Колин Уилсон. Дельта
страница №2
...ем дальше! - в один голос сказали Манефон, Уллик и Милон.- Найл?
- Мне кажется, - сказал Найл, - сейчас лучше вернуться, а завтра
выйти с рассветом.
- Симеон?
- Я согласен с Найлом.
- Двое против четверых, - подытожил Доггинз. - Так что, идем дальше.
- Очень хорошо, - чуть пригнул голову Симеон. Но было заметно, что
решение его беспокоит.
Теперь первыми по тропе, ведущей на холм, шагали Доггинз и Милон.
Шипастая поросль росла густо, но деревья отстояли друг от друга, поэтому
пускать в ход мачете приходилось редко. Склон был крутой. Благо, тень от
деревьев смиряла несносную жару - где-то после часа ходьбы стало ощутимо
прохладнее. Невольно бросались в глаза перемена в характере
растительности. У подножия холма наблюдалось удивительное разнообразие;
на первый взгляд казалось, что там вообще нет ни одного одинакового.
Найл также обратил внимание, что деревья словно сознают присутствие
людей: стволы тихонько, но вполне заметно подергиваются, когда они
проходят мимо, а ветви нервно шевелятся, как на слабом ветру. Пока
взбирались, разнообразия поубавилось, а стволы стали толще, кряжистее.
Подлесок в целом смотрелся обычно, как и на других участках; контраст
создавался исполинскими стволами-колоннами, подпирающими небо.
Через пару часов после того, как вышли из низины, путники
остановились на поляне, с которой открывался вид на западные холмы. Они
находились на вершине холмистой гряды - мили две из конца в конец -
обжимающей тропу справа. Деревья здесь были тоньше, и по тропе на этом
участке, видимо, часто хаживали животные. Попив воды из ручейка, после
короткого привала отряд пустился по тропе. Более получаса на пути не
встречалось ничего, чтоб таило хотя бы намек на опасность. Временами над
головой принимались кружить здоровенные москиты или комары, но, похоже,
их отпугивал сок, которым люди натерлись.
- На ночь приткнемся здесь? - задал вопрос Уллик.
- Пожалуй, да, - кивнул Доггинз.
- Эх, сейчас бы сюда одно из тех иудиных деревьев!
- На такой высоте они не растут.
Они продвинулись еще на сотню метров, наслаждаясь ощущением ходьбы по
ровной земле.
- Хо-хо, не может быть! - вдруг обрадовано воскликнул Уллик.
- Ты о чем? - удивился Доггинз.
- Ты говорил, слишком высоко. Вон смотри! - он указал на неглубокую
лощину, умещенную на восточном склоне холма. Меж деревьев стелилась
сочно зеленая трава, вся в ярко-голубых брызгах похожих на маргаритки
цветов. Примерно в центре росло дерево, тоже с серебристой корой и
широкими листьями.
- Может, попробуем? - повернулся Уллик к Доггинзу.
Доггинзу явно не хотелось сбиваться с темпа, но два часа непрерывного
подъема тоже давали о себе знать, ноги сводило. Он пожал плечами.
- Смотри, как знаешь.
Уллик, довольно хохотнув, сбросил на землю заплечный мешок и игриво
дернул за тунику Найла:
- Оглянуться не успеете, я уже нагоню.
От того, что произошло следом, все остолбенели. Уллик бежал по поляне
к дереву, как ребенок на речку. Местность была ровной и великолепно
просматривалась на полсотни метров в любую сторону. И вдруг, с
потрясающей быстротой прянув из-под земли, Уллика всосало в себя что-то
черное. На миг показалось, что это какой-то огромный черный цветок с
зевом-раструбом, но тут из зева прорезались извивающиеся щупальца и
стали затягиваться вокруг рук и шеи отчаянно бьющегося и вопящего
Уллика.
Первым спохватился Доггинз; сорвав прилаженный сверху к мешку жнец,
он навел его на цветок. Симеон резко пригнул ствол оружия книзу:
- Ты что, погубишь парня!
