Колин Уилсон. Дельта
страница №6
...м сердца. По мере того как Доггинзоткликался на полонящую воздух радость, разноцветный всплеск растекался
все дальше и дальше за пределы его тела, пока вокруг не образовалась
эдакая аура в десяток сантиметров. Все это Найл видел на протяжении лишь
нескольких секунд, затем двойное зрение оставило его, и мир снова
сделался всегдашним, незыблемым. Обратное преображение, очевидно, было
неизбежно: от созерцания одновременно двух миров расходовалась уйма
энергии - но все равно было как-то жаль.
За лесом пошел знакомый склон с жесткой травой-проволокой, на вершине
которого тянулись к небу гранитные столбы-персты. Когда пышная, нежная
трава сменилась более грубой, Найл почувствовал перемену в своих
ощущениях. Он словно шел навстречу холодному, колючему ветру. В прошлый
раз чувствовались здесь удрученность и удушье. Найл тогда принял это за
намеренное давление травы им на нервы. Теперь трава насылала волны
тяжелой силы, одновременно и грубой, и бодрящей; Найл улавливал в ней
курьезный элемент жестокости. Краткая вспышка двойного зрения дала
понять, что сила исходит из самой земли и подобна темному ветру,
рвущемуся из-под гранитной тектонической структуры холма. Собственная
жизненная энергия Найла и Доггинза ввиду своей утонченности не
откликалась на это грубое давление. Но поскольку обоих одолевала
усталость, тело само пыталось подстроиться, чтобы как-нибудь подпитаться
от такого - пусть грубого - источника. Почему-то представилась скала под
струей водопада, окутанная взвесью водяной пыли. Волны, похоже, исходили
не от поверхности земли, а от каменных, раскаленных ее недр, неимоверное
давление которых вызывало взвихрение магнитной энергии. На секунду
Найлом овладели негодование и жалость. Казалось нелепым, как могут быть
чувства человека настолько ограничены, что он не замечает невероятного
многообразия овевающих его сил. Но следом открылось и то, что эта
ограниченность - самостоятельно сделанный выбор; стоит постараться, и на
смену придет более богатое и утонченное восприятие мира.
Как миновали впадину, где провалился исполинский ящер, Найла на миг
пробрал страх при виде знакомых белых костей, поблескивающих на солнце.
Но напряг второе зрение, и отлегло: действительно - скелет мертвого
животного. На костях ни кусочка, все обглодано дочиста.
Добравшись до вершины склона, остановились отдышаться. Найл по
забывчивости присел на траву. Та легонько и даже приятно пощипывала в
прилегающих к влажной коже местах, но в целом была как любая другая,
нормальная.
Доггинз кинул на товарища удивленный взгляд, затем тоже опустился
рядом.
- Забыл, что ли?
- Да не то чтобы, - покачал головой Найл.
Он и впрямь забыл, хотя чувствовал подсознательно, что трава теперь
безопасна.
Взгляд приковывала бурая болотистая низина с высоким тростником. За
ней виднелись холмы, где дожидались товарищи. То, что остался последний
отрезок пути перед встречей, безусловно, воодушевляло...
Доггинз, покосившись, задержал взгляд на Найле.
- Кое в чем ты смыслишь больше, чем я. Почему все так складывается?
Найл не стал строить из себя непонимающего. Так или иначе он ожидал
этого вопроса с той самой поры, как они отправились назад. Он указал
сверху на обширную чашу Дельты с дышащими туманом зарослями и болотистой
низиной.
- Пауки и жуки считают все это святилищем, храмом богини Нуады. Мы
пришли сюда с оружием разрушения в руках, и Дельта изготовилась нас
уничтожить. Теперь, когда мы добровольно расстались с оружием, богиня
позволяет нам уйти с миром.
- В былые времена, - медленно проговорил Доггинз, - тебя бы сожгли за
колдовство. Найл пожал плечами:
- Никакого колдовства здесь нет, просто здравый смысл, - он встал. -
Пора двигаться, если хотим поспеть до темноты.
Дальнейший путь был до странности непримечательным. Спустившись к
болотам, они двинулись протоптанной через тростник тропой. Солнце в
небесной синеве обдавало, казалось, собственной яростной энергией, но ни
один из них не чувствовал усталости; обоих словно подкрепляла изнутри
какая-то сила. Мимо с жужжанием проносились стрекозы, длиною за метр,
нагнетая мощными крыльями желанный ветерок. В месте, где грунт был
повлажнее, остро взгудели крупные - с ноготь - зеленые комары, вынуждая
то и дело напряженно щуриться, когда те пролетали слишком близко к
голове или ушам. Тем не менее, ни один летун не попытался посягнуть на
кровь Найла или Доггинза.
Как только солнце стало клониться к западным холмам, Найл обратил
внимание, что активность насекомых идет на убыль, и даже птицы
перекликаются как-то сонно. Он и сам ощущал приятную тяжесть в
конечностях. Растение-властитель умеряло свою энергию, давая ей сойти на
нет вместе с солнцем. Сонливость Найла выявляла, насколько он успел
пристраститься к вибрации растения. Но повернул медальон, и чуткость с
сосредоточенностью возвратились. В отличие от обитателей Дельты, Найл не
зависел от энергии растения-властителя, источник энергии лежал в нем
самом.
А когда спустились сумерки, сквозь стебли тростника завиднелась
желанная полоса меж болотом и лесом, что у подножия восточных холмов.
Выйдя, оба заметили витающие искорки над местом, где горел костер.
Доггинз, остановившись, сложил ладони рупором и рявкнул: - Симео-о-он!
Звук эхом огласил холмы, с верхушек деревьев снялись встревоженные
птицы. Через несколько секунд в ответ послышался отдаленный протяжный
возглас. Спеша к деревьям по зеленому склону, они различили мелькающий
впереди огонек. Вскоре оказалось: Симеон спешит, неся зажженный факел.
Когда их разделял уже десяток метров, он аккуратно приткнул факел к
земле и кинулся обниматься. Найла стиснул так, что казалось, раздавит.
- Ну, слава Богу, возвратились. Мы уж и не чаяли...
Голос был такой же грубый и нарочито сдержанный, но чувствовалось,
что старик рад без памяти.
Прыгающие отсветы костра кое-как освещали опушку. Однако не укрылось,
что со времени их ухода мало что изменилось. Закутанный в одеяло Милон
лежал на подстилке из травы и листьев. Манефон, улыбаясь, стоял возле
костра, но когда двинулся навстречу, по неуверенной поступи стало ясно:
незрячий. Обнимая товарища, Найл уловил проблеск белков под
неестественно набрякшими веками.
