ты организовал?
— Нет. Честное слово, Нелл. Я даже об этом не знал. Я к Вильсе ничего
такого не испытываю.
— А что ты тогда к ней испытываешь? Тьфу, черт, не хочу опять
начинать. Но будь я проклята, если вернусь на Ганимед, тревожась о тебе и не
зная, что будет дальше. Соберись с мыслями, Джон Перри. Будем мы вместе или
нет?
— Ну-у...
— Не телись. — Нелл потянулась схватить его за уши — покрепче, чтоб
было больно. — Да или нет?
— Да. Определенно. Да. Я не телился. Я хочу тебя, хочу, чтобы ты была
со мной. Я об этом думал еще когда мы только прибыли в Аренас. Ты такая...
Остальная часть фразы была заглушена горячим и настойчивым поцелуем
Нелл.
— Ты мне эти славные словечки как-нибудь в другой раз скажи, — громко
прошептала она, когда его отпустила. — Все остальное придется отложить,
потому что они уже идут. Но ты не думай, что я особенно терпеливая.
Джон взглянул в сторону апартаментов Хильды Брандт и только затем
понял, что Нелл смотрит совсем не туда. Из другого конца коридора
приближался доктор Габриэль Шуми — а вместе с ним шла пухлая женщина с
роскошными светлыми волосами. Труп из ледяной гробницы. Лицо Камиллы
Гамильтон было пятнистым от кровоподтеков, и доктор на всякий случай держал
ее под локоть; однако, входя в апартаменты Брандт, она шла ровно и без
посторонней помощи.
— Камилла Гамильтон, — сказала Нелл. — Идем. Я должна это заснять.
Они с Джоном торопливо вошли в комнату как раз в тот момент, когда
доктор Шуми начал говорить. Камилла, немного смущенная, как понял Джон,
когда ему удалось заглянуть ей в глаза, села в широкое кресло с покрывалом в
центре просторного помещения.
— Я обещал доктору Брандт доложить как можно скорее, иначе бы меня
сейчас здесь не было. — На элегантном лице врача было удрученное выражение.
— И если бы все, находящиеся в этом помещении, не заверили меня, что
Камилла Гамильтон замерзла как сосулька и уже, судя по всему, час как
мертва, я бы попросил вас прекратить свои розыгрыши и не отнимать понапрасну
время у переутомившихся докторов. Мисс Гамильтон, пожалуйста, встаньте. И
немного пройдитесь.
Камилла так и сделала, слегка косолапя и понурив голову от смущения.
— Я чувствую себя призовым экспонатом на старомодной выставке домашних
животных. Пожалуй, скорее индейкой, — она взглянула на всех по очереди. --
А где Джон Перри и Вильса Шир? Я хочу поблагодарить их за то, что они спасли
мне жизнь.
— Как вы все можете видеть, — продолжал Шуми, — она явно
восстанавливается и уже функционирует почти нормально. Но Бога ради, не
спрашивайте меня или кого-то еще из медсанчасти, как ей это удалось. Есть
два-три совершенно безопасных способа довести температуру человеческого тела
до отрицательной, и мы нередко проделываем это при сложных операциях. Но при
этом никого просто-напросто не выставляют на чудовищный мороз.
— Люди, которые проваливаются под лед, — отважился Тристан, — в
замерзающую воду...
— После чего все их системы отключаются и температура тела падает за
несколько секунд. Потребление кислорода мозгом тоже падает. Только так они
могут выжить, — Габриэль Шуми жестом предложил Камилле снова сесть. --
Однако, согласно всему, что мне было рассказано, здесь случилось нечто
совершенно иное. Температура в вездеходе должна была понизиться медленно, за
определенный период времени. Это верная смерть. А еще страннее то, что у
вас, мисс Гамильтон есть удержанная вода и... лед.
— Лед? — Хильда Брандт улыбалась Камилле с каким-то собственническим
выражением лица.
— Твердый лед, доктор Брандт. Когда мы доставили мисс Гамильтон в
рентгеновское отделение, по всему ее телу, поблизости от кожи, оказались
рассеяны комки льда. Самые разные — весом от нескольких граммов до пары
килограммов. По мере того как комки таяли, она избавлялась от избыточной
воды естественным образом — шестьдесят килограммов начиная с того момента,
как она вошла в мою лабораторию и заканчивая тем, когда она из нее вышла.