От воплей Уллика мороз шел по коже. Но вот юноша смолк: черное
щупальце, обвив голову, закрыло рот.
- Господи, что это? - потрясение спросил Доггинз.
- Земляной фунгус, - Симеон спешно высвобождал из ножен мачете. -
Убить его можно, только когда перережешь корни.
Он помчался через поляну, Манефон за ним. У Уллика снаружи оставалась
только голова; туловище исчезло в черном коконе, - уходящем нижним
концом в землю. Юноша по-прежнему отчаянно бился. Манефон занес над
головой мачете и со всей силой рубанул по месту, где фунгус врастал в
землю. Плоть, судя по всему, была упруга, как резина. Манефон с
Симеоном, чередуясь, наносили частые удары, в то время как фунгус
хлопотливо пытался скрыться назад под землю. Каждый удар требовал
расчетливости: не покалечить бы Уллика. Манефон, отбросив мачете,
обхватил фунгус руками; щупальца не замедлили схватить его за шею.
Симеон взялся оттаскивать Манефона и угодил в щупальца сам. У фунгуса,
похоже, был добавочный ряд щупалец - ниже, возле самой земли - ими он
обжал Манефону ноги.
Со жнецом наперевес подскочил Милон. Он подобрался к тяжело
содрогающемуся фунгусу с другого конца, чтобы не задеть Манефона с
Симеоном, и тщательно навел жнец на землю. На ярком солнечном свету луч
был едва различим, но вот влажная земля зашипела и послала вверх облако
пара. Милон медленно повел жнецом из стороны в сторону, и борьба
внезапно прекратилась. Большой черный кокон, враз ослабев, завалился на
бок, прихватив с собой Манефона с Симеоном. Милон выволакивал Уллика на
траву; срезанный под корень фунгус стелился следом.
- Ты как, ничего? - окликнул Доггинз.
Уллик кивнул и тут, поперхнувшись, начал неудержимо блевать.
Подоспевший Найл заглянул в зев фунгуса. Черная, жирно лоснящаяся масса,
напоминающая формой огромного слизня, все еще судорожно сокращалась. От
нее разило типичным для Дельты зловонием. Нижний конец кокона, все еще
шевелящийся, оставлял на траве сгустки зеленоватой слизи, но опасности
уже не представлял.
Уллик, минут десять полежав на траве вниз лицом, нашел в себе силы
подняться. Медленным, нетвердым шагом он ступил под крону иудина дерева
и сел, откинувшись спиной на ствол, прикрыв глаза. Через пару минут
снова их открыл.
- Что-то не действует.
Найл взглянул вверх, на ветви; действительно, ни шороха.
- Наверное, температура здесь слишком низкая. Симеон покачал головой.
- Если б так, дерево бы здесь не росло. Изголодалось бы и зачахло, -
пробравшись к Уллику и опустившись рядом, он брезгливо сморщился. -
Помыться б тебе как следует, парень. - И тут же, с просветленным видом:
- Ну конечно! Станет оно на тебя набрасываться: ты же весь в этой
гадости!
- Там внизу ручей! - послышался голос Милона.
С его помощью Уллик шаткой поступью пустился по склону. Стянув с себя
одежду, он кинулся в воду, доходящую до пояса. Когда минут через пять
выбрался на берег, Милон вручил ему свежую тунику, которую хранил про
запас; она была желтая и вызывающе яркая, но все же выгодно отличалась
от прежнего одеяния, которое начинало уже отвердевать от вязкой слизи.
Когда Уллик уселся под иудино дерево во второй раз, ветви чуть
содрогнулись и начали медленно клониться.
Тогда под крону к Уллику забрались все остальные, и Найл вновь ощутил
нечто прекрасное, свежащее. Но почуяв пряный запах неизвестного газа,
Найл открыл глаза и обнаружил, что ветви уже касаются земли. Он потряс
за плечо Доггинза, сидящего возле.
- Пора выбираться, пока нас не проглотили.