Спустя полчаса Найл с баклажкой вина уже полеживал на
импровизированной постели из веток, глядя, как Симеон насекает для
варева овощи. Неподалеку на земле лежала шкура животного, которое нынче
по утру подстрелил Симеон; мясо варилось теперь в побулькивающем
котелке. Рыльце животного походило на свиное, только шкура была
пушистая, серая, а задние ноги, длинные и сильные, напоминали заячьи. Из
котелка запах такой, что пальчики оближешь.
Доггинз спросил о чем-то Милона. Когда ответа не последовало, поняли,
что он спит. Симеон негромко сказал:
- Как ты думаешь, когда ему настолько полегчает, что сможет
отправиться с нами в обратную дорогу?
- Самое раннее - неделя, никак не меньше.
- Придется сооружать носилки и нести, - рассудил Доггинз. - Ждать все
это время мы не можем.
Симеон опорожнил в шумящий котелок полную чашку овощей и кореньев.
- А что нас гонит?
Доггинз качнул головой. Не высказывая, правда, мысль вслух, он
открыто сознавал, что поход не удался.
- Мы не можем себе позволить так долго отсутствовать. Раскоряки не
дремлют, могут замыслить все что угодно.
Найл поймал себя на том, что поклевывает носом. Тепло костра
размаривало, да и не спал толком вот уже двое суток. И даже когда мозг
наводнился зыбкими отзвуками сна, какая-то часть сущности упорно не
покидала сознание. На миг Найл словно завис в темной бездне, такой же
непроглядно пустой, как космические дали. Затем он осознал, что вновь
соскальзывает в полудрему, и ощутил вибрацию растения-властителя.
Контакта на этот раз не было; растение, похоже, даже не сознавало его
присутствия. Но смягченная ночная вибрация принесла умиротворение. Стало
понятно, для чего она: расслабляет, освежает жизненные силы.
Затем сознание Найла как будто потянулось к остальным, и тут
засквозило неуютством, словно холодный ветер выдул все тепло. Спустя
мгновение удалось установить, что дискомфорт исходит из двух источников.
Первый - это Манефон, тихонько слушающий беседу у костра. Он отличал
свет от тьмы, но совершенно ничего не видел, и его обуревало подобное
стону отчаяние. Мысль, что теперь до конца дней он обречен на слепоту,
лишала его всякой смелости.
Другой источник - спящий Милон. Найлу неожиданно открылась причина
его недуга. Жизнь в нем угасала не от яда, а от некоего живого грибка в
кровеносной системе. Грибок - по сути своей паразит - был частью сока
иудиного дерева. Стоило Милону поднакопить в теле энергию за счет пищи и
сна, как грибок опять сводил все на нет. И Милон был здесь бессилен, так
как сама его энергия циркулировала на более высоком уровне, чем у
грибка, и, следовательно, исключалась возможность прямого ответного
удара.
Найлу выход виделся вполне определенный. Единственное, что Милону
требуется, это настроиться на вибрацию растения-властителя и ударить по
паразиту напрямую, на его же частоте. Но Милону с этим, конечно же, не
справиться. Он не сознает силы своего ума и уж тем более им не
управляет.
Но, по крайней мере, объятый изнеможденным сном ум у него сейчас
пассивен. Найл дал своей собственной жизненной энергии смешаться с
энергией Милона, дождавшись, пока обе придут в резонанс. Это первое;
дальше он успокоил расшатанные нервы и надломленную волю спящего, пока
тот полностью не расслабился. Сложность заключалась в том, что Милон
немногим отличался от ребенка. Свою жизнь он провел в уютном, ухоженном
городе жуков, не испытывая нужды прибегать к своим глубинным источникам;
теперь же он чувствовал себя разбитым и беспомощным. Вместе с тем нет
худа без добра: на его ребячий ум влиять было удивительно легко. По мере
того как дыхание Милона сделалось тихим и размеренным, его существо
расслабилось и постепенно достигло того же вибрационного уровня, что у
растения-властителя. Сила извне начала тихонько просачиваться в кровяное
русло, пробуждая к действию его собственную жизненную энергию. Вот
теперь было ясно, спящего можно спокойно оставить: исход предрешен.
Кто-то потряс за плечо. Открыл глаза - Симеон.
- Еда готова.
Найл зевнул и, приподнявшись, занял сидячее положение.
Симеон протянул ему чашку с горячим варевом и толстый ломоть хлеба.
Костер превратился в массу ярко тлеющих углей. Кто-то успел подбросить
несколько свежих поленьев, сейчас займутся огнем.
- Я долго спал?
- Часа два-три.
- А мне поесть? - послышался голос из затенения. Симеон удивленно
обернулся.
- Ты проснулся, Милон? Еды вволю. Тебе как - побольше?
- Я голодный, как зверь, - голос у Милона был внятным и твердым.
Доггинз с Симеоном переглянулись. Симеон начал ложкой начерпывать варево
в чашку.
- Ты лежи, я поднесу.
- Да чего лежать, належался уже.
Неожиданно для всех Милон появился к костру. Туника вся в складках,
измятая, на голове чертополох, однако румянец возвратился на щеки. Милон
неожиданно расхохотался.
- Это что еще за чучело? - он указал на шкуру животного.
- Вот его ты сейчас и попробуешь. Вид, может, и неказистый, но вкус
неплохой.
Милон поднял чашку и, вытянув пальцами ножку, вгрызся в нее зубами.
- М-м-м, вкус отменный. Лучше крольчатины. Действительно, мясо
странного создания напоминало орех и было нежное, как у ягненка.
- Ты как, мог бы отправиться завтра? - спросил Доггинз, будто
невзначай.
Милон, жуя, размашисто кивнул.
- Было бы здорово. Мне здесь уже до смерти надоело.
- Отлично. Утром выходим.
Пока Милон ел, Симеон с Доггинзом пристально его разглядывали, не
веря своим глазам. Какое преображение! Милон, не сознавая, что сейчас
буквально вернулся с того света, ел с самозабвением оголодавшего
ребенка.
Найл справился со своей порцией, допив до дна, завернулся в одеяло и
лег. Не прошло и минуты, как он канул в глубокий сон без сновидений.
Когда открыл глаза, луна еще не сошла, но небо залилось
предрассветной синевой. Остальные собирали уже мешки и скатывали одеяла;
Найлу, очевидно, хотели дать поспать еще.
