Айн Рэнд. Атлант расправил плечи. Книга 3
страница №2
...шине перевала гордокрасовался щит, громадными буквами оповещающий окрестные папоротники и
сосновые заросли: "Вайет ойл".
Из отверстия трубы в огромный резервуар под горой сверкающей
маслянистой струей стекала нефть — единственное свидетельство тайного
напряжения внутри каменных недр, конечная цель всего этого сложного
оборудования. Все это, однако, мало походило на привычную картину нефтяных
разработок, и Дэгни поняла, что перед ней — явленная миру — тайна перевала
Буэна-Эсперанца, поняла, что нефть здесь добывалась способом, который
считался невозможным.
На гребне горы стоял Эллис Вайет и следил за циферблатом
вмонтированного в скалу манометра. Заметив, что внизу остановилась машина,
он крикнул:
— Привет, Дэгни! Спущусь к вам через минуту! Вместе с ним трудились
еще двое: у насоса на полпути
вверх работал плотный, грубоватый на вид мужчина, а у емкости внизу
дежурил юноша. У юноши были светлые волосы и лицо, отличающееся необычайной
чистотой линий. Дэгни не сомневалась, что уже видела это лицо, но никак не
могла припомнить где. Юноша заметил, что она озадачена, улыбнулся и, видимо
желая ей помочь, начал тихонько, почти неразличимо насвистывать первые такты
Пятого концерта Хэйли. Это был молодой кондуктор с "Кометы".
Она рассмеялась:
— И все же это Пятый концерт Ричарда Хэйли, да?
Точно, — ответил он. — Но вы ведь не думаете, что я мог сказать это
штрейкбрехеру?
Кому?
Я тебе за что плачу? — сказал, приблизившись, Эллис Вайет.
Юноша цокнул языком и бросился назад к рычагу, который на минуту
оставил.
Я не мисс Таггарт, которая не могла бы тебя вы швырнуть за безделье.
Я ушел с железной дороги и поэтому тоже, мисс Таггарт, — сказал юноша.
Ты знала, что я увел его у тебя? — спросил Вайет. — Он был твоим
лучшим кондуктором, а теперь он мой лучший вахтенный, но ни тебе, ни мне не
удержать его у себя навсегда. Он первый ученик Хэйли.
Она улыбнулась:
Знаю, у вас здесь принято использовать на самой никчемной работе только
аристократов.
Верно, все они аристократы, — сказал Вайет, — по тому что знают: нет
никчемной работы, а есть никчемные люди, которых не устроит никакая работа.
Сверху на них, прислушиваясь к разговору, с любопытством смотрел крепыш
— напарник юноши. Она всмотрелась в него, он выглядел как водитель
грузовика, поэтому она спросила:
А вы кем были там? Наверно, профессором сравни тельной филологии?
Куда мне! — ответил он. — Я был водителем. — И добавил: — Но это
было мне не по душе.
Эллис Вайет поглядывал вокруг с видом горделивого юнца, ожидающего
похвалы, важностью хозяина, дающего официальный прием, и напряженным
ожиданием художника на открытии своей выставки. Дэгни улыбнулась и спросила,
указывая на оборудование:
Собственный метод?
М-да.
Тот, над которым ты работал там, на земле? — Последнее слово слетело у
нее с языка непроизвольно, и она поперхнулась.
Он рассмеялся:
Да, там, в аду. На земле я здесь.
Сколько добываете?
Двести баррелей в день.
В ее голос вкралась нотка сожаления:
Это тот метод, с помощью которого ты когда-то рас считывал загружать
пять нефтяных составов в сутки.
Дэгни, — с жаром произнес он, указывая на цистерну, — один галлон
здесь мне дороже целого состава там, в аду, потому что здесь он мой весь, до
последней капли, он целиком принадлежит мне. — Вайет поднял перепачканную
руку, горделиво продемонстрировав жирные нефтяные пят на. Черная капля на
кончике его пальца сверкала на солнце, как жемчужина. — Все мое, — сказал
он. — Неужели они выколотили из тебя смысл этого слова, его ощущение? Тебе
надо заново выучить это слово.
Ты зарылся в глуши, — слабо возразила она, — и выдаешь всего две
сотни баррелей в день, а ведь мог бы зато пить нефтью весь мир.
Зачем? Чтобы кормить паразитов?
Нет! Чтобы заработать состояние, которого ты заслуживаешь.
Здесь я богаче, чем был в аду. Богатство нужно лишь для того, чтобы
прирастала жизнь. А этого можно добиться двумя путями: производя либо
больше, либо быстрее. Это- то я и делаю: я произвожу время.
То есть?
Я произвожу все, в чем нуждаюсь, работаю над совершенствованием своих
технологий, и каждый сэкономленный час продлевает мою жизнь. Раньше, чтобы
заполнить эту емкость, требовалось пять часов. Теперь — три. Я сберег для
себя два часа, и мне нет цены, я словно отодвинул свой смертный час на два
из каждых пяти отведенных мне часов. Два часа, свободные от одного дела,
можно посвятить другому — два часа для работы, роста, движения вперед. Так
я увеличиваю свои сбережения. Есть ли там, вовне, сейф, способный уберечь
эти сбережения?
Но где здесь пространство для продвижения вперед? Где твой рынок?
Он усмехнулся:
— Рынок? Здесь я работаю для потребления, не для при были. Для моего
потребления, не для прибыли бандитов. Мой рынок — только то, что сберегает
мое время и удлиняет жизнь, а не то, что их пожирает. Рынок образуют те, кто
производит, а не те, кто потребляет. Я работаю с носителя ми жизни, а не с
людоедами. Если я добываю нефть с меньшими затратами, я меньше требую за нее
с людей, которым ее продаю, чтобы получить от них то, в чем нуждаюсь. Я
увеличиваю время их жизни с каждым галлоном нефти, который они сжигают. А
поскольку они подобны мне, они ускоряют свое производство, таким образом
каждый из них вместе с хлебом, одеждой, металлом, древесиной, которые я у
них покупаю, дарит минуту, час, день жизни... — Тут он взглянул на Галта.
— Лишний год прибавляется с каждым месяцем покупаемой мною электроэнергии.
Вот каков наш рынок, вот как он работает на нас, но вовне дело обстоит
иначе. В какую канализацию там спускали наши дни, жизни, энергию? В какую
бездонную выгребную яму — и без всякой компенсации?! Здесь мы торгуем
достижениями, а не неудачами, ценностями, а не потребностями. Мы свободны
друг от друга, но растем вместе друг с другом. Что такое богатство, Дэгни?