Люди с неохотой выбрались из зеленого шатра. Некоторые из ветвей
сделали вялую попытку пристать к коже, но их легко отмахнули в сторону.
Дерево, очевидно, промышляло тем, что вводило добычу в полное
оцепенение, после чего та не теряла способность сопротивляться.
Усталость исчезла, но мышцы ног болели после долгого подъема.
- У тебя хватает сил идти дальше?- озабоченно спросил Найл Уллика.
- Похоже, да,- неохотно, тихим голосом отозвался тот.
- Через пару часов стемнеет, - заметил Симеон. - Пора бы уже
подыскивать место под ночлег.
Взгромоздив на спины мешки, маленький отряд тронулся дальше по
холмистой гряде. Шли, не отрывая взгляда от петляющей впереди тропы: у
каждого перед глазами стоял потрясший воображение черный фунгус. Когда
прошли еще с полмили, Симеон остановился и указал на травянистую
проплешину на склоне очередной ложбины.
- Глянь-ка, вон еще один.
Сначала они не поняли, о чем он. Затем Найл не без труда, но различил
размытое землистое пятно среди синих брызг маргариток.
- Ты уверен?
- Абсолютно. Вглядись как следует.
Осторожно, бочком они подобрались ближе. Доггинз держал наготове
жнец. Содрогнувшись от ужаса, Найл понял, что за ними следят: то, что
казалось белесоватыми пятнышками, на самом деле было глазами, напряженно
сужающимися по мере того, как они приближались.
Доггинз с отвращением сплюнул.
- Порешу его.
Тонкий стеклянистый прутик призрачного пламени аккуратно чиркнул по
землянистому пятну. Раздалось едкое шипение, как при утечке газа. Все
инстинктивно отпрянули назад одновременно с тем, как фунгус, взмахнув
щупальцами, вырвался из-под земли. В нос ударил несносный смрад. Луч
жнеца, распластав тварь надвое, лишь усилил зловоние. Люди поспешили
прочь, горелая плоть существа вызывала тошноту.
- Стойте! - рявкнул вдруг Симеон. Все застыли как вкопанные. - Вы же
несетесь, не глядя под ноги! А если бы одно из этих созданий караулило
на дороге? Или жить надоело?
Он гневно сверкнул глазами на Доггинза:
- Стрелять нужно только тогда, когда уже явно нет иного выхода!
Доггинз чуть потупился, сознавая вину.
- Извиняюсь. Я просто думал, земле будет легче, если одним таким
гадом меньше будет. Симеон пожал плечами.
- Это ты так решил. И решение твое нельзя назвать правильным, если
оно лишает нас рассудка и осторожности. Впредь давайте двигаться без
суеты и внимательно следить за дорогой.
Дневной свет начинал уже таять. Когда через полчаса выбрались на
другую поляну, оказалось, что солнце уже коснулось вершин западных
холмов.
Уллик прислонился спиной к дереву.
- Нам еще долго идти? Я очень устал. Лицо у него было бледным, на лбу
испарина. Доггинз поглядел на Симеона.
- Что скажешь? Мы можем разбить лагерь прямо здесь? Симеон пристально
оглядел землю.
- Думаю, здесь безопасно.
Все с облегчением поскидывали мешки на траву. Уллик лег на спину и
закрыл глаза; минуты не прошло, как он уже спал. Пока Манефон ходил за
водой, Найл с Милоном собирали в подлеске хворост. Оба не расставались
со жнецами, но все обошлось без непредвиденных стычек. Найл набрел на
кустик земляники. Ягоды еще не совсем созрели, но вкус все равно
отменный. Через полчаса очи сидели в сгущающихся сумерках вокруг костра,
вволю насыщаясь мясом омара (Симеон предусмотрительно упаковал все, что
осталось от завтрака), козьим сыром, хрустящими сухарями с маслом и
дикой лесной земляникой. Утолили голод, и сразу стало как-то уютнее, а
высадка в Дельту опять стала восприниматься как некое захватывающее
приключение; перестала чувствоваться неотступная немая угроза. Если
соблюдать разумную осторожность, то бояться им, разумеется, нечего. Тем
не менее, поглядывая время от времени на разметавшегося в сонном забытьи
Уллика, Найл испытывал, беспокойство. Лицо у спящего было необычайно
бледным, и дыхание угадывалось с трудом. Когда Милон, разбудив, позвал
Уллика ужинать, тот открыл глаза, улыбнулся и покачал головой. После
этого Найл украдкой стал замечать, что и Симеон временами поглядывает на
лицо спящего, и в душу вкралось нехорошее предчувствие.