Рассевшись вокруг небольшого костерка, разговелись сухарями и
фруктами. Когда высветило, начали подавать голоса птицы, и макушки
деревьев зашелестели в предрассветном ветре. У Симеона и Доггинза вид
был задумчивый; Найл понял, что размышляют, как-то их встретят дома. У
Милона с лица не сходила блаженная улыбка - видно, предвкушал по
возвращении что-то приятное. Манефон, вяло пожевывая, глядел перед собой
и откликался лишь изредка, когда к нему обращались. Сердце у Найла
сжималось от жалости при виде его уныло равнодушного лица.
- Ну, как порешили, каким путем пойдем? - осведомился Симеон.
- Тем же, что и пришли, наверное, - предположил Доггинз.
- Почему бы не прямо через низину? - спросил неуверенно Найл.
По лицу Симеона пробежала тень.
- Опасно. Там полно болотных гадюк, ортисов, клопов-упырей и вообще
Бог знает чего,- он поглядел в сторону Манефона и глазами показал: мол,
какой тут риск, со слепым-то на руках. Словно прочитав мысли Симеона,
Манефон проронил:
- Ничего страшного, если и рискнете. Доггинз повернулся к Найлу:
- Ты что думаешь?
- Пожалуй, ничего не случится, если пойдем низиной, - после некоторой
паузы ответил Найл.
Симеон перевел недоверчивый взгляд на Доггинза.
- Если Найл так считает, - рассудил тот, - то, пожалуй, я и возражать
не стану.
Симеон пожал плечами. Во взгляде читалось: в таком случае, потом меня
не винить.
Через десять минут вышли. Солнце к этому времени поднялось над
макушками высоких хвойных деревьев, что на гребне холма. Болота и
заросли вдали дышали туманом. Растение-властитель напоминало большое,
обрамленное ниспадающими локонами лицо, смотрящее в сторону моря.
Посмотрев на него, Найл ощутил приток неожиданной силы. Сила влилась в
него, наводнив безудержным восторгом и внезапным видением окрестностей.
Мелькнуло и кануло, но в уме возник ровный свет уверенности и
возвышенной радости. Осознал Найл еще и то, что его отношение к
чужеродной силе изменилось. Пару дней назад он считал ее какой-то
разнузданной, грубой и неорганизованной. Теперь, понимая, что
предназначается она не для него, он мог любоваться самим ее размахом так
же беспристрастно, как, скажем, шумом ветра или морским прибоем.
Они теперь шагали на север, к морю, вдоль травянистой полосы,
разделяющей высокий тростник и лес. Двигались цепочкой - впереди Симеон,
за ним Доггинз, следом Манефон, с Найлом и Милоном по бокам.
Продвигались медленнее обычного. Там, где встречались кочки или
какой-нибудь куст, приходилось брать Манефона за руки и помогать.
Предупредительность старались выказывать как можно реже: Манефон
нервничал, убеждая, что при свете кое-что в общем-то различает. Но
понятно, это он сам себе пытался внушить, что зрение возвращается:
неуверенная поступь и отсутствие ориентации беспощадно выдавали его
полную беспомощность.
Примерно через милю тростник сменился болотистым участком с
лужами-загноинами и пучками колючей темно-зеленой травы. Почва под
ногами стала мягкой и пористой, как губка. Изменился и вид у леса.
Деревья справа пошли сплошь кривые, низкорослые. В обилии встречались
колючие кусты, среди которых Найл распознал опасный мечевидный куст с
плодами в желтых и лиловых крапинах. Тут и там на глаза попадался куст
покрупнее, с желтыми мясистыми листьями и плодами темно-зелеными, в
форме тыквы, каждый величиной с большой грейпфрут. Некоторые из тех
плодов успели лопнуть от спелости, обнажая кораллового цвета мякоть с
крупными семенами, а на землю капля за каплей сочился густой сиропистый
сок. Запах был стойким и невыразимо приятным.
- Как они называются, не знаешь? - спросил у Симеона Найл.
- Нет. Но что-то они мне не внушают доверия.
- Почему же?
- Слишком хорошо пахнут.
Они приостановились подышать подольше этой прелестью, пока стояли,
один из плодов надтреснул (было даже слышно), и две его половины
медленно разделились, словно уста. На кожицу плода опустился
привлеченный запахом жук-сухотел и, нагнув голову, приник к мякоти. И
тут плод неожиданно вновь обрел целостность. Насекомое билось, не в
силах выдернуть голову из створок, сомкнувшихся моментально, как веки.
Очевидно, растение способно было всасывать, так как пока смотрели,
насекомое постепенно, сантиметр за сантиметром втянулось внутрь.
Наконец, исчезли бьющиеся в воздухе задние лапы.
- Но уж людям-то, понятно, вреда от него нет? - спросил Манефон.
- Я бы не стал на это делать ставку, - только и сказал Симеон.
Найл, сделав над собой усилие, посмотрел на куст вторым зрением.
Разглядел, и мурашки забегали по спине. От куста веяло немой угрозой,
как от смертоносца, готового вогнать в добычу клыки. Было видно, что в
гуще крупных мясистых листьев, таких безобидных снаружи, кроются ветки,
гибкие и хваткие, словно щупальца, и у каждой на конце жало.
Когда двинулись дальше, почувствовалось разочарование куста: он
ожидал, чтобы один из них подошел сорвать плод. Почва становилась все
податливей, и когда спустились на самое дно низины, стала такой вязкой,
что нога с каждым шагом уходила по щиколотку. Пришлось потуже затянуть
на башмаках завязки, не то прощай обувка. Можно было подняться туда, где
земля понадежней - где деревья - но все безотчетно ощущали, что это
небезопасно. Почти всюду под деревьями торчала поросль, а в отдельных
местах землю покрывал бледно-зеленый мох. Найл, достаточно уже изучивший
Дельту, догадывался, что именно такие пятачки скрывают ловушку. Уж лучше
было с чавканьем пробираться по сравнительно безопасному болоту, хоть с
каждым ша-том наружу исторгался бы запах гнили. Когда сделал попыт-ку
оглядеться, применив двойное зрение, - становилось труднее по мере того,
как нарастала усталость - почувствовал, что отряд изучают невидимые
глаза. Вместе с тем, всякая живность не особо попадалась по дороге,
разве что птицы, да еще змея проскользнет иногда.
Через пару часов, когда солнце набралось силы, усталость одолела
настолько, что двигались у трудом, и Найл начал уже подумывать, а
правильно ли вообще поступили, отправившись низиной. Но тут почва под
ногами сделалась тверже, и пошла постепенно на уклон, а колючая болотная
трава уступила место песколюбу, который, как известно, растет на сухих
местах. Путники не заметили, как оказались на невысокой возвышенности,
откуда открывался вид на заводь бурой илистой воды, около полукилометра
в поперечнике, вокруг нее торчали кусты утесника. Доггинз сбросил ношу
на землю и сам опустился со вздохом облегчения.