Что может быть дороже возможности распоряжаться собственной жизнью и тратить
ее на развитие? Все живое должно расти и развиваться. Жизнь не может
остановиться. Живое должно расти, иначе оно погибнет. Смотри! — Он указал
на росток, с трудом выбирающийся из-под тяжелой каменной глыбы, длинный
истерзанный стебелек, весь перекрученный от непосильной борьбы, с повисшими
лохмотьями несформировавшихся листьев, всего лишь зеленоватый побег,
рвущийся к солнцу в последнем, отчаянном, слабеющем усилии. — Вот что
делают с нами там, в аду. По-твоему, я могу с этим смириться?
Нет, — прошептала она.
А он может? — Вайет указал на Галта.
Упаси Бог!
Тогда не удивляйся ничему, что увидишь в этой до лине.
Она молчала, когда они тронулись в путь. Галт тоже ничего не сказал.
Она увидела, как на покрытом густым лесом склоне отдаленной горы
покачнулась сосна и, описав дугу, подобно часовой стрелке, рухнула наземь,
пропав из виду. Было ясно, что это дело рук человека.
Кто этот лесоруб?
Тед Нильсен.
Дорога ширилась, мягко закругляясь на поворотах, подъемы становились
более пологими. Машина оказалась среди низких холмов. Дэгни увидела на одном
из мягких бурых склонов два участка, оба зеленые, но разного оттенка --
темно-зеленое запыленное картофельное поле и бледно-серебристо-зеленое
капустное. По полям разъезжал на маленьком тракторе с культиватором,
уничтожая сорняки, человек в красной рубашке.
Кто этот капустный магнат? — спросила она.
Роджер Марш.
Дэгни закрыла глаза. Она думала о траве, пробивавшейся сквозь камни
дорожек, ведущих к закрытой фабрике. Сорняки забивали все подступы к зданию,
карабкались вверх по ступенькам, взбирались по внуши- тельному фасаду --
там, далеко, в сотнях миль отсюда, за горами.
Дорога спускалась вниз. Прямо перед ними виднелись городские крыши, на
другом конце города небольшим пятачком блестел в солнечных лучах знак
доллара. Галт остановил машину перед первым строением, стоявшим высоко над
крышами города на скальном уступе, — кирпичным зданием, из высокой трубы
которого поднималось к небу едва заметное красноватое марево. Вывеска у
входа, хотя она напрашивалась сама собой, все же сразила Дэгни — "Литейный
цех Стоктона".
Пока, прихрамывая и опираясь на трость, она шла из яркого дневного
света в полумрак литейки, ее охватило смешанное чувство потрясения, тоски по
дому и возврата прошлого. Это был промышленный Восток, который за последние
несколько часов, казалось, отступил в далекое прошлое. Здесь она увидела
старые, знакомые, такие милые ее взору картины: волны красноватого света
взмывали вверх, к стальным балкам перекрытий, откуда рассыпались снопы искр,
сквозь черный туман прорывались языки пламени, сверкали белым металлом
песчаные изложницы. Туман окутывал стены здания, растворял его в
пространстве, и на миг перед Дэгни предстал огромный мертвый литейный цех в
Стоктоне, штат Колорадо... "Нильсен моторе"... "Реардэн стил".
— Привет, Дэгни! — Из тумана выплыло улыбающееся лицо Эндрю Стоктона;
он с гордым, уверенным видом про тянул ей перепачканную руку.
Она крепко пожала ее.
— Здравствуй, — тихо сказала она, не зная, что приветствует: то ли
прошлое, то ли будущее. Потом недоуменно покачала головой и добавила: — А
почему ты не сажаешь картошку или не тачаешь сапоги, как все тут? Как тебе
уда лось остаться при своем деле?
Верно, здесь производит обувь Кальвин Этвуд из Энергосетей города
Нью-Йорка. Но моя профессия — одна из старейших, на нее повсюду спрос. И
все же пришлось побороться. Сначала пришлось разорить конкурента.
Что?
Он ухмыльнулся и указал на застекленную дверь, ведущую в залитую
солнцем комнату.
— Там сидит разорившийся конкурент, — сказал он. Она увидела молодого
мужчину, склонившегося над
длинным столом. Он работал над сложной моделью для отливки наконечника
дрели. У него были красивые, крепкие, как у концертирующего пианиста, кисти
рук и суровое лицо сосредоточившегося на операции хирурга.
Он скульптор, — сказал Стоктон. — Когда я здесь по явился, у него с
партнером было что-то вроде простейшей литейки в сочетании с ремонтной
мастерской. Я открыл настоящий литейный цех и перебил у него всех
заказчиков. Парню были не по зубам заказы, которые выполнял я, да и вообще,
литьем он занимался постольку поскольку, главным для него все равно
оставалась скульптура, вот он и перешел работать ко мне. Теперь за более
короткий рабочий день он получает больше, чем зарабатывал в своей литейке.
Его партнером был химик, он занялся сельским хозяйством, получил химическое
удобрение, которое удвоило урожаи... Ты, кажется, упоминала о картофеле?..
Так урожаи картофеля выросли даже больше чем в два раза.
Тогда и тебя могут вытеснить из бизнеса?
Конечно. В любой момент. Я знаю одного, который, когда сюда попадет, и
сможет, и захочет это сделать. Ну и что? Да я пойду к нему подсобником. Он
по этой долине метеором промчится. С ним все утроят производительность .
Кто же это?
Хэнк Реардэн.
Да, конечно... — прошептала она.
И удивилась, откуда у нее такая уверенность. Она в один и тот же миг
почувствовала, что присутствие Хэнка Реардэна в этой долине невозможно и что
это его долина, именно его, здесь он провел юность, здесь начинал, и вообще
он искал это место всю жизнь, это была земля обетованная, к которой он
стремился, цель его мучительной борьбы... Ей показалось вдруг, что
завихрения вспыхивающего пламенем тумана сковали время в странный круг, и в
ту минуту, когда в ее сознании, как обрывок незаконченного рассуждения,
промелькнула смутная мысль: "Удержать вечную молодость значит достигнуть в
конце пути того видения, с которым отправляешься в путь", — она услышала
голос бродяги в кафе, сказавший: "Джон Галт нашел источник вечной молодости,
который хотел подарить людям. Но он так и не вернулся к ним, потому что
обнаружил, что этот источник нельзя перенести к людям".
В гуще тумана рассыпался сноп искр, и Дэгни увидела широкую спину
горнового, который плавным движением руки подавал сигнал кому-то невидимому.