Когда сумерки остыли в ночь, Милон подбросил в костер побольше
хвороста; вскоре поляна осветилась зыбким трепещущим светом языков огня.
Найл зевнул и стал подумывать, как бы под благовидным предлогом нырнуть
под одеяло.
Внезапно, фыркнув в воздухе, что-то стремглав вылетело из темноты и,
стукнув Найла по затылку, отлетело в костер. Все повскакали на ноги. Это
был яркий мотылек с почти метровым размахом крыльев. Подпалившись, он
упал в костер и стал иступленно там биться, взметая остатками крыльев
снопы искр и пепла. Манефон, схватив попавший под руку сук, прибил
мотылька к земле, затем прикончил одним ударом. Но рассиживаться вблизи
огня уже не рисковали: из темноты выпорхнуло еще двое мотыльков, и -
прямиком в костер. Сил у насекомых хватало, чтобы расшвырять тлеющие
кусочки дерева по всей поляне. Судя по доносящемуся из темени хлопанью,
насекомых в воздухе прибавилось. Впрочем, костер теперь превратился в
груду дотлевающих углей и горячего пепла, так что света для мотыльков
было уже недостаточно. Поэтому путешественники лежали в темноте, все еще
хранящей запах дыма и жженой материи (отдельные угольки попали на
одеяла), и неспешно вели разговор о планах на завтра, и о том, как жуки
и пауки воспримут их исчезновение. Найл опять расстелил на траве вместо
тюфяка металлическую одежину и завернулся в два одеяла; запасную тунику
из заплечного мешка он подоткнул под голову. Беседа незаметно угасла,
кто-то начал уже тихонько похрапывать.
Найл погружался в сон, когда его разбудил голос Милона.
- Симеон, - тихо позвал тот.
Ответа не послышалось: как раз Симеон-то и храпел.
- Чего там? - спросил из темноты голос Доггинза.
- Кажется, Уллик не дышит.
Все проснулись. Манефон, повозившись, высек кресалом огонь. Найл к
этому времени, положив ладонь парню на лоб, уже понял, что Милон прав:
Уллик холоден и неподвижен. Отсвет огня показал, что лицо у него было,
как мрамор. Сердце у Найла заныло от горестного, беспомощного чувства.
- Отчего помер? - недоумевал Симеон. - Напряженно щурясь в
колеблющемся свете горящего трута, он оглядел обнаженные руки Уллика,
затем ноги. Когда огонек высветил колено, Симеон воскликнул:
- Вот где причина!
Правое колено опухло и выглядело так, будто на нем набряк синяк.
Вглядевшись пристальнее, Найл в центре опухоли различил небольшой порез.
- У чертовой твари, наверно, имелось жало. Мне все казалось, что
парень прихрамывает...
Возиться в кромешной тьме было делом бесполезным. Тело Уллика накрыли
одеялом и придвинули ближе к дотлевающим углям, словно тепло могло его
оживить. Затем все опять улеглись. Вокруг царили покой и темнота, но
Найл догадывался, что Милон плачет.
Он лежал без сна, глядя в беспросветно-темное небо. Всякое желание
спать пропало. В эту минуту, впервые с той поры, как оставили город
жуков, он задал себе вопрос: куда, к чему они идут? Смерть потрясла.
Маркус, Йорг, Киприан, теперь вот Уллик. Все существо Найла мучительно
содрогалось от жалости и негодования. Нечего твердить, что эти жизни
отданы в борьбе за великое дело. Гибель этих парней казалась просто
нелепой ошибкой.