- Уф-ф! Имеем право, пожалуй, отдохнуть.
- Что это? - указал Милон.
На окраине леса виднелось изогнутое дерево с серыми колючими
листьями, на невзрачном фоне которого особо выделялся рдеющий багряным
светом побег, вьющийся вокруг ствола. Ярким, огнистым каким-то светом
полыхали желтые и зеленые прожилки; смахивало на какой-нибудь
экзотический грибок. Верхушкой побег уходил в ветви и терялся там.
Различались висящие на нем плоды - полупрозрачные, напоминающие чем-то
виноград.
Милон из любопытства сунулся было, но Симеон схватил его за руку:
- Куда!
- Не беспокойся, - Милон подхватил жнец и, держа его наготове, стал
подбираться к дереву. Найл, заинтриговавшись броской окраской, тронулся
следом. Не удержался и Симеон. Побег был изумительно красив; оттенки
богатые, разнообразные - осенний сад, да и только. Симеон, подавшись
вперед, разглядывал гроздья.
- Интересно, они съедобные?
Найл в этот момент попытался воспользоваться вторым зрением.
Оказалось напрасно, потому что уже устал; пришлось, застыв лицом,
сосредоточиться, и вот удалось включить внутреннее восприятие. Но едва
это произошло, как Найла пронзило ощущение смутной тревоги. И побег и
дерево были живыми существами и полностью сознавали их присутствие.
Когда Милон, сделав шаг вперед, потянулся за гроздью, Найл схватил его
за руку.
- Стой, не суйся.
Не успел выкрикнуть, как нижняя часть побега, прочно вросшая,
казалось, в землю, распрямилась и змеей метнулась к Милону; по его поясу
чиркнул в попытке сомкнуться похожий на волосатое корневище придаток.
Милон резко отскочил назад, и корневище ослабило хватку. Тут дерево сухо
зашелестело листвой, будто в разочаровании.
- Мерзавка! - выкрикнул Милон и вскинул жнец. Но не успел нажать на
спуск, как Найл, подскочив, с силой пригнул ствол книзу.
- Не смей!
- С какой стати?!- раздраженно пыхнул Милон, силясь поднять ствол.
- Я что сказал! - Найл обеими руками даванул ствол книзу, пока тот не
ткнулся вертикально вниз. Милон с сердитой гримасой уступил.
- Но почему?- он в сердитом недоумении пожал плечами.
- Хочешь добраться до берега живым?- спросил Найл.
- А то как же,- Милон потупился.
- Тогда про жнец забудь.
Милон, негодующе фыркнув, отошел и сел.
- Что тебя навело на такую мысль?- спросил у Найла Симеон.
- Здесь ведь все растения друг друга сознают. Уничтожишь одно, и уже
все это чувствуют.
- Ну и что? Станут чуть осторожнее, всего-то.
- А вот и нет. Они губительней здешних животных, поскольку лишены
способности двигаться. Стоит убить одно, как уж все начинают выискивать
способ извести непрошенного гостя.
Они сидели, развязывая мешки. Симеон полюбопытствовал:
- Как тебе все это пришло в голову?
- Сложно ответить, - сказал Найл, покачав головой. - Просто чувствую.
- Потому и сказал, что низиной идти безопаснее?
- Да.
- Так вот почему ты побросал жнецы в реку? - насмешливо улыбнулся
Доггинз.
Милон воззрился, не веря глазам.
- Ты побросал жнецы в воду? - Найл кивнул. - Но зачем?
- Затем, что... - подобрать нужные слова оказалось не так-то просто.
- Потому что, если есть желание в Дельте уцелеть, надо, хочешь не
хочешь, стать частью Дельты. Нужно расположить ее к себе.
- А если кто-то вдруг возьмет и нападет, тогда что? Спор давался
непросто, умы у собеседников отстояли слишком далеко друг от друга.
- Ну как это еще объяснишь? - Найл пожал плечами. Симеон, однако,
смотрел на него с заинтересованным любопытством.
- А вот взял бы да попробовал.
Найл глубоко вздохнул. С чего начать?
- В Дельте каждый организм приспособлен как-то нападать и защищаться.
Но жнецы., они слишком... беспрекословны, что ли. - Попробовал встрять
Милон, но Симеон досадливо отмахнулся: помалкивай, мол. - Они так мощны,
что дают нам ощущение... мнимой безопасности, - Найл чувствовал, что
изъясняется недостаточно внятно.
- Ложной силы? - переиначил Симеон.
- Совершенно верно! - Найл обрадовался: понимают, значит. - Именно,
ложной силы. Мы из-за них чувствуем себя сильнее, чем есть на самом
деле. И получается, что они мешают нам уяснить нашу истинную силу... -
он легонько постучал себе по лбу.
- Но пауки развили в себе больше такой силы, чем мы, - спокойно
заметил Симеон. Найл тряхнул головой.
- Если б так, они бы имели право на господство. Но дело обстоит
иначе.
Доггинз, с набитым ртом:
- Дайте парню поесть спокойно.
Симеон смотрел на Найла с глубоким интересом.
- Так что там насчет пауков?
- Они на самом деле не сильнее нас. Просто мы не научились
использовать собственную силу по-настоящему, - Найл осуждающе мелькнул
глазами на Милона. - И не овладеем ей никогда, пока будем полагаться на
жнецы.
- Но как нам без жнецов биться с пауками? - спросил Симеон и добавил:
- Или скажешь, может, что бороться с ними и не надо?
- Бороться, безусловно, надо, - сказал Найл, - но их же методом. И
рано или поздно нам придется научиться жить с ними в мире.
Доггинз взглянул на товарища с удивлением:
- Я-то думал, ты мечтаешь с ними покончить.
- Да, вначале. Но это было до прихода в Дельту.
- А теперь ты что, против жнецов? - спросил Симеон.
- Категорически, - был ответ.
- Почему?
- Потому что если пустим их в ход, то не удержимся от соблазна
истребить пауков всех поголовно.
- И что, ты считаешь, нам надо со жнецами делать? - спросил Милон.
- Если желаешь знать, что я на этот счет думаю... - Найл умолк в
нерешительности.
- Да, желаем, - сказал за всех Симеон.
- Я считаю, нам надо повыбрасывать их вон в то озерцо.
Милон поперхнулся от таких слов. Симеон сердито на него махнул, чтобы
молчал, а сам нарочито спокойно спросил:
- И что хорошего, по-твоему, это даст? Найл поймал себя на мысли, что
все это время непроизвольно смотрел на слепые, умолкшие глаза Манефона.