Он энергично мотнул головой, чтобы подчеркнуть свое распоряжение, ей
открылся его профиль, и у нее перехватило дух. Стоктон заметил это,
усмехнулся и крикнул в полумрак:
— Эй, Кен! Иди сюда! Здесь твои старые друзья!
Она увидела, как к ним подходит Кен Денеггер. Знаменитый промышленник,
которого она так отчаянно пыталась удержать в его кабинете, стоял перед ней
в измазанном комбинезоне.
— Здравствуйте, мисс Таггарт. Говорил я вам, что мы скоро встретимся.
Она кивнула, будто в знак согласия и приветствия, и крепче оперлась на
трость, на миг погрузившись в нахлынувшие воспоминания: час мучительного
ожидания, приветливо-отрешенный взгляд человека за столом и легкий перезвон
стекла в створках захлопнувшейся за незнакомцем двери.
Этот миг был так краток, что двое мужчин, стоявших рядом с ней,
конечно, приняли его за приветствие, но она, подняв голову, взглянула на
Галта и увидела, что он тоже смотрит на нее, понимая ее переживания. Дэгни
видела, что по выражению ее лица он понял: она догадалась — незнакомцем,
который вышел в тот день из кабине-
та Денеггера, был он, Джон Галт. Но его лицо никак не откликнулось: он
смотрел с выражением уважительной строгости, которое появляется у человека,
стоящего перед неопровержимой истиной.
— Вот уж никак не ожидала, — тихо произнесла она, — снова увидеть
вас.
Денеггер смотрел на нее как на многообещающего ребенка, которого
когда-то открыл и которым теперь снисходительно любовался.
Я знаю, — сказал он. — Но что вас так удивляет?
Меня удивляет... Ваша одежда, она просто ужасна.
Что же в ней ужасного?
Это что же, конец вашей карьеры?
Да нет же, наоборот — начало!
К чему же вы стремитесь?
Хочу заняться горным делом, добычей — но не угля, а железной руды.
Где?
Он показал на горы:
— Тут поблизости. Вы же знаете, что Мидас Маллиган не делает неудачных
капиталовложений. Просто диво, что можно найти среди этих скал. Надо только
уметь искать. Этим я сейчас и занят — ищу.
— А если не найдете никакой железной руды? Он пожал плечами:
— Есть и другие занятия. Мне всегда не хватало времени, вернее, не
было того, на что стоило потратить время.
Она с любопытством взглянула на Стоктона:
Не готовишь ли ты себе очень опасного конкурента?
Именно таких людей и предпочитаю нанимать на работу. Дэгни, не слишком
ли долго ты жила среди паразитов? Неужели ты пришла к убеждению, что
способности одного человека — угроза другому?
Вовсе нет! Но я уже начала думать, что расхожусь во мнениях со всем
миром.
— Всякий, кто боится нанять на работу лучшего специалиста, ничего не
стоит в деле, которым занимается, и дол- жен бросить его. По-моему,
предприниматель, отвергающий специалистов за то, что они слишком хороши,
омерзительнее всех на свете. Я всегда держался этого мнения,. Эй, что тут
смешного?
Дэгни внимательно слушала, недоверчиво улыбаясь.
— Странно это слышать, — сказала она, — потому что так оно и есть.
— А как можно думать иначе? Она усмехнулась:
Знаешь, я еще ребенком считала, что бизнесмены не могут думать иначе.
А потом?
А потом обнаружила, что заблуждаюсь.
И все же надо относиться к делу именно так.
Опыт научил меня, что так не бывает.
Но ведь это очевидно.
Я перестала руководствоваться очевидным.
Вот уж от этого никак нельзя отказываться, — вставил Кен Денеггер.
Они вернулись к машине и поехали дальше вниз по последним виткам
дороги. Дэгни обернулась к Галту, а он к ней, будто уже ждал ее вопроса.
— Так это вы были в тот день в кабинете Денеггера? — спросила она.
-Да.
— И вы знали, что я дожидаюсь в приемной? -Да.
— Вы понимали, что значило для меня ожидание перед закрытой дверью?
Она не могла определить, каким взглядом он посмотрел на нее. Что было в
нем? Не жалость, вряд ли она была объектом жалости. Так смотрят на
страдания, но видел он, казалось, совсем не ее страдание.
— О да, — спокойно, даже легко ответил он.
Первый магазин, который попался им на единственной улице долины,
напоминал театральную сцену, обращенную к зрителю. Казалось, все готово к
постановке музыкальной комедии с броскими декорациями — красными кубами,
зелеными шарами, золотистыми конусами. На самом деле это были коробки с
помидорами, бочки с зеленью, пирамиды из апельсинов и полки с блестящими на
солнце металлическими банками. Надпись на полотняном козырьке у входа
гласила: "Продовольственный рынок Хэммонда". Внушительного вида джентльмен в
рубашке с короткими рукавами, с седыми висками и строгим профилем взвешивал
сливочное масло для миловидной молодой женщины, стоявшей у прилавка в
легкой, воздушной позе танцовщицы. Подол ее простого платьица слегка
раздувал ветер, отчего оно походило на бальный наряд. Дэгни невольно
улыбнулась, хотя джентльменом был сам Лоуренс Хэммонд.
Магазины помещались в небольших одноэтажных домах. Проезжая мимо, Дэгни
читала на вывесках знакомые имена, словно заголовки на страницах книги,
которую машина перелистывала на ходу: "Универмаг Маллигана", "Кожаные
изделия Этвуда", "Строительные материалы Нильсена", а за ними — знак
доллара над входом в небольшой кирпичный заводик с вывеской "Табачная
компания Маллигана".
И кто же еще в компании кроме Мидаса Маллигана? — поинтересовалась
она.
Доктор Экстон, — ответил Галт.
Прохожих было немного, в основном мужчины, все шли быстро и
целеустремленно, по-видимому, по делу. Один за другим они останавливались,
завидя машину, махали Галту и, узнав Дэгни, смотрели на нее с интересом, но
без удивления.
Меня тоже здесь давно ждали? — спросила она.
И сейчас ждут, — ответил он.