Можно сказать, чудесная прокачивающая работа для почек. Я так прикидываю,
что еще должно выйти пятнадцать-двадцать килограммов, прежде чем мисс
Гамильтон достигнет своего обычного веса. Но все это жидкость.
— Теперь уже никакой спешки, — сказала Камилла и улыбнулась. — Вы
все в полной безопасности. Не беспокойтесь, я себя не опозорю.
— Могло ли как-то помочь образование льда? — спросил Дэвид Ламмерман.
На его лице непрерывно играла улыбка. — Я хочу сказать, когда вода
превращается в лед, она отдает свою скрытую теплоту. Эта теплота могла
поддерживать нужную температуру в остальных частях тела.
— Действительно, при образовании льда так и происходит. И теплота
действительно выделялась, — Шуми покровительственно кивнул Дэвиду. — Но я
предлагаю вам объяснить мне, как это могло помочь в данном случае. Если я
выпью пятьдесят-сто литров воды — предполагая, что я смогу столько
проглотить, а я уверен, что не смогу, — и вы начнете меня замораживать, я
могу начать образовывать комки льда по всему телу... но они безусловно не
будут появляться в каких-то определенных местах, чтобы сохранить остальные
мои органы от замерзания.
— А вы это проделывали? — Дэвид Ламмерман бочком подбирался к
Камилле. Ему хотелось ее обнять. — Выпивали вы когда-нибудь сто литров
воды?
— Дэвид, я сама не знаю, что я сделала, — Камилла подалась вперед и
протянула к нему руки. — Насколько я знаю, все произошло именно так, как я
рассказала доктору Шуми. Я сидела в машине, зная, что мне не хватает тепла,
уверенная в том, что замерзну до смерти, прежде чем кто-то заметит мой маяк
или хотя бы поймет, что я пропала. Затем я начала анализировать новые
данные, которые я получила из центра РСН, — догадываюсь, это был мой способ
мысленного бегства от реальности. Последнее, что я помню, это что я
находилась в самой середине вычислений, и они начинали становиться
по-настоящему интересными. А потом я проснулась. Проснулась здесь. Я правда
не помню, как пила воду, теряла сознание или что-то еще в таком роде. Быть
может, мысль о том, что я сейчас замерзну, как-то повлияла на мой мозг, хотя
сейчас я чувствую себя достаточно нормально.
— Ваш мозг ничто не затронуло, — сказал доктор Шуми. — По крайней
мере, ни по одному из обычных вариантов. Я запросил с Ганимеда диаграмму
вашего мозгового сканирования. Ваш мозг функционирует точно так же, как и
всегда.
— Так что же все-таки со мной случилось?
— Как раз до этой точки мы и дошли. — Габриэль Шуми бросил косой
взгляд на Хильду Брандт. — Я не могу ответить на этот вопрос. Хотя я
признаю, что у вас, мисс Гамильтон, есть все основания его задать. Быть
может, через несколько дней...
— У вас есть для меня какие-то рекомендации, доктор Шуми?
— Что ж, ей определенно не следует покидать Европу, пока она не
вернется к нормальной физической форме, — врач обращался к Хильде Брандт.
— А это может составить не меньше трех суток, если она сохранит прежние
темпы восстановления. Хотя, разумеется, я бы хотел провести более тщательное
обследование.
— Если она не возражает. Она, знаете ли, ваша пациентка, а не
подопытное животное.
— Разумеется, — Шуми был захвачен врасплох неожиданной резкостью в
голосе Хильды Брандт.
— Очень хорошо, — Брандт встала прямо перед Камиллой и внимательно
посмотрела ей в глаза. Похоже, ее порадовало то, что она там увидела. --
Такие вот дела, моя милая. Даже если бы доктор Шуми не стал бы на этом
настаивать, я собиралась отказаться отпускать вас еще по меньшей мере пару
суток.
Она выпрямилась.
— Что же касается всех остальных, для вас, боюсь, вечеринка закончена.
Здесь научно-исследовательское учреждение, хотя после нынешних событий вам,
быть может, трудно в это поверить. Мы найдем кого-нибудь, кто позаботится о
том, чтобы организовать вашу доставку на Ганимед.