- Для начала, это бы вернуло зрение Манефону. Не успев еще
произнести, он запоздало спохватился и тотчас пожалел о сказанном. Но
слово не воробей. Доггинз глянул на Найла, да остро так.
- Ты в самом деле так думаешь?
- Да, - однако, чувствовал Найл себя хвастливым подростком,
пытающимся сейчас выкрутиться перед сверстниками. На Манефона стыдно
было и смотреть.
- В таком случае, - медленно проговорил Симеон, - нам, вероятно, есть
смысл попробовать,- он оглядел остальных.
У Найла упало сердце. Он уже собирался сказать, что не это имел в
виду. И тут впервые подал голос Манефон:
- Я не хочу, чтобы для меня кто-то приносил жертвы.
Голос был блеклым, невыразительным, но, судя по всему, Найл заронил
надежду.
Все поглядели сначала друг на друга, затем вместе - на Манефона.
Каждый ощущал себя виноватым в том, что Манефон вот ослеп, а они все
зрячие. Симеон поднял взор в сторону моря.
- Худшее позади. Повезет, так через пару часов дойдем до моря.
Глаза у всех остановились на Доггинзе. Тот делал вид, что ест и не
прислушивается, но по лицу-то видно: чувствует, что ждут его решения. В
конце концов, он дернул плечом.
- Ладно, поступайте как знаете.
- Совсем обезумели! - выдохнул Милон, оторопело округлив глаза.
Ему никто не ответил. Он повернулся к Найлу:
- Как ты думаешь, это поможет Уллику? Найл качнул головой, не сказав
ничего. Милон беспомощно развел руками и отвернулся. Симеон протянул
свой жнец Найлу.
- Ну что, попробуй?
Найл молча принял оружие. Направляясь медленно к озерцу, он в душе
заклинал растение-властитель. Украдкой посмотрел в его сторону. С этого
угла оно выглядело до крайности неброско, как любой другой холм. Найл
взошел на косогор, выдающийся над озерцом, поднял жнец на головой и
швырнул его как можно дальше. В момент броска ощутилась странная
возвышенная радость, содержащая элемент злорадства. Затем повернулся;
Симеон протягивал ему второй жнец. Найл опять бросил изо всех сил.
Оружие с плеском вошло в воду и кануло - только его и видели. Третий
жнец Симеон потянул из рук Милона; тот расстался с оружием неохотно.
Жнец, кувыркаясь в воздухе, полетел к середине озерца следом за первыми
двумя. Когда раздался всплеск, поверхность озерца на секунду взбурлила.
- Там что-то сидит, - угрюмо заметил Догтинз.
- Хорошо, если жрать не хочет, - вставил Милон.
Все смотрели на Манефона, незрячее лицо которого было уставлено в
сторону озерца. Затем Симеон бережно взял его за руку.
- Омой себе глаза в воде, - Манефон стал опускаться на колени, не
сознавая, что до воды надо еще пройти метра три. - Нет, не здесь. Поди
сюда.
Его подвели к месту, где склон полого сходил к воде. Здесь Манефон
встал на колени и опускал разведенные руки, пока не коснулся ими
поверхности. Затем, склонив голову, плеснул бурой воды себе в глаза. И
пронзительно вскрикнул от боли:
- Жжется! - он отпрянул, отчаянно натирая глаза руками. Подбежал
Милон и поднес тряпицу, которую Манефон, стиснув зубы, прижал к лицу,
Найл согнулся и, черпнув, тоже плеснул себе в глаза. Не стерпев, он
вскрикнул: вода была соленой от минералов и жгла, будто кислота.
Несколько капель стекло в рот - тьфу, горечь!
Доггинз сунул Манефону бутыль, где еще оставалось на четверть вина.
- На-ка вот, хлебни, - Манефон мотнул головой и оттолкнул посудину;
ему, очевидно, было не до этого. Симеон опустился возле слепого на
колени и взял его за запястье.
- А ну, дай взглянуть.
Манефон понемногу унялся и поднял лицо, все еще страдальчески
постанывая. Симеон, бормоча что-то утешительное, возложил пальцы на
распухшую щеку Манефона и осторожно, бережно оттянул нижнее веко.
Манефон неожиданно замер. Лицо у него неузнаваемо переменилось.
- Я... я тебя вижу!
С видимым усилием он открыл оба глаза и вперился в Симеона. И тут он
захохотал - громово, безудержно, стирая бегущие по щекам слезы. Изо всех
сил расширив веки, он оглядывался вокруг себя.
- Я снова, снова могу видеть!
Манефон вскочил на ноги, облапил Найла и стиснул так, что тот аж
поперхнулся. Жесткая борода царапала Найлу ухо.- Все как ты говорил, так
и вышло!
- Ты отчетливо нас различаешь? - осведомился Симеон. Манефон крупно
моргнул.
- Не сказать чтобы очень. Но я вижу, вижу! - он вновь огляделся с
восторгом и изумлением.
Милон посматривал на Найла с благоговейным ужасом.
- Как у тебя это получилось? Какое-то волшебство? Найл пожал плечами.
- Да что ты. Видимо, вода. Она, должно быть, вывела отраву.
Но взгляд Милона красноречиво говорил: давай, мол, не скромничай.
Теперь Манефон принял бутыль и выпил вино без остатка, не отрываясь.
После этого вес снова сели и закончили еду. Головы плыли от восторга,
происшедшее казалось добрым знамением. У Найла было любопытное ощущение,
будто это он сам прозрел и любой предмет сейчас он озирал с восторженным
изумлением; оттого, видимо, что у него с Манефоном установилось некое
сопереживание.
Вышли в приподнятом настроении. Земля под ногами вновь стала твердой,
море заметно приблизилось; так идти - к вечеру, глядишь, можно оказаться
и на месте. В очередной раз шли через равнину, поросшую песколюбом и
низкими кустами, из которых многие были усеяны яркими ягодами (последние
огибали загодя). Слева местность постепенно снижалась к реке, петляющей
теперь к морю через плоские болота. Послеполуденной порой с западных
холмов нагрянул ливень. Ветер неожиданно переменился, низко над головой,
словно наступающее войско двинулись сонмы черных туч, и через несколько
минут вокруг ничего уже не было видно, кроме пелены дождя. Сполохам
молний вторили обильные раскаты грома, а земля под яростным напором
хлещущих струй превращалась в слякоть.