На обочине дороги она увидела сооружение из стеклянных панелей,
соединенных деревянной рамой, на миг ей показалось, что это лишь рама для
портрета женщины — высокой, хрупкой женщины со светло-русыми волосами и
лицом такой красоты, что расстояние, казалось, скрадывало ее, словно
художник смог лишь намекнуть на эту дивную красоту, но не сумел зримо
воплотить ее. Через минуту женщина повела головой, и Дэгни поняла, что
внутри сооружения сидят за столиками люди, что это кафетерий, а женщина
стоит за стойкой, — и это Кей Ладлоу, кинозвезда, которую, раз увидев,
невозможно было забыть, звезда, которая покинула экран и исчезла пять лет
назад, а на смену ей пришли девицы с неразличимыми именами и
взаимозаменяемыми лицами. Узнав актрису и поразившись, Дэпш подумала о
нынешней кинопродукции и решила, что этот кафетерий значительно более
достойное место для красоты Кей Ладлоу, чем роль в фильме, восхваляющем
посредственность за отсутствие блеска.
Следующим показалось небольшое приземистое здание из неотесанного
гранита, крепкого, солидного, плотно пригнанного, — очертания
прямоугольного корпуса были суровы и четки, как складки вицмундира. Однако
перед Дэгни сразу возник, как выплывающее из волн чикагского тумана видение,
образ взметнувшегося вверх небоскреба, на фронтоне которого она видела те
же, что и здесь, золотые буквы — "Банк Маллигана".
Проезжая мимо банка, Галт сбросил скорость, словно выделив курсивом
этот отрезок пути.
Далее следовало небольшое кирпичное строение с вывеской "Монетный двор
Маллигана".
— Монетный двор? — удивилась она. — Зачем он Маллигану?
Галт вытащил из кармана и положил ей на ладонь две маленькие монетки.
Это были миниатюрные блестящие кружки золота размером меньше цента, вроде
тех, что были в обращении во времена Нэта Таггарта. На одной стороне было
изображение головы Статуи Свободы и слова "Соединенные Штаты Америки — один
доллар", на другой — цифры, обозначающие два последних года.
Это наши деньги, — сказал он. — Их чеканит Мидас Маллиган.
Но с чьего разрешения?
Это указано на монете, на обеих сторонах.
А как с разменной монетой?
Маллиган чеканит и ее — серебром. Другая валюта в долине не в ходу. Мы
признаем только объективные ценности.
Она рассматривала монеты:
Похоже, так было при моих предках. Он показал на долину:
А так и есть, верно?
Она все смотрела на два тоненьких, почти невесомых золотых кружочка,
лежащих на ее ладони, и понимала, что от них зависит судьба
трансконтинентальной дороги Таггарта, что это замковый камень, на котором
держится вся система арок, вся структура Таггартовых путей, мостов,
сооружений... Она тряхнула головой и вернула Галту монетки.
Вы никак не облегчаете мою задачу, — глухо сказала она.
Я всячески осложняю ее.
Почему бы вам не выложить все? Почему не сказать мне, что я должна
усвоить?
Он показал рукой на город, на дорогу позади.
— А что я делаю? — спросил он.
Дальше они ехали молча. Спустя некоторое время она сухим, ироничным
тоном задала вопрос из области статистики:
И какое же состояние нажил у вас Мидас Маллиган? Он показал вперед:
Судите сами.
Дорога извивалась по всхолмленной долине, приближаясь к жилым
строениям. Дома не выстраивались в линию, а рассыпались на неравном
расстоянии друг от друга по возвышениям и впадинам, они были просты и
невелики, возведены из местных материалов, в основном из гранита и сосны, но
свидетельствовали о большой изобретательности и экономии сил. Казалось,
каждый возводился трудом одного человека; ни один дом не походил на другой;
единственным, что их сближало, было общее впечатление: их строили, уяснив
замысел и затем реализовав его. Время от времени Галт показывал то на один
дом, то на другой, выбирая известные ей имена. Это звучало как выдержки из
перечня самой влиятельной биржи мира или как наградной список:
— Кен Денеггер... Тед Нильсен... Лоуренс Хэммонд... Роджер Марш...
Эллис Вайет... Оуэн Келлог... доктор Экстон.
Последним показалось жилище доктора Экстона — небольшой коттедж с
просторной террасой на гребне, за которым вздымались крутые склоны гор.
Дорога миновала его и серпантином устремилась вверх. Проезжая часть сузилась
до тропы, зажатой между древними соснами с высокими прямыми стволами,
строгими колоннами устремившимися в небо; их ветви сходились в вышине,
погружая тропу в сумеречную тишину. На этой узкой полоске земли не было
следов колес, ее забыли, ею не пользовались; всего несколько минут,
несколько поворотов дороги — и ты оказываешься далеко от обитаемых мест,
где уже ничто не снимало гнета тишины, кроме редких прорывов потока
солнечных лучей, находивших время от времени лазейку в высоком навесе
ветвей.
Вид дома, внезапно возникшего в конце тропы, подействовал на Дэгни, как
внезапный удар гонга; дом стоял в полном одиночестве, укрывшись от людей; он
выглядел как тайное убежище, приют большой печали и вызов обществу. Это был
самый скромный дом в долине, бревенчатая хижина, стены которой почернели от
дождей, и лишь большие окна безмятежно пропускали через себя потоки света,
выдерживая все бури.
— Чей это дом?.. Ох!.. — Она спохватилась и отвернулась от Галта. Над
входом, высвеченный солнечным лучом, висел серебряный герб Себастьяна
Д'Анкония — выцветший от времени, поблекший, потрепанный ветрами столетий.
Как бы идя навстречу ее невольному побуждению, которое обнаружило себя
в восклицании, Галт остановил машину перед домом. На минуту их взгляды
встретились и замерли, в ее глазах был вопрос, в его — требование, ее лицо
было вызывающе искренним, его — замкнуто суровым; ей была понятна его цель,
но не мотивы. Она подчинилась. Опираясь на трость, она вышла из машины и,
выпрямившись, остановилась перед домом.
Она смотрела на серебряное перекрестие герба, который из мраморного
дворца в Испании попал в Анды, а оттуда — в бревенчатую хижину в Колорадо,
— герба непокоренных людей. Дверь хижины оказалась запертой; солнце не
проникало в затененное пространство за стеклами окон; сосны простирали ветви
над крышей, как руки, охраняющие, лелеющие и благословляющие жилище. Не было
ни звука, лишь редкий, с долгими промежутками стук капели где-то в лесу и
шелест сорвавшейся ветки; тишина сковала всю укрывшуюся здесь боль, не давая
ей голоса. Дэгни стояла и слушала, нежно, покорно, не жалуясь. "Посмотрим,
кто окажет большую честь: ты — Нэту Таггарту или я — Себастьяну
Д'Анкония...". "Дэгни! Помоги мне остаться. Отказаться. Даже если он и
прав!.."