В манере Хильды Брандт присутствовала какая-то небрежная уверенность,
которая предотвращала все споры. Нелл, видя ее сейчас, уже ни секунды не
сомневалась, что обращенная к ней не так давно просьба Хильды Брандт была
сделана совсем по другим причинам. При желании директор
научно-исследовательского центра одна могла спокойно очистить любое
помещение на "Горе Арарат", причем всего за пару минут.
— Но я должен остаться, Нелл, — прошептал Джон. — Уже через
час-другой я отправлюсь к "Капле". Если ты хочешь, чтобы я еще раз попытался
убедить доктора Брандт насчет тебя...
— Пустая трата времени. Ты только на нее посмотри.
Джон уставился на спокойное, добродушное лицо Хильды Брандт.
— По-моему, она вполне доброжелательна.
— Это потому, что ты совершенно ее не знаешь. Она вполне
доброжелательна, но "да" она тебе нипочем не скажет.
— Что, если ты еще несколько минут побудешь со мной, прямо сейчас...
— Зачем, Джон? Ты хочешь по-быстрому перепихнуться? Вообще-то мысль
неплохая, но я уже так не думаю. Я это уже лет десять как прекратила
практиковать. Теперь я обожаю хорошенько поваляться, — Нелл протянула руку
и похлопала его по щеке. — Ну вот, я тебя шокировала.
— Ты ведь это не всерьез!
— Да-да, знаю — ты таким не занимался. Ты сам мистер Невинность. Это
все мой испорченный нрав, и я должна сказать, что испытываю немалое
искушение. Очень хочется увидеть тебя голым. — Нелл поколебалась и наконец
покачала головой. — Нет. Иди занимайся своей "Каплей" и держи свои
сексуальные руки под контролем. Но помни — я вернусь. Как только найду
способ устроить это дело. Европа сейчас — главное место действия.
"Это все мой испорченный нрав". Джон решил, что ему это определенно по
вкусу. Он никогда не встречал женщины, которая бы так разговаривала — по
крайней мере, с ним. Всю дорогу до Вентиля Джон думал о Нелл. И как это он
ухитрился ее подцепить? И почему она назвала его "мистер Невинность"? Он был
вполне опытным, а вовсе не невинным.
Когда Джон наконец оказался на ледяном спуске Вентиля, он понял, что
Хильда Брандт была мудрее, чем ему казалось. Предварительное погружение,
которое они с Вильсой Шир предприняли в "Данае", в то время представлявшееся
Джону не особенно нужным, позволило ему теперь сосредоточиться на "Капле", а
не тревожиться о том, что будет дальше.
При том, что ему действительно требовалось сосредоточиться. По
европейским стандартам Джон был опытным оператором системы Вентиля, а потому
никого не послали помогать ему со спуском по льду в воду. Однако солидная
часть его разума была по-прежнему с Нелл.
Они обязательно будут друг с другом долго-долго. Они разделят множество
чудных лет.
Если только раздумья о Нелл сперва его не убьют.
Джон оторвал взгляд ото льда и понял, что "Капля" уже от него
ускользает. Однако ее балансировка была совсем другой, чем у "Данаи", и в
результате Джон разместил буксировочные дреки не в тех местах. Округлое,
прозрачное судно наклонялось далеко вперед. Гонясь за ним и исправляя крен,
Джон неверно оценил оставшееся у него время. Когда он снова поднял взгляд,
погружаемый аппарат уже находился на полпути по ледяному скату, его люк был
широко раскрыт. Джону пришлось запрыгнуть на борт и задраивать люк, когда
погружаемый аппарат одолевал последние тридцать метров наклонной дорожки. Но
даже тогда герметичные затворы еще не сработали. Они все-таки встали на
место, когда вода уже плескала по основанию судна.
В конце концов "Капля" оказалась отбалансирована и освободилась от
дреков, плавно скользя по ледяному спуску в спокойные воды Вентиля. Первые
пять минут Джон позволял погружаемому аппарату бесконтрольно падать сквозь
толстенный щит, что огораживал Европейский океан. Только когда он прошел
мимо нижней границы льда, где давление уже составляло пятнадцать земных
атмосфер, Джон оторвал глаза от индикаторов и мониторов.
Единственным, что поразило его, была незнакомая зелень индикатора
давления. Этот дисплей модифицировали, изменив шаг увеличения давления от
десятой доли атмосферы на метр, каким он был на Земле, до всего-навсего
восьмидесятой доли атмосферы на метр, более соответствующей Европе.