Останавливаться не было смысла. Кусты прибежища не давали, а земля
под ногами превратилась в сущий поток, стекающий по склону в сторону
реки. В считанные секунды путники вымокли до нитки - и плащи не помогли
- а башмаки хлюпали от скопившейся воды. Пошатываясь, брели вперед,
превозмогая напор перемежающегося ветром дождя; через намокшую одежду
струи проникали к телу совершенно беспрепятственно. Найл в одном месте
чуть не шлепнулся, но его схватила и втащила на ноги мощная длань
Манефона. Затем Манефон положил ручищу Найду на плечо и тесно, любяще
его сжал. Найл снизу вверх поглядел на товарища и обнаружил, что тот
самозабвенно смеется, подставив лицо под струи. Найл еще раз проникся
радостью Манефона за то, что тот не только чувствует, но и видит дождь.
Ливень неожиданно кончился. Облака истаяли над восточными макушками
холмов, и озябшие тела согревало солнце. Из звуков слышались разве что
всплески, вторящие поступи по все еще стекающей вниз воде. Путники
остановились и сняли башмаки. Дальше пошли босиком, обувь перебросив
сзади через заплечные мешки. Постепенно сгустилась жара, от одежды шел
пар, и лужи вокруг песколюба поисчезали. Впереди в солнечных лучах
переливчато поблескивало море, словно дождь вымыл его дочиста.
Шагающий впереди Доггинз вдруг остановился и с напряженным вниманием
уставился на что-то.
- Ты чего?- спросил Найл.
- Змеи, - коротко ответил тот, ткнув пальцем.
Из дыры в земле меж двумя кустами утесника выявлялось что-то белое.
То же самое происходило повсюду вокруг. Путники озирались в тревожном
недоумении; на миг Найл пожалел, что опрометчиво расстался со жнецами. И
тут Симеон воскликнул:
- Какие змеи, это же грибы!
Что-то коснулось Найла голени. Он отскочил и тут увидел, что это
шаткий стебель, вытесняющийся из земли движением, напоминающим червя или
сороконожку. Все вокруг - цветы, грибы-красавцы и уродливые поганки -
проталкивались наружу из почвы, будто крохотные рептилии. Некоторые
грибы разбухали, словно шары; иные уже и лопнули, наполняя воздух
запахом влажного леса.
Найлу вспомнилось детство - минуты, когда ожила пустыня (только
теперь все происходило гораздо быстрее). Четверти часа не прошло, как
они ступали по морю цветов и разноцветных грибов, а воздух наполнен был
смесью запахов, местами изысканных, местами неприятных. Но даже
последнее никак не сказывалось на восторге Найла. Словно детство
возвратилось, и они по-прежнему жили в пещере у подножия плато, и все
еще живы были отец, Хролф и Торг. Ожило забытое прежде радостное
волнение, которое он ребенком испытывал, побалтываясь в корзине за
спиной у матери на пути в новое жилище. И помнился терпковатый вкус
сочного корня, который мать выковыряла ножом, и запах горелых кустов
креозота, смешанный со своеобразным запахом жуков-скакунов, державшихся
у них в пещере несколько месяцев. Удивительно было сознавать, что в нем
по-прежнему живет семилетний мальчуган, а воспоминания все настолько
свежи, будто все происходило вчера. Идя среди прохладных на ощупь
цветов, Найл почувствовал, что Дельта ненадолго вернула ему детство, и
что все это - прощальный подарок растения-властителя.
Через пару часов к морю приблизились настолько, что стали слышны
голоса чаек. Снова путников окружала зеленая растительность, похожая на
непомерно разросшийся водокрас, и кусты, глянцевитые листья которых
яркостью напоминали покрашенные. Чтобы обогнуть поляну с наркотическим
плющом, пришлось сделать порядочный крюк к востоку. Заодно осталась в
стороне и непроходимая чащоба мечевидных кустов, идущая аркой почти
полмили. Путь вывел к подножию восточных холмов, напротив места, откуда
они начали путешествие через лес. Найл подумал об Уллике, и впервые за
весь день его одолела печаль.
Тут ветер донес запах моря, а через несколько минут они уже ступали
по теплому песку, слыша, как волны с глухим шумом накатывают на берег.
Найл со стоном облегчения скинул свою ношу и ощутил бессмысленную
легкость, будто ноги вот-вот сейчас сами собой оторвутся от земли.
Пробежав через берег, он побрел в воду, пока волны не закачались вокруг
пояса. Найл постоял, закрыв глаза, податливо мотаясь назад и вперед
вместе с движением волн, и утомление изошло из тела, уступив место
легкомысленной радости, от которой тянуло рассмеяться в голос.
Крик Милона заставил обернуться. Тот рукой указывал на берег.
Какую-то секунду Найл не мог уяснить причину его волнения. Затем
разглядел поднимающийся из-за пальм султан дыма в полумиле. Найл быстро,
насколько позволяла вода, двинулся к берегу.
У Симеона вид был удрученный.
- Это могут быть слуги пауков. А если так, то пригнали их сюда
хозяева.
- Не думаю, - Найл покачал головой.
- Почему?
- Они думают, мы все еще вооружены. И не пошли бы на прямое
столкновение.
Милон поочередно оглядел лица товарищей.
- А может это наши люди? Приплыли и разыскивают нас.
Они подошли к пальмам и медленно двинулись вдоль берега. Ветер дул с
северо-запада, но человеческие голоса не доносились. Когда до дымного
столба оставалось несколько сот метров, путники подошли к прогалине меж
деревьев и осторожно вышли на вершину холма. Отсюда видно было, что
костер дымит примерно в том же месте, где они ночевали перед отходом в
Дельту. Неподалеку под сенью деревьев лежал человек и, очевидно, спал.
Милон повернулся к остальным.
- Мне кажется, это Уллик.
- Дурачок, он умер, - сказал Доггинз.
- Посмотри, у него мешок, как у нас.
И вправду, мешок возле костра был точь-в-точь такой. Тут Милон
рванулся вперед так, что не угнаться. Слышно было, как он кричит на
берегу. Спавший, вскочив на ноги, оторопело уставился. Затем Милон
повернулся, размахивая руками.
- Это правда Уллик? - они вдвоем кинулись навстречу друг к другу и,
обнявшись, завозились, неуклюже приплясывая от безудержной радости.
Мысль, ударившую всех разом, вслух высказал Доггинз:
- Слава Богу, мы его не закопали.
Через минуту все уже наперебой хлопали Уллика по спине и трясли ему
руку, пока тот не начал корчиться от боли. Он был бледен, скулы за эти
дни обросли густой щетиной. В остальном внешне он ничуть не отличался от
прежнего. Изъясняться толком не удавалось, от радости все были бессвязно
шумливы, кричали наперебой, события изливались скомканными отрывками.