Она обернулась взглянуть на Галта, зная, что он — тот человек, в
борьбе против которого она оказалась не способна прийти на помощь. Галт
сидел за рулем, он не вышел вслед за ней, не вызвался помочь ей, как будто
хотел, чтобы она смирилась с прошлым, признавая за ней право побыть одной,
воздавая эту почесть. Она заметила, что он продолжает сидеть в той же
скульптурной позе, опершись рукой на руль, свесив кисть руки под тем же
углом. Он следил за ней взглядом, но она ничего не смогла прочесть в его
глазах: он пристально, не двигаясь, смотрел на нее.
Когда она снова села рядом, он сказал:
Он первый человек, которого я увел у вас. Нахмурившись, она открыто и
требовательно спросила:
Что вам об этом известно?
— С его слов ничего. Только судя по тону его голоса, когда он
заговаривал о вас.
Она опустила голову, уловив в его ответе, в едва заметном усилии
сохранить ровную интонацию намек на душевную боль.
Он включил стартер, шум мотора взорвал то, что они поведали друг другу,
не сказав ни слова, и они двинулись Дальше.
Тропа расширилась, нацелясь на зону солнечного света впереди. Дэгни
заметила среди ветвей сверканье проводов.
Машина въехала на расчищенную площадку. На скалистом подъеме у подножия
холма стояло неприметное строеньице, простой каменный куб размером не больше
кладовки; окон не было, не было вообще никаких отверстий, только дверь из
полированной стали. На крыше гнездилось сложное переплетение антенн. Галт
собирался проехать мимо, не останавливаясь, но Дэгни, невольно вздрогнув,
внезапно спросила:
— А это что?
Она заметила, что он улыбнулся:
Электростанция.
Пожалуйста, остановите!
Он повиновался и остановил машину у подножия холма. Сделав несколько
шагов по скалистому грунту, Дэгни замерла, будто больше не было
необходимости идти дальше, куда-то подниматься. У нее возникло такое же
ощущение, как тогда, когда ее глазам открылась долина — в тот момент,
который связывал начало с целью.
Она стояла и смотрела на это сооружение, ее сознание без остатка
заполнилось этим видом и неким невыразимым чувством — но она давно поняла,
что чувство всегда лишь подытоживает сумму, собранную сознанием; и то, что
она сейчас чувствовала, было мгновенно подведенным итогом многих мыслей,
которые даже не требовали словесного выражения, итогом длинной прогрессии;
голосом, рупором которого было чувство, и этот голос говорил ей: если бы она
держалась за Квентина Дэниэльса, не имея никакой надежды использовать
двигатель, лишь ради того, чтобы знать, что это творение человеческого ума
не исчезло бесследно... если бы она, как отягощенный грузом ныряльщик,
тонула в океане посредственности под гнетом людей с желатиновыми глазами,
ватными голосами, сомнительными убеждениями, необязательными душами и
праздными руками, — тонула, отчаянно, из последних сил держась, словно за
кислородный шланг, за мысль об этом выдающемся достижении человеческого
гения... если бы при виде останков двигателя, задыхаясь во внезапном
приступе удушья — последнего протеста его изъеденных коррозией легких,
доктор Стадлер стал умолять о чем-то, на что нужно смотреть не вниз, а верх,
и это было бы воплем, стремлением и движущим стимулом ее жизни... если бы
она стала действовать, подталкиваемая мечтой своей юности о чистой,
непреклонной, блестящей компетентности... И вот она стоит перед своей
мечтой, ставшей явью, перед несравненной мощью выдающегося ума,
воплотившейся в переплетении проводов, мирно искрящихся под летним небом,
пьющих неисчерпаемую энергию космоса и насыщающих ею тайные хранилища
невзрачной каменной постройки.
Она думала об этом сооружении величиной не больше фургона, заменяющем
все теплоцентрали страны, громадные конгломераты стали, топлива и труда. Она
думала об энергии, которая лилась из этого сооружения, поднимавшей
килограммы и тонны груза, снимавшей этот груз с плеч тех, кто этот груз
производил или использовал. И к жизни людей добавлялись часы, дни и годы
свободного времени, будь то лишняя минута, чтобы распрямиться, поднять
голову от работы и взглянуть на сияющий мир вокруг, лишняя пачка сигарет,
купленная на деньги, сэкономленные на плате за электричество, или час, на
который сократилось рабочее время на предприятиях, потребляющих
электроэнергию, или месячное путешествие по широко открытому миру по билету,
оплаченному за счет одного трудового дня, на поезде, который двигается силой
двигателя Галта. И все эти затраты, расход энергии, времени, усилий покрыты
и оплачены творчеством гения, который знает, как соединить провода в точном
соответствии с задуманным. Но Дэгни хорошо знала, что в самих двигателях,
фабриках, поездах нет смысла, что смысл заключается в том, чтобы человек
насладился благами этой жизни; ее благоговейный восторг при виде этого
невероятного достижения был адресован человеку, который его добился, мощи
его гениального прозрения, видевшего мир как вместилище радости,
убежденного, что цель, предназначение и смысл жизни — в труде ради
достижения собственного счастья.
Вход в строение закрывал прямой гладкий лист нержавеющей стали,
отсвечивавший на солнце мягким голубоватым отблеском. Над дверью была выбита
в камне надпись — единственное отступление от прямолинейной суровости
сооружения. Она гласила:
"Клянусь своей жизнью и любовью к ней, что никогда не буду жить ради
другого человека и никогда не попрошу и не заставлю другого человека жить
ради меня".
Дэгни повернулась к Галту. Он стоял рядом, он подошел к ней, она знала,
что клятва — это его приветствие. Она смотрела на создателя двигателя и
видела человека труда — в привычном окружении, занятого привычным делом;
поза его была легкой и непринужденной, более естественной, чем у других, не
было ощущения веса, тяжести, он великолепно владел своим телом и был
безупречно скоординирован — высокая фигура в простой одежде: тонкая
рубашка, легкие брюки, пояс вокруг узкой талии... и разбросанные легким
ветерком непокрытые пряди отливающих мягким металлом волос. Дэгни смотрела
на него так же, как только что смотрела на его творение.
Внезапно она поняла, что первые слова, которые они сказали друг другу,
все еще звучат, заполняя молчание, что все сказанное позже произносилось на
фоне этих слов, что Галт все время помнил и не позволял ей забыть эти слова.