Всего-навсего — если не считать того, что Джон держал путь к черным
глубинам, неслыханным в земных океанах. Скорее по привычке, чем по
необходимости (Джон инстинктивно знал, где он и куда направляется) он
сверился с инерциальной навигационной системой. Удовлетворенный увиденным,
Джон установил неспешный курс на Жаровню: глубина сорок семь километров,
давление шестьсот земных атмосфер. Область высокого давления даже по земным
стандартам.
Джон взглянул на новый индикатор. Текущая глубина: пять с половиной
километров. Давление: восемьдесят шесть атмосфер.
Он выслал вперед один из свободноплавающих источников света, или
попросту плывунов, и включил его. Вода была менее прозрачна, чем во время
его последнего вояжа. Либо уровень апвеллинга здесь был выше, либо больше
мусора выплавлялась и падало со дна ледяного слоя наверху. Так происходило и
на Земле — в Северном Ледовитом океане. Но здесь имелось одно колоссальное
отличие. Мутность европейской воды могла обусловливаться присутствием любых
видов неорганических соединений, однако в нее не вносил свой вклад
завораживающий, невероятно разнообразный детрит живых существ — смесь,
благодаря которой каждый отбор пробы земной воды становился экспериментом, в
результате которого можно было обнаружить ранее неклассифицированные формы
жизни.
Джон хотел исследовать как можно больший участок океанского дна по пути
до Жаровни. Он позволял "Капле" падать, пока не оказался в тридцати метрах
от дна и не смог с легкостью увидеть в прозрачной воде неровные контуры
океанского ложа. Остроконечные каменные выступы подобно сине-черным зубам
акулы угрожающе выпирали в сторону прозрачного корпуса его судна. Маршрут
проносил Джона мимо северной подводной оконечности горы Арарат. Он обогнул
плоское каменное плато, которое, согласно картам, местами поднималась почти
через весь ледяной слой примерно до двухсот метров от поверхности Европы.
Расплавить ледяное покрывало, и оно обратится в воду, которая составит
лишь девять десятых первоначального объема. Тогда уровень поверхности упадет
— быть может, достаточно глубоко, чтобы это каменное плато обнажилось.
Джон подумал о термоядерном проекте Мобилиуса. Успех этого проекта
обратил бы близкие к поверхности подводные шельфы вроде этого в превосходные
места для заселения их изобильной жизнью, подобной колониям кораллов на
подводных шельфах Земли.
И если это случится, смогут ли аборигенные формы жизни соперничать?
Даже учитывая минимальное тепло и свет, земные формы жизни были энергичными,
агрессивными, бескомпромиссными. Европейская жизнь могла сохраниться только
под защитой недоступности, изолированная пятьюдесятью километрами океана.
Глубина: девятнадцать километров. Давление: двести шестьдесят атмосфер.
От термоядерного проекта мысли Джона перешли к Камилле. Ее прибытие на
Европу с благословения Мобилиуса, ее странное исчезновение и новое появление
привлекли на спутник всех остальных. Теперь они удалились на Ганимед,
оставляя у Джона неловкое чувство, будто он упустил из вида что-то важное.
Это напомнило ему другой его опыт, двумя годами раньше. Работая на
склонах Тихоантарктического гребня в "Капле", он следовал за светящимися
желто-зелеными огнями огромной колонии спирул, особого вида каракатиц,
курсируя от километровой глубины до всего лишь пары сотен метров от
поверхности океана. Из-за того, что Джон двое суток находился без связи с
поверхностью, он ничего не слышал о солитоне. Гигантская изолированная
волна, более пятидесяти метров в вышину и тысячу километров в длину,
проносилась тогда по всей южной части Тихого океана, и курс ее не прервался
массивами суши. Пока Джон наблюдал за спирулами, главный гребень солитона
прошел как раз над ним.
Хотя одинокая волна несла в себе неисчислимые гигаватты энергии, Джон и
"Капля" находились в полной безопасности. Солитон был настолько широк, что
даже плавучие базы на открытой поверхности с легкостью поднимались все выше
и выше, а затем с такой же легкостью опускались.