Что-то более-менее связное сложилось лишь через несколько часов, когда
улеглись в темноте вокруг костра. А пока Найл, вскарабковшись на
исполинское дерево, опустил мешки и полотнища паучьих шаров; Манефон,
прихватив рыбачью леску, отправился на камни наловить чего-нибудь к
ужину. Уллик и Милон с посудиной, полной личинок, пошли кормить
порифидов (их приближение было встречено радостно: вода отчаянно
забулькала от вонючего газа). Доггинз, намаявшись мозолями, улегся под
пальмами и проспал, не шевелясь, до самых сумерек. Найл искупался,
обсушился на солнце, затем пошел и сел возле Манефона, успевшего поймать
три больших кефали. Вытащили еще четыре и решили, что на праздничную
трапезу хватает.
Рыбу завернули в листья, затем в слой глины и сунули печься в горящие
уголья. Манефон готовил, остальные, не отрываясь, созерцали появляющиеся
звезды, проникнутые странным очарованием Дельты, где запах опасности
перемешивался с чудесным ощущением свободы. Затем Манефон выгреб
раздвоенной веткой рыбу из углей, воздух наполнился удивительным
ароматом рыбы, свежевыловленной и тут же приготовленной, и хлебных
лепешек, испеченных среди раскаленных камней. Нависшая задумчивость
исчезла вместе с тем, как сели есть, запивая трапезу вином. Постепенно
воцарялись оживление и радость - от того, что впервые с полной
отчетливостью дошло, что они умудрились живыми выбраться из центра
Дельты, и снова вместе.
За едой Уллик то и дело вызывал взрывы хохота, описывая, как
проснулся и обнаружил, что привязан к суку дерева в двадцати метрах от
земли, и как совершенно всерьез вопил товарищам, чтобы "кончали
придуряться". Только обнаружив, что надежно зашит в одеяло, Уллик понял,
что его сочли мертвым. После упорной борьбы ему удалось высвободить
правую руку - Манефон прихватил его очень крепко на случай, если хищные
птицы попытаются выпотрошить тело из мешка - и, в конце концов, развязал
двойной узел на груди. Стоило таких сил высвободиться, не сыграв при
этом вниз. Наконец одеяло упало на землю. Следом ускользнула бы и
веревка, не успей он схватиться как раз вовремя, "не то бы я все там так
и торчал" (что до слушателей, то они реготали не потехи ради, а из
восхищения перед добродушным оптимизмом Уллика: сейчас, понятно,
смеется, а тогда-то было не до смеха). Наконец, скрючившись на развилке
дерева, один конец веревки Уллик обвязал вокруг сука и спустился на
землю. Там он нашел свой мешок, опертый на древесный ствол, и отыскал
угли костра, много дней как остывшего, с множеством звериных следов
вокруг. Поев и выпив немного вина - настроение от этого чуть повысилось,
- он отправился в долгий путь назад к берегу, который, к счастью,
обошелся без происшествий.
- Когда все это произошло? - поинтересовался Найл.
- Вчера.
- Ты в какое время проснулся?
- На рассвете. Меня разбудили птицы.
Это заставило Найла задуматься. Итак, Уллик пришел в себя в то же
время, когда сам Найл пробудился на макушке растения-властителя...
Найл заснул намного раньше остальных; от пищи и свежего воздуха глаза
слипались сами собой. Временами он просыпался от взрывов хохота или
трепетного сполоха, когда в костер подбрасывали свежих сучьев. Обрывки
разговора: "...а тысяченожка вымахала - обалдеть! Я таких в жизни не
видел...", "... эдакие вроде лягушек, только здоровенные..." мешались со
смутными образами сна. В конце концов, воцарился лишь шум накатывающих
на берег волн да сухое шуршание ветра в макушках пальм.
Найла растормошил за плечо Симеон.
- Подъем. Ветер с юго-запада, надуваем шары.
Дельта постепенно растворялась на горизонте, и Найл еще раз ощутил
толщу неподвижности, зависшую в безветренном пространстве между морем и
небом. Небо было лазорево-синим, безоблачным. Море внизу расходилось в
бесконечность; цветом подобное небесам, по крайней мере, где сливалось с
линией горизонта. Лишь прохлада воздуха давала понять, что они все-таки
движутся, а не стоят на месте. Обычный, как видно, день для середины
зимы.
Три шара были опять связаны вместе. На этот раз, однако, Найл летел в
одной корзине с Симеоном. Симеон хорошо был знаком с береговой линией,
потому роль штурмана выпала, естественно, ему. Земля давно скрылась из
виду, а они все стояли на разных концах корзины, удерживая равновесие. В
воздухе находились уже больше часа, но ни один не произнес ни слова. Оба
были зачарованы необъятностью округлого окоема, оба в благоговейном
трепете от бездны, что под ними. При свете дня полет воспринимался более
опасным, чем ночью.
Постепенно Найла начал пробирать холод. Он осмотрительно сел на дно и
запахнулся в плащ. Развязав мешок, вынул сухарь и кусок вяленого мяса;
перед отлетом поесть не получилось, не было времени. Симеон последовал
его примеру. Несколько минут ели молча. Затем Симеон сказал:
- Мне хотелось кое о чем тебя спросить. Прошлой ночью, пока вас с
Билдо не было, произошло нечто странное. Я сидел, караулил. В деревьях
кругами шарилась какая-то зверюга. Ясно было, она за нами наблюдает,
выжидая момента, чтоб напасть. И тут случилось. Что именно, толком не
выразишь; но у меня напрочь исчезло ощущение, что мы в опасности. В
общем, я проникся такой уверенностью, что лег и заснул, - он прихлебнул
воды из бутылки. - Так вот ты не скажешь, в чем тут было дело?
- Я как раз побросал в воду жнецы, - ответил Найл.
- И зачем ты это сделал?
Найл ждал такого вопроса, хотя отвечать на него не сказать чтобы
стремился. За прошедшие двое суток он ощутил глубокую неохоту рассуждать
о том, что с ним произошло, словно какая-то невидимая сила велела
молчать. Вместе с тем сейчас, при разговоре с Симеоном, он почувствовал,
что внутренний этот запрет вроде как снимается, и понял, что может
изъясняться открыто. Он в деталях описал, как разъярился и начал
полосовать лучом по воде (спина похолодела, стоило вспомнить, как близок
был к тому, чтобы выстрелить в растение-властителя). Рассказал о
внезапном внутреннем побуждении, вняв которому, побросал жнецы в воду, и
как повиновался приказу перейти реку. Многое во время рассказа по-новому
раскрылось ему самому. Теперь Найл сознавал, что богиня могла уничтожить
их в любой момент, едва они приземлились в Дельте, и что пошла на
заведомый риск, дав двум вооруженным людям приблизиться чуть ли не
вплотную. Но понял и то, что импульс, притянувший его в сердцевину
Дельты, одновременно был вызовом самой богини.