Внезапно она осознала, что они одни, и это ощущение лишь подчеркнуло этот
факт, не давая повода к намекам, но сохраняя всю значимость невысказанного,
обостряя ее. Они были одни в умолкшем лесу, рядом с сооружением,
напоминающим языческий храм, и Дэгни понимала, каким должен быть по канону
ритуал поклонения и что следует возложить на подобный алтарь. Она ощутила,
как ее горло сжалось, голова слегка откинулась назад, и почувствовала лишь
легкое дуновение ветерка в волосах, но ей казалось, что она опрокинулась на
спину, опираясь о воздух, не видя ничего, кроме его ног и рта. Он стоял,
наблюдая за ней, его лицо было неподвижно, если не считать легкого движения
век, — он зажмурился, будто в глаза брызнул слишком сильный свет. Это как
бы звучал ритм трех мгновений: первое прошло, а во второе (тут ее пронзило
яростное ликование) она поняла, что его борьба, его усилия были еще более
тяжки, чем ее собственные; и, наконец, последний такт — он поднял голову и
обратил взгляд к надписи над входом в храм.
Дэгни позволила ему некоторое время смотреть на нее, словно даря
милосердие противнику, которому надо собраться с силами, потом спросила
повелительно-гордым тоном, указывая на надпись:
А это что?
Это клятва, которую дали все в этой долине, кроме вас.
Она сказала, не спуская глаз с надписи:
Я всегда придерживалась этой заповеди.
Я знаю.
Но я думаю, что вы сами неправильно трактуете ее.
В таком случае вам еще предстоит понять, кто из нас заблуждается.
Она подошла к стальной двери с мгновенной уверенностью в себе,
угадываемой в походке, — всего лишь легкий намек, не более чем осознание
своей власти, которая основывалась на его боли. Подошла и попыталась, не
спрашивая разрешения, повернуть ручку. Но дверь была заперта, замок словно и
не заметил давления ее руки, будто впаянный в гранитную раму вместе с
толстой листовой сталью.
— Не пытайтесь открыть эту дверь, мисс Таггарт.
Он приблизился к ней, чуть замедленно, будто отпечатывая в ее сознании
каждый шаг.
— Никакая физическая сила, даже самая чудовищная, не откроет ее, --
произнес он. — Только мысль откроет эту дверь. Если кто-то попытается
взорвать ее мощнейшей взрывчаткой, оборудование превратится в груду лома на
много раньше, чем поддастся дверь. Но когда вам будет Доступна нужная мысль,
тайна двигателя станет вашей, а с ней... — его голос впервые дрогнул, — и
все остальные тайны, которые вы захотите узнать.
С минуту он стоял перед ней, будто открываясь ее пониманию, потом
улыбнулся странной, тихой улыбкой, подумав о чем-то своем, и добавил:
— Я покажу вам, как это делается.
Он отступил назад. Потом, не двигаясь, глядя на слова, вырезанные в
камне, медленно и размеренно произнес их, будто вновь принося клятву. В его
голосе не было эмоций, не было ничего, кроме неторопливой чистоты
произносимых звуков и полного осознания их смысла, но Дэгни понимала, что
присутствует при самом торжественном моменте своей жизни: она лицезрела
обнаженную душу человека, осознавала цену, которую эта душа платила, чтобы
изречь эту клятву; она слышала эхо того дня, когда он произнес ее впервые,
полностью осознавая, что это значило для его будущей жизни; она ясно
представляла себе, каков этот человек, поднявшийся в тот темный весенний
вечер, когда шесть тысяч других остались сидеть, понимала, почему они
испугались его. Она осознавала, что в этом заключены начало и сущность всего
случившегося в мире за последние двенадцать лет, понимала, что значение
этого выше, чем скрытый в строении двигатель; чувствовала и понимала все
это, вслушиваясь в голос человека, который вновь давал клятву, вновь
посвящал себя делу своей жизни:
— Клянусь своей жизнью... и любовью к ней... что ни когда не буду жить
ради другого человека... и никогда не попрошу и не заставлю другого
человека... жить... ради меня.
Дэгни совсем не удивилась, — казалось, не было ничего не то что
удивительного, просто значительного в том, что с последним звуком голоса
Галта дверь медленно растворилась, отступив в темноту помещения. В тот же
момент, когда внутри зажегся свет, Галт взялся за дверную ручку и снова
плотно затворил дверь со щелчком мощного замка.
— Звуковой замок, — безмятежно пояснил он. — Это предложение
содержит комбинацию звуков, необходимых для того, чтобы отпереть дверь. Не
имею ничего против того, чтобы открыть вам этот секрет, потому что знаю, что
вам не произнести эти слова, пока вы не вложите в них то значение, которое в
них вложил я.
Дэгни наклонила голову:
— Не буду и пытаться.
Она медленно пошла за ним к машине, чувствуя, что силы ее на исходе.
Она откинулась на сиденье и закрыла глаза, едва расслышав звук стартера.
Накопившееся напряжение, потрясение бессонных часов вновь разом обрушилось
на нее, пробив барьер натянутых, как струны, нервов. Она безмолвно застыла,
не в силах ни думать, ни реагировать, ни бороться, утратив все ощущения,
кроме одного.
Она не заговорила и не открыла глаза, пока машина не остановилась у его
дома.
— Вам надо бы отдохнуть, — сказал он, — поспите, если хотите пойти
сегодня на ужин к Маллигану.
Дэгни послушно кивнула. Пошатываясь, добрела до дома, отклонив его
помощь. Она едва смогла вымолвить:
— Со мной все будет хорошо, — и укрылась у себя в комнате, потратив
остаток сил на то, чтобы захлопнуть дверь.
Она рухнула вниз лицом на кровать. Дело было не только в истощении
физических сил. Все случившееся за один этот день слилось в
одно-единственное чувство, настолько сильное и полное, что его трудно было
перенести. Силы оставили ее, сознание оставило ее, осталось лишь одно
ощущение, и оно поглощало остатки сил, разума, способности думать,
оценивать, контролировать себя; она была уже не способна желать, могла
только чувствовать, все ее существо свелось к одному ощущению — инертному
чувству без желаний и цели. Перед глазами стоял его образ, она видела, как
он стоял перед входом в строение, но ничего не испытывала: ни стремления, ни
надежды; не осознавала своего состояния, не могла бы определить его и
оценить его последствия для себя. Она растворилась как личность, исчезла как
человек, от нее осталась только функция — способность видеть его, и в этом
только и было единственное значение, единственная цель без всякого
дальнейшего развития.
Уткнувшись лицом в подушку, она смутно, как в тумане, вспомнила залитый
светом аэродром в Канзасе. Ей припомнились рев набирающего обороты мотора,
стремительно набегающая взлетная полоса, рывок ввысь, и в тот миг, когда
колеса оторвались от земли, она заснула.