И только встроенное в Джона чувство абсолютной ориентации уловило
необъяснимый подъем и опускание "Капли". Еще раньше, чем приборы подтвердили
перемещение и изменение давления, волоски у него на спине встали дыбом. Было
что-то чудовищно тревожное в присутствии незримой силы, которая могла
прибыть без предупреждения, сделать свою титаническую работу и так же
безмолвно и загадочно исчезнуть.
Но почему он подумал об этом сейчас, причем не в связи с Европейским
океаном, а с событиями на базе "Гора Арарат"? Потому что Джона на какой-то
миг переполнило ощущение присутствия тех же самых великих сил, направленных
на производство колоссальных эффектов. Однако, подобно солитону, эти силы
двигались дальше, их энергии рассеивались, не оставляя за собой ни следа. Не
оставляя совсем ничего, кроме этого чувства неловкости, чудовищной мощи,
вышедшей из-под контроля...
Глубина: сорок пять километров. Давление: пятьсот семьдесят атмосфер.
Острые зазубренные скалы уже закончились, сменившись гладкой,
рассыпчатой поверхностью — снежным полем бледной голубизны, что
простиралось так далеко, насколько огни "Капли" могли уследить. Ни один
человек еще не проникал так глубоко в чистый жидкий шар Европейского океана.
Жаровня предположительно располагалась двумя километрами глубже, и, согласно
поступающим к Джону данным, отдушина находилась менее чем в одном километре
впереди. Однако голубая равнина перед ним была абсолютно гладкой.
Что-то должно было измениться. Джон переключился на ультразвуковое
получение изображений и заметил первые признаки перемены. Впереди, не так
далеко от погружаемого аппарата, в равнине показалась трещина, узкая, ровная
и прямая, как будто проведенная по линейке черта. Джон снизил скорость и
осторожно двинул "Каплю" вперед.
Две минуты спустя он уже парил над кромкой расщелины с острыми краями,
менее трехсот метров в ширину. Температура наружной воды составляла
экстраординарные для Европы двадцать градусов Цельсия. Комнатная
температура. Это был верх Жаровни, самой теплой из известных отдушин Европы.
На дне должно было быть еще горячей.
Джон выслал вперед плывунов, настроив их на пульсирующую работу
лазеров, и перешел в режим получения изображений высокого разрешения.
Краткие вспышки света вырывали из темноты голые вертикальные стены, что
ныряли к незримому океанскому ложу. Джон установил "Каплю" на сохранение
постоянной дистанции в пятнадцать метров от стены и принялся курсировать
взад-вперед километров на пять, медленно опускаясь.
Очень долго Джон ничего такого не замечал. После первого часа ему стало
казаться, что весь этот поиск просто нелеп. Он пытался выполнить
невозможное. Надеяться найти изолированную точечку жизни на двадцати пяти
квадратных километрах дна Европейского океана...
Если не считать того, что "Капля" следовала по курсу, проложенному
незримой указкой теплового потока. Погружаемый аппарат шел по температурному
градиенту, вдоль и вниз по расщелине. Наружные показания непрерывно росли.
До тридцати градусов Цельсия. До сорока. По европейским понятиям тепло
внутри этой скалистой расщелины было просто невероятным, выше нормальной
температуры тела. И приборы Джона показывали, что состав окружающей воды и
подводного утеса идеален для развития жизни: карбонаты, сера, фосфаты,
магний. Все ингредиенты имелись здесь в изобилии.
Хотя, конечно, жизнь требовала нечто гораздо большего, чем просто
нужные ингредиенты. Быть может, Шелли Солбурн просто нашла эти элементы и по
их наличию в определенной пропорции ошибочно заключила, что все это
автоматически определяет присутствие в Европейском океане живых организмов?
Джон двигался дальше, моргая через определенные промежутки времени,
чтобы избежать пропуска регулярных вспышек освещения.
И совершенно внезапно, в конце третьего часа, искомое доказательство
появилось.
Джон остановил погружаемый аппарат. В одном из световых импульсов от
плывунов он заметил несколько липнущих к стене зернистых наростов,
бледно-голубых и округлых. Тонкие, как волоски, усики, тянувшиеся из центров
наростов, шевелились в теплой воде, нежно покачиваясь, пока они просеивали
идущие вверх потоки.
Шелли Солбурн не ошиблась.
Жизнь!