Где-то вдалеке послышался крик ночного животного; массивное тело с
треском продиралось через подлесок. Он осторожно вытянул руку убедиться,
что жнец рядом, и почувствовал себя спокойнее, когда пальцы сомкнулись
на стыке ствола и приклада. Затем перед глазами возник образ Доггинза,
срезающего земляной фунгус, и как-то разом стало ясно, что именно сосет
душу. Найл пережил странное смешение стыда и восторга, впервые взяв в
руки жнец. Восторг исходил от сознания силы. Но это была неправедная
сила.
На миг это озарение смутило. В конце концов, фунгус был жутким и
опасным созданием; никто не посмеет обвинить Доггинза за то, что он его
уничтожил. Тем не менее, убивать его не было необходимости. Доггинз
уничтожил это существо потому, что оно вызывало у него страх и
неприязнь. Он убил живое существо, чтобы изгнать свой страх, вместо того
чтобы одолеть его за счет ума.
Упершаяся в бедро складная труба вызвала воспоминание о Белой башне.
Найл будто заново услышал слова Стиг-мастера. Они звучали так отчетливо,
будто их действительно нашептывали на ухо: "Я желаю знать, почему ты
считаешь, что жизни заслуживают не пауки, а именно человек. Он что,
настолько уж лучше?".
Стиг угодил в самую точку. Какое право имеет человек оспаривать
господство пауков? Вся история человечества - свидетельство, что оно не
годится на роль властителя Земли. Чего бы человек ни добивался, он
никогда не был счастлив. К поре исхода с Земли в систему Альфа Центавры
он уже доказал собственную несостоятельность.
Вдруг это и есть ответ на загадку Стига - на вопрос, почему он не
может помочь Найлу одолеть пауков? Сердце от такой мысли сжалось. Тем не
менее, чем дольше раздумывал, тем вернее она казалась. Вспомнились
клейковидные мушки - как Доггинз из озорства загонял их до смерти - и
стало совестно. А едва вспомнил, как сам с вожделением наводил жнец на
пауков и нажимал на спуск, так понял, что и сам ничуть не лучше.
Возникало пугающее ощущение, что он как бы соскальзывает вниз с
высокой горы. Найл чувствовал смятение и странную уязвимость. Еще
каких-то пару минут назад цель была предельно ясна: помочь человечеству
освободиться от владычества пауков. И тут вдруг сама суть дела оказалась
под большим вопросом.
Кто-то начал похрапывать - похоже, Доггинз - и на Найла это почему-то
подействовало успокаивающе. Он словно возвратился назад в
повседневность. Мелькнула мысль, что отчаяние это - своего рода ошибка,
краткосрочный душевный разлад. Затем ум возвратился к стержневой мысли:
кто же все-таки может претендовать на господство в мире, люди или пауки:
подумал, и опять потащило вниз с горы.
Пальцы потянулись было к медальону, но - стоп. При чем здесь, в
сущности, медальон, если все равно нет желания сосредотачиваться? Затем,
словно бросая вызов полонящей ум безнадежности, он повернул выпуклую
часть. По мозгам словно кулаком грохнуло, и уныния как не бывало. Вместо
этого вновь появилось ощущение силы и собственности. Краткий миг
озарения принес ответ. Человеческая цивилизация не состоялась, потому
что человек упрочился в материальном мире, не достигнув власти над
собственным умом. Но это не значит, что он не имеет права быть хозяином
Земли, поскольку и пауки тоже не властны над собой - тому свидетельством
их жестокость и тупость, удовольствие от помыкания другими. Человек, по
крайней мере, способен иной раз сознавать, что ум у него еще далек от
совершенства, и не приходит от этого в ярость. Хотя бы в этом отношении
он, пожалуй, превосходит пауков...
Небо над головой чуть посветлело, на фоне густо синей пустоты видны
черные купола деревьев. За деревьями всходила луна. Ее еще не было
видно, но свет отражался от кочующего в вышине одинокого облака.