Долина все еще походила на поверхность озера, отражавшую сияние небес,
но свет становился гуще, переходя от золота к меди, берега терялись в дымке,
а горные пики отступали в темную голубизну. Они ехали на ужин к Маллигану.
В поведении Дэгни не осталось и следа усталости и гнева. Проснулась
она, когда солнце уже садилось. Выйдя из комнаты, она увидела ожидавшего ее
Галта, он сидел неподвижно, без дела, в свете лампы. Он поднял голову, она
стояла в дверях — лицо спокойно, волосы гладко причесаны, поза уверенная и
свободная, она выглядела так, будто стояла на пороге своего кабинета в
здании Таггарта, если не считать легкого наклона тела, опиравшегося на
трость. Минуту он сидел и смотрел на нее, и она, удивляясь, спросила себя:
почему она уверена, что он видит ее именно такой — в дверях кабинета,
словно он представлял ее такой уже давно и запретил себе видеть.
Она села рядом с ним в машину, не испытывая желания говорить, зная, что
ни один из них не может скрыть смысл этого молчания. В дальних домах в
долине зажигались огни, потом впереди засветились окна дома Маллигана. Она
спросила:
Кто там будет?
Кое-кто из ваших последних друзей, — ответил он, — и из первых моих.
Мидас Маллиган встретил их у двери. Она заметила, что его
мрачновато-квадратное лицо не столь уж бесстрастно, как ей казалось; сейчас
оно выражало удовлетворение, но и это выражение не смогло смягчить его черт,
оно просто столкнуло их, как кремни, отчего по лицу рассыпались искорки
веселья и в уголках глаз появился новый блеск, и это веселье было
проницательней и настойчивей, но и теплее, чем его улыбка.
Он распахнул дверь в дом, поведя рукой чуть медленнее, чем обычно, и
этим еле заметно подчеркнул торжественность своего жеста. Войдя в гостиную,
Дэгни увидела семерых мужчин, поднявшихся с мест при ее появлении.
— Господа, "Таггарт трансконтинентал", — объявил Мидас Маллиган.
Он сказал это улыбаясь, но серьезно, в его голосе было что-то, отчего
название компании прозвучало так же, как во времена Нэта Таггарта, --
звучным и почетным титулом.
Она медленно склонила голову, приветствуя собравшихся, зная, что перед
ней люди, чьи понятия о чести и достоинстве подобны ее понятиям, что они так
же чтят славное имя дороги, как она сама. Внезапно Дэгни остро, с тайной
давней грустью осознала, как все эти годы мечтала добиться такого почтения.
Ее взгляд неторопливо обошел всех, от лица к лицу, приветствуя каждого
в отдельности — Эллиса Вайета, Кена Денеггера, Хью Экстона, доктора
Хендрикса, Квентина Дэниэльса. Маллиган назвал имена еще двоих — Ричарда
Хэйли и судьи Наррагансетта.
Ричард Хэйли легкой улыбкой, казалось, давал ей знать, что они давно
знакомы, так оно и было — в те ее одинокие вечера рядом с проигрывателем.
Суровое лицо седовласого судьи Наррагансетта напомнило ей, что его называли
мраморной статуей, мраморной статуей с повязкой на глазах; такие статуи
исчезли из залов суда тогда же, когда из рук граждан страны исчезли золотые
монеты.
— Вас давно ждут здесь, мисс Таггарт, — сказал Мидас Маллиган. — Мы
не думали, что это произойдет таким образом, но в любом случае — добро
пожаловать домой.
Нет! — хотела ответить она, но услышала свой тихий голос:
Благодарю вас.
Дэгни, сколько тебе нужно лет, чтобы научиться быть самой собой? — Это
говорил, схватив ее за локоть, Эллис Вайет; он подвел Дэгни к стулу,
посмеиваясь над ее беспомощным видом, над душевной борьбой, отразившейся на
ее лице, которое улыбалось скованной улыбкой и сопротивлялось ей. — Не
притворяйся, что ты нас не понимаешь. Прекрасно понимаешь.
Мы никогда не делаем заявлений, мисс Таггарт, — сказал Хью Экстон. --
Это преступление против нравственности свойственно нашим врагам. Мы не
декларируем, мы демонстрируем. Мы не утверждаем, мы доказываем. Нам нужна не
покорность, а разумная убежденность. Вы видели все составляющие нашей тайны.
Вывод за вами, мы можем помочь вам его сформулировать, но сделаете его вы
сами — вы видели, вы знаете, вы решаете.
Кажется, вывод мне известен, — просто ответила она, — более того, мне
кажется, я всегда его знала, но не могла сформулировать, а сейчас я боюсь --
не услышать его боюсь, а боюсь того, что его время настало.
Экстон улыбнулся:
На что это все похоже, по вашему мнению, мисс Таггарт? — Он обвел
рукой комнату.
Это? — Она рассмеялась, глядя на лица мужчин в лучах заходящего
солнца, вливавшегося в комнату через большие окна. — Это похоже... Знаете,
я уже не надеялась увидеть вас, иногда я спрашивала себя, что бы я отдала за
возможность хоть раз взглянуть, обмолвиться словом... А сейчас... сейчас это
похоже на детскую мечту, когда дума ешь, что когда-нибудь на небесах увидишь
великих людей прошлого, которых не довелось видеть на этом свете, и из
минувших веков выбираешь тех, кого хотелось бы увидеть.
Вот один из ключей к природе нашей тайны, — сказал Экстон. — Спросите
себя, надо ли, чтобы мечта о небесах и величии, применительно к нам, ждала
своего осуществления после нашей кончины, — или же она может стать
реальностью здесь, сейчас, на этом свете.
Я знаю ответ, — прошептала она.
А если бы вы встретили тех великих людей на том свете, что бы вы им
сказали?
Просто... просто... "привет", наверное.
— Нет, это не все, — сказал Денеггер. — Вам захотелось бы кое-что
услышать от них. Я тоже не знал этого, пока не увидел его, — он показал на
Галта, — и он не сказал мне об этом. Тогда я понял, мисс Таггарт, чего мне
всегда не хватало: вам хотелось бы, чтобы они посмотрели на вас и сказали:
"Молодчина!"
Она опустила голову и молча кивнула, так, чтобы никто не заметил, что у
нее на глазах вдруг выступили слезы.
Что ж, пусть будет так, — не унимался Денеггер. — Молодчина, Дэгни!
Просто молодчина, даже слишком... Ну а теперь настало время отдохнуть от той
ноши, которую никому из нас не следовало бы взваливать себе на плечи.