Наросты были совсем крошечные — самый большой составлял не более
половины сантиметра в поперечнике. Но Джона это не беспокоило. Размер ничего
не значил. Людям на Земле случилось быть гигантами, однако почти все
остальные формы жизни на планете оставались на миллиметровом уровне или еще
мельче.
Джон воспользовался манипуляторами с дистанционным управлением "Капли",
чтобы отцепить от скалы и пристроить на хранение с полдюжины маленьких
округлых ракушек. Этого было более чем достаточно, чтобы обеспечить те
данные, за которыми он сюда явился, и Джон не хотел нарушать
предположительно хрупкое местное равновесие.
Он продолжал опускаться, пока муть апвеллинга не превратила всю воду
вокруг "Капли" в густой суп, сквозь который огни плывунов пробивались всего
лишь на метр-другой. Ультразвуковые датчики показывали, что расщелина
сужается до такой точки, где погружаемый аппарат уже не способен был пройти.
Температура воды стабилизировалась около сорока трех градусов Цельсия. А
сама вода была богата минералами.
Джон подвел "Каплю" на расстояние в несколько метров от другой стены и
слегка увеличил плавучесть. Погружаемый аппарат начал дрейфовать вверх. Но
полпути к краю бледно-голубой равнины Джон снова помедлил. Гладкая
поверхность утеса уступила место множеству изломанных пластов, чьи неровные
края образовывали ряд горизонтальных трещин. Каждая из сформированных таким
образом полок была покрыта массой жирных червей, самые крупные из которых
были толще руки Джона. Эти существа были яркими, в желто-голубую полоску,
подобные гигантским цветным пиявкам, и они пульсировали в ленивом ритме
расширения и сокращения, таком медленном, что требовалось несколько минут
наблюдать, чтобы заметить движение.
Так что имелись у Европы и собственные гиганты. Джон еще раз
воспользовался манипуляторами, чтобы аккуратно разделить корчащиеся связки и
поместить с полдюжины чудовищных кольчатых червей на хранение в герметичные,
поддерживающие нужное давление контейнеры "Капли". Там они будут в
безопасности, даже когда он вернется на поверхность и примется их
анализировать.
Быть может, именно с этой проблемой столкнулась Шелли Солбурн, когда
обнаружила на Европе аборигенные формы жизни? Без герметичного хранения под
давлением находки могли распадаться и терять всякую ценность, когда их
поднимали. Тогда почему она не попыталась снова, изготовив свои собственные
герметичные контейнеры? Сам Джон определенно бы это проделал.
Наконец Джон перестал строить догадки о мотивах Шелли. Ему было
прекрасно известно, насколько эта дамочка испорчена. Так или иначе, он уже
переходил к собственному ликованию. Жизнь на Европе! Здесь могла быть сотня,
даже тысяча гидротермальных отдушин, и каждая со своими собственными формами
жизни.
А если брать шире, вполне могла существовать далекая, потаенная жизнь,
прячущаяся внутри ледяных шаров облака Оорта или на подобных Земле мирах,
кружащих на орбите эты Кассиопеи. Могли даже существовать формы жизни
открытого космоса, не привязанные ни к одному из материнских миров.
Однако Джон был первым человеком, которому предстояло доказать, что
существует аборигенная жизнь на другой планете, и пронаблюдать за ней в
непосредственной близости. Он станет первым, кто добудет эти формы для
научного исследования, первым, кто их назовет, установит их таксономию и
тщательно их изучит.
И внезапно проводимое им в глубоком океане время перестало казаться
удовольствием. Джону захотелось поскорее начать исследование. "Капля" была
чудесным судном, однако возможности для анализа, которыми она располагала,
были весьма ограниченны. Они не позволяли Джону установить клеточную
структуру или исследовать химию клеток. Он не мог запротоколировать главные
органические функции — от пищеварения до размножения. Не мог взглянуть на
темпы роста или на механизмы получения энергии. Для этого ему нужны были
микроскопы, геномеры, низкоэнергетичные лазеры, рестриктаза. Джону
требовалась "Гора Арарат", а также четко определенная и контролируемая
окружающая среда герметичной лаборатории.
Но прежде чем он мог начать этот детальный анализ, следовало сделать
объявление об открытии. Джон установил "Каплю" на максимальную скорость
автоматического маршрута обратно к Вентилю, а сам тем временем, чувствуя
приток адреналина, устроился поудобнее, чтобы составить сообщение, которое
он пошлет, когда окажется на станции и доберется до открытого
коммуникационного канала.