А вот пытаясь живописать мысленный контакт с растением-властителем,
Найл почувствовал, как в душе растет беспомощное отчаяние. При попытке
передать утонченный смысл слова давали безнадежный сбой. Симеон слушал
не перебивая, и Найл был ему за то благодарен, но все равно чувствовал
себя при этом так, будто двигался по скользкой поверхности, поминутно
теряя равновесие.
- И вот я проснулся, а кругом уже утро, - закончил он. Симеон
поглядел в замешательстве.
- И это все?
- Это все, что у меня... получается объяснить.
- Так ты не узнал ничего, что может нам помочь справиться с пауками?
Найл приуныл; он-то полагал, что Симеон вник в суть.
- Нет. Я же тебе о чем говорю: людям надо научиться с пауками ладить.
Симеон мелькнул на него с легкой иронией.
- А ты узнал, что нам-то надо делать, если пауки вздумают нас
поработить?
Найл попытался подыскать слова. В конце концов, выговорил:
- Нет.
- В таком случае, - произнес Симеон, - мне кажется, мы вернулись туда
.откуда начинали, только дела еще хуже.
- Это почему?
- Потому что у нас больше нет того, что заставляло прислушиваться к
нашему голосу. Оставленных в Дельте жнецов теперь уже не вернешь, а жуки
к настоящему времени изъяли все остальные. Пауки могут теперь поступить
как им вздумается.
- Это если жуки согласятся. А жуки не позволят отдать нас в рабство.
- У них может не оказаться иного выбора, - он положил руку Найлу на
плечо. - Ты вот послушай, у меня была куча времени поразмыслить над всем
за прошедшие несколько дней. Жуки во все времена не очень-то стесняли
свободу своих слуг. Пауки же всегда твердили, что это ошибка. Люди, по
мнению пауков, никак не могут удовольствоваться лишь частицей свободы,
им подавай сразу все. По их разумению, двуногий, если не в рабстве -
источник постоянной опасности. И теперь посмотри: внешне все
действительно так и получается. Разве могут жуки устоять перед такого
рода логикой? Им придется признать, что люди агрессивны и опасны,- он
угрюмо пожал плечами.- А мы повыкидывали единственное, что заставляло с
нами считаться.
- Тем не менее, мы правильно поступили, что уничтожили жнецы. Иного
пути не было.
Симеон подумал, отведя серые глаза. В конце концов, сказал:
- Я бы, пожалуй, с тобой согласился. А вот последствия... Не хочется
думать.
Их прервал крик. Осторожно поднявшись, оба разместились по разным
краям корзины. Доггинз на соседнем шаре указывал в сторону северного
горизонта. Загородив от солнца глаза, Найл различил смутные очертания
береговой линии с горами на горизонте. Спустя четверть часа можно было
ясно различить прибрежный рельеф: линию высоких серых холмов, а дальше
на север бурый остров, словно крепость вздымающийся из моря бастионами
заостренных скал.
- Мы слишком далеко берем к северу, - заметил Симеон.- Бухта вон, на
той стороне,- он указал на дальний мыс в южном направлении.
- Что, такая уж разница?
- Какая-никакая, а дневной переход назад к городу обеспечен. Хорошо,
если по пути не встретим пауков.
От холодного воздуха пробирала дрожь. Найл полез под плащ и повернул
медальон. Мгновенная сосредоточенность несколько улучшила самочувствие;
сфокусировал сознание, и оказалось: можно нагнетать в ладони и ступни
ровное мреющее тепло. Найл прикрыл глаза и дал сознанию расслабиться и
растечься. Через секунду он уже ясно сознавал порифид у себя над
головой, и энергетические нити, пронизывающие пространство наподобие
гигантской паутины. Найл дождался, когда его ум соединится с дремотным
сознанием порифида и его сородичей в соседних шарах. Результат просто
очаровывал. Окружающий мир словно преобразился в невиданных размеров
энергетический узор - те же тенета. Само пространство, казалось, истаяло
и обратилось в энергию.
Что удивляло, так это цветовая гамма. Тенета энергии были
фиолетовыми, в то время как порифиды имели вид небольших синих сгустков,
с хвостиками полупрозрачных волокон. Другой энергетический поток,
гораздо слабее, струился вверх из моря. Этот был бледненький, водянисто
голубой. Отдаленная суша лучилась зеленым, меняясь над горами на серый.
Стоящий в трех шагах Симеон представлял из себя средоточие красной
энергии. Приглядевшись, стало заметно, что энергетическая масса не
монолитна, а как бы дымчата и постепенно утекает наружу, так что Симеону
приходится неосознанно возмещать утечку за счет собственного тела.
Тут до Найла дошло, что пока он не перевернул медальон, таким же
образом из него утекала собственная энергия. Теперь же, сосредоточась,
он мог контролировать расход своей жизненной силы. Сознавал он также,
что способен впитывать энергию окружающих фиолетовых тенет, равно как
земли и моря. Источник фиолетовой энергии лежал за южным горизонтом.
Найл сообразил, что источник - это наверняка растение-властитель.
Впитывая зеленую энергию земли, оно концентрировало ее, а затем
передавало, подпитывая живые организмы, порифид в том числе. Но чтобы
использовать энергию должным образом, у порифида не хватало ни размера,
ни тем более сил; он мог усваивать лишь мелкие отдельные порции. Симеон,
наоборот, мог бы служить колоссальным резервуаром энергии, но он почти
ее не сознавал.
А вот сам Найл энергию скапливать мог. Надо было просто ее впитывать,
как рыба планктон, а затем не давать ей снова вытечь. Когда овладел этим
фокусом, ощущение тепла в теле усиливалось, Найл разгорячился так,
словно сидел напротив большого костра. Оглядел себя и убедился, что тело
теперь сочится не размытым красноватым светом, но пунцовеет, как рубин.
Симеон тронул Найла за руку, возвратив в обычное измерение.
- Я сейчас начну сбрасывать давление. Там внизу ветер должен быть
наверняка слабее. А то, чего доброго, унесет куда-нибудь, выбирайся
потом, - он протянулся к выводному клапану.
Волнение Симеона показалось Найлу неуместным. Ведь ясно, что ветер -
просто стихийная форма энергии, и является сама по себе частицей
гигантского энергетического узора, в умозрительный центр которого они из
практических соображений должны сейчас поставить себя. Так что если надо
рисунок сменить, то для этого достаточно минутного усилия воли - как
птица меняет направление полета. Даже порифидам известно, как это
делается.
Найл закрыл глаза и устремился умом на участок земли, что на юге....