Замолчи, — вмешался Мидас Маллиган, тревожно и заботливо поглядывая на
ее лицо.
Но она, улыбаясь, подняла голову.
Спасибо, — сказала она Денеггеру.
Раз уж вы заговорили об отдыхе, дайте же ей отдохнуть, — продолжал
Маллиган. — У нее был слишком тяжелый день.
Ничего. — Она улыбалась. — Продолжайте, говори те, о чем вы подумали.
Позже, — настоял на своем Маллиган.
На стол подавали Маллиган и Экстон, которым помогал Квентин Дэниэльс.
Еду разносили на небольших серебряных подносах, ставя их на подлокотники
кресел. Все заняли места, в окнах догорали небеса, в бокалах сверкал искрами
электрический свет. В комнате царил дух роскоши, но это была роскошь
изысканной простоты. Дэгни отметила дорогую мебель, подобранную исходя из
соображений комфорта, приобретенную в те времена, когда роскошь еще являлась
искусством. Здесь не было ничего лишнего, но она заметила небольшое полотно
великого мастера эпохи Возрождения, оно стоило целое состояние. Еще ее
внимание привлек прекрасный восточный ковер такой работы и расцветки, что
место ему было под стеклом в музее. Так Маллиган понимает богатство,
подумала она: богатство не в накоплении, а в умении выбрать лучшее.
Квентин Дэниэльс уселся на полу, пристроив поднос на коленях, он
чувствовал себя как дома; время от времени он поглядывал на Дэгни,
ухмыляясь, как озорной мальчишка, который знает, но не раскрыл ей важную
тайну и теперь поддразнивает ее этим. Он попал в долину всего минут на
десять раньше меня, подумала Дэгни, а уже свой здесь, тогда как я еще чужая.
Галт сидел в стороне, вне светового круга, на подлокотнике кресла
доктора Экстона. Он не произнес ни слова, доставил Дэгни и отошел в сторону;
теперь он словно смотрел пьесу, в которой для него не было роли. Но взгляд
Дэгни снова и снова обращался к Галту, ее притягивала уверенность, что пьесу
выбрал он сам и сам поставил, и действие ее давно началось, и это всем
известно так же, как ей.
Она заметила в комнате еще одного человека, который наблюдал за Галтом,
— Хью Экстона. Он все поглядывал на него, будто невольно, стараясь не
обнаруживать своей привязанности, усиленной долгой разлукой. Но один раз,
когда Галт наклонился вперед и прядь волос упала ему на лицо, Экстон
потянулся и отвел ее на место, на неуловимое мгновение задержав руку у лба
своего ученика. Это был единственный эмоциональный всплеск, который он
позволил себе, истинно отцовский жест.
Вскоре Дэгни втянулась в разговор с окружавшими ее людьми,
почувствовала себя свободно и раскованно. Нет, думала она, то, что я
испытываю, не напряжение, скорее смутное удивление по поводу напряжения,
которое должна была ощущать, но совсем не ощущаю; странность была в том, что
все оказалось так просто и естественно.
Она едва замечала, что спрашивала, обращаясь то к одному соседу, то к
другому, но их ответы четко запечатлевались в ее памяти, фраза за фразой
продвигая ее к цели.
— Пятый концерт? — говорил Ричард Хэйли в ответ на ее вопрос. — Я
написал его десять лет назад. Мы называем его "Песнь свободных". Спасибо,
что узнали его по нескольким нотам... Да, я знаю... Да, вы знали мои
сочинения и поэтому, услышав этот концерт, смогли понять, что в
нем я высказал все, что стремился сообщить и выразить. Он посвящен ему.
— Он указал на Галта. — О нет, мисс Таггарт, я не бросил писать музыку.
Почему вы так подумали? За последние десять лет я написал больше, чем
когда-либо в жизни. Буду рад исполнить для вас, что захотите, когда вы
навестите меня... Нет, мисс Таггарт, там ничего не будет опубликовано. За
этими горами не прозвучит ни единой ноты.
Нет, мисс Таггарт, я не оставил медицину, — сказал доктор Хендрикс в
ответ на ее вопрос. — Последние шесть лет я занимаюсь исследованиями. Я
открыл метод защиты стенок кровеносных сосудов мозга от непредсказуемых
повреждений, которые приводят к инсульту. Это снимет угрозу внезапного
паралича... О нет, ни слова об этом методе не станет известно там.
Право, мисс Таггарт? — спросил ее судья Наррагансетт. — Какое право?
Не я прекратил заниматься правом. Само право перестало существовать. Но я до
сих пор работаю в избранной мною области — служении справедливости... Нет,
справедливость не исчезла. Как это можно? Люди могут потерять ее из виду, и
тогда справедливость становится для них губительной. Но бытие не может ли
шиться справедливости, ибо второе — атрибут первого, поскольку
справедливость есть акт признания существующего... Да, я не оставлял своей
профессии. Я работаю над трактатом, посвященным философии права. Я докажу,
что самое страшное зло, подстерегающее человечество, самое разрушительное и
ужасающее из всего, что изобретено людьми, это необъективные законы... Нет,
мисс Таггарт, там мой трактат не будет опубликован.
Чем я занимаюсь, мисс Таггарт? — отвечал Мидас Маллиган. — Моя тема
— переливание крови. Этим я все еще занимаюсь. Моя задача — снабжать
жизненными сока ми растения, способные к росту. Но спросите доктора
Хендрикса, спасет ли новая кровь тело, которое отказывается функционировать,
гниющий остов, который рассчитывает существовать без усилий. Мой банк крови
— золото. Золото — вот животворный сок, энергетическое топливо, способное
творить чудеса, но топливо бесполезно, если нет двигателя... Нет, я не
сдался. Мне просто опротивело управлять бойней, где выкачивают кровь из
здоровых животных и перекачивают ее в овощи.
Сдался? — удивился Хью Экстон. — Проверьте ваши исходные положения,
мисс Таггарт. Никто из нас не сдался. Отступаем не мы, а мир... Что плохого
в том, что философ построил и обслуживает придорожное кафе? Или управляет
табачной фабрикой, как я сейчас? Всякое дело есть философский акт. Когда
люди начнут относиться к производительному труду и тому, что является его
источником, как к мерилу нравственных ценностей, они достигнут того
совершенства, которое заложено в них от рождения и которое они утратили...
Источник труда? Дух человеческий, мисс Таггарт, дух человека разумного. Я
пишу на эту тему книгу, где даю определение нравственной философии, которую
я усвоил от своего уч...