Это должно было быть что-то интригующее, что-то впечатляющее. Причем с
таким заголовком, который захватил бы даже людей, которые обычно не
интересовались научными результатами.
"Открытие: мы не одни". Нет — недостаточно конкретно.
"Открытие: существование инопланетных форм жизни подтверждено в
Европейском океане". Именно что-то в таком роде, согласно Нелл, заставляло
миллионы людей выключать свои телевизоры, не дожидаясь подробностей. "Пойми,
Джон, людям нужны ужас, секс и насилие. И если они не могут получить всего
этого в собственной жизни, лучше видео им ничего не найти".
Ладно. А как насчет такого: "Ужасные гигантские полосатые пиявки с
Европы. Фотографии прилагаются"?
Джон ухмыльнулся, представив себе, как такое сообщение буквально
прожигает себе дорогу по всем информационным каналам Солнечной системы.
Затем он припомнил кое-что еще, сказанное ему Нелл, и ухмылка мигом исчезла.
Во время просмотра записи его шоу еще там, на Земле, Нелл в одном месте
кивнула на экран и сказала: "В основном все у тебя в порядке. Ты предстаешь
трезвым, серьезным ученым, причем того сорта, которому люди доверяют. Но я
то и дело вижу в тебе громадный шмат окорока, силящийся выбраться наружу. Ни
в коем случае этого не допускай". Так Нелл в своем неподражаемом стиле
указывала на толику дешевого актерства, сидящую в Джоне.
Он мог придумать дюжину причудливых или шокирующих способов объявить о
существовании на Европе аборигенных форм жизни. Но Нелл была права — они
никуда не годились. Сегодня никакого окорока. Сделанное им открытие было
слишком важным для игривого тона, слишком фундаментальным для банальностей.
Сообщение, которое Джон в конце концов послал на "Гору Арарат", было
адресовано не всей Солнечной системе, а одной Хильде Брандт. И говорилось
там только следующее: "Существование аборигенных форм жизни на Европе
подтверждено. Приступаю к детальному анализу. Джон Перри".
19
МЕТОДЫ ТОРКВЕМАДЫ
Порой самая прекрасная теория может униженно склониться перед уродливым
фактом. Свами Савачарья почти готов был признать, что эта точка достигнута.
Почти.
Он хмуро взглянул на экран.
— Есть у вас физическое доказательство?
— Понятное дело, нет у меня физического доказательства. — Морд хмуро
взглянул на него в ответ. — У меня вообще нет ничего физического. Я
бестелесная сущность, помните? Призрак машины. Я не могу носить с собой
чемодан с документами, фотографиями и дневниками, как вы таскаете с собой
во-от такой вот пакет с пончиками. Но я уверен в своей правоте — уверен
точно так же, как в том, что вы там сидите и еще пуще свою жирную ряху
откармливаете.
— И это было верно для всего периода войны?
— Не считая, быть может, недели-другой, когда ему пришлось отправиться
на Цереру. Я почти каждый день видел его в столовой. Ему тогда, наверное,
всего лет двадцать стукнуло, но котелок у него уже был полон всяких идей на
предмет термоядерной энергии. Стоило только ему позволить, и он бы все уши
вам прожужжал.
— Никаких полетов на Мандрагору?
— Черт, да не знаю я. А что с того, если они были? Разработка
биологического оружия у Мобилиуса и в мыслях не ночевала — это точно. Мы
все были так дьявольски заняты, что даже вовремя отлить не успевали. Так или
иначе, в биологии он не больше моего смыслил. И могу сказать вам как факт,
что он был с нами на Палладе в конце войны. Отлично помню, как я с ним
разговаривал. Мы тогда прикидывали, взорвут нас там на хрен или все
как-нибудь обойдется.
Камеры, которые служили Морду глазами, сделали наезд и взяли крупный
план лица Савачарьи. Затем Морд фыркнул.
— И вообще я этого не понимаю. Вы сказали, что Мобилиус — один из
немногих, кому позволено приходить сюда без серьезных заморочек. Я подумал,
он ваш приятель.
— У нас с ним во многом родственные души. И с той же определенностью
он мой очень давний противник. Ибо он Торквемада, и в качестве такового
сотворил очень многое... — Сова вздохнул. — Так что необходимо будет снова
с ним встретиться. Лично. Вы хотите остаться?
— Я? Остаться? Вы, Мега-чипс, совсем из вашего крошечного умишки
выжили. Опять сидеть и слушать, как вы двое сидите тут и друг другу свои
слабоумные головоломки загадываете? Да я бы лучше умер. Если бы я уже не
умер. — Морд протянул имитированную руку к пульту и отключился.
— Слышали последние новости о Европе? — Обычно разговор начинался
далеко от главных забот и по спирали шел вокруг своей оси, проходя
бесконечные витки отступлений. Но сегодня Свами Савачарья, судя по всему, не
желал проявлять смутную черточку Мегахиропса.
Сайрус Мобилиус пожал плечами. Как всегда на совещаниях с Совой, он не
демонстрировал ни малейших признаков своей публичной цветистости.
— Я просмотрел их. Они предсказуемы. Я мог бы сам написать об их
реакции.
— Но не стали бы. Они уверены, что получили те голоса в Генеральной
Ассамблее, которые отменят ваш Европейский термоядерный проект.
Предполагаемое подтверждение существования на Европе аборигенных форм жизни
склонило чашу весов в их сторону.
— Так они говорят. Посмотрим, — Мобилиус заерзал на сиденье, словно
бы зараженный прямотой Совы и его стремлением двигаться дальше. — Не думаю,
что они победят.
— В самом деле? Работа доктора Перри дала им в руки крупные карты, а
они давно были вашими заклятыми врагами. Так и тянет идентифицировать их как
того тайного врага, чье присутствие вы зафиксировали в системе Юпитера, --
Сова спрятал глаза под черным капюшоном, и Мобилиус их не видел. Голос его
был равнодушным, почти сонным. — Но, разумеется, я не могу позволить себе
подобной идентификации — по двум причинам, хорошо вам известным. Во-первых,
члены движения "Наружу" едва ли ваши тайные враги. Они не делают никаких
попыток скрыть свои чувства в отношении вас.
— А вторая причина? — После двадцати лет общения в Сети Головоломок
Мобилиус хорошо знал повадки Мегахиропса. Дебютный гамбит уже развивался, но
вовсе не он был главной целью этой партии. Сторонний наблюдатель смог бы
увидеть просто двух мужчин, ведущих цивилизованную беседу. Другой уровень
коммуникации — или поединка, — четырьмя-пятью уровнями глубже, оставался
скрытым.
— Они не могут быть квалифицированы как ваши враги, Сайрус Мобилиус,
потому что вы им не враг. Напротив, вы, как Торквемада, являетесь их главной
финансовой поддержкой. И так было уже много лет.
— Странная мысль. — Мобилиус улыбался той самой вежливой, осторожной
улыбкой, которая так раздражала Нелл Коттер. — Зачем бы я стал давать
деньги людям, которые меня ненавидят, которые борются против всего, что я
хочу сделать?
— Вы предлагаете мне выдвинуть предположение? Определенно было бы
быстрее и точнее, если бы вы сами все объяснили. Ведь вы не предполагаете
оспаривать мои заявления?
— Вовсе нет, — Мобилиус резко рубанул ладонью по воздуху,
подчеркивая, что все, сказанное Совой, было самоочевидно. — Откуда вы
хотите начать? Полагаю, вы уже знаете о "большом секрете" движения "Наружу"?
— Вы имеете в виду реальную цель проекта "Звездное семя" снарядить не
беспилотный корабль к ближайшим звездам, а пилотируемый корабль, который
понесет немногих избранных обследовать облако Оорта? Это очевидно, однако не
афишируется.
— Да, но пилотируемый корабль с человеческой командой имеет другие
потребности. — Мобилиус, похоже, внимательно оглядывал Совиную Пещеру, не
встречаясь глазами с самим Свами Савачарьей. — Почему движение "Наружу"
настаивает на гелий-дейтериевом двигателе? Потому что подобный мотор
производит только заряженные термоядерные продукты, контролируемые магнитным
полем, которые можно отводить от жилого отсека и других помещений, где
находятся люди. Таким образом, нужна гораздо меньшая защита. А почему их это
заботит? Только потому, что защита тяжела. Вот почему они избегают
использования "мобилей", и вот почему они говорят, что я их враг.
— А вы им не враг?
— Я их единственная надежда. Они ...