Чувствовалось, как свет просачивается и в его, Найла, внутренний
простор. Источник света был пока неведом, но само ощущение, что он
присутствует, привносило уют и успокоение.
Едва начало возвращаться сознание, как он почувствовал вибрацию
Дельты. Теперь она уже напоминала не дыхание крупного животного - скорее
отдаленный гул какой-нибудь гигантской машины.
Небо над верхушками восточных деревьев постепенно светлело;
болотистая низменность, наверно, была уже освещена лучами восходящего
солнца. Найла заинтриговала догадка. Если сила откликается рассвету, то,
должно быть, она таким образом пробуждается навстречу дню, подобно
какому-нибудь исполинскому растению или животному. Рассудок все еще
блуждал между сном и бодрствованием - состояние самое благоприятное для
погружения в углубленное созерцание. Едва погрузившись, Найл осознал
присутствие исполинов-деревьев и понял, что они тоже пробуждаются. Стало
вдруг ясно, отчего они такие высокие. Подземная сила вызволяла их из
смутного, дремотного растительного сознания, придавая дополнительные
силы. Но, поскольку температура здесь была слишком низка, чтобы
скапливать энергию и вынашивать, той силе оставалось лишь выходить вверх
к небу.
Вибрация пронизывала и Найла, заряжая своеобразной бодростью. Тем не
менее, он не испытывал особого желания ею проникаться: поддаться значило
бы добровольно перейти на иной, более низкий уровень интеллекта.
Человеческое естество в своем развитии ушло уже на новый, более тонкий
ритм вибрации, и хотя тело отзывалось на бодрящее присутствие здешней
силы, ум находил ее несколько примитивной, не приносящей истинного
удовольствия. Она же, кстати, придавала и уверенности в себе, поскольку
наводила на мысль: человек способен самостоятельно регулировать свою
мысленную вибрацию.
Остальные еще спали. Найл прихватил жнец и отправился по косогору
вниз к ручью. На этом участке глубины в нем было чуть выше колена. Найл
стянул с себя тунику и, войдя в воду, сел, ощущая неизменный восторг
жителя пустыни при виде такого обилия воды. И глядя в прозрачную воду,
отражающую светлеющее небо, невольно забылся - представилось почему-то,
что он снова сидит в неглубоком ручье в стране муравьев. Наваждение
длилось лишь долю секунды, но преисполнило странной безудержной
радостью. И плеща на себя пригоршнями воду, он уловил тому причину.
Словно некая дверь приоткрылась, в проеме которой мелькнула небольшая
страна чудес - мир свой, сокровенный, внутренний. В этот миг он понял,
почему вибрация Дельты, пронизывая, все же не действует. Это от того,
что внутри он уже наделен неисчерпаемым источником радости,
действенность которого значительно выше, чем у подземной силы Дельты. В
отличие от деревьев, жизнь Найла не привязана к сиюминутному; всякая
радость, которую он когда-либо испытывал, тщательно сохранялась в его
сокровенной стране чудес, готовно ожидая, когда ей дадут вызволяться во
всей былой силе и насыщенности. Он осознал, что, в отличие от растений и
животных, человек не раб, а хозяин времени.
Натягивая тунику на мокрое тело, Найл безразличен был к холоду; более
того, ощущать дискомфорт было даже как-то забавно и приятно. Возвращаясь
к стоянке, жнец он нес стволом вниз, придерживая за дужку
предохранителя. Интуиция подсказывала, что в таком состоянии ему нечего
ждать опасности от какого-либо случайного инцидента.
Симеон уже встал и зашивал в одеяло тело Уллика. Проснулся Манефон.
Потянувшись, зевнул и огляделся с блаженной улыбкой.
- В этом месте постоянно чувствуешь чертовский голод. Я б сейчас
слона проглотил, стоит только зажарить.
- Жарить у нас времени нет, - сухо сказал Симеон. - Впереди длинный
день. Ты умеешь лазить по деревьям?
Манефон неуверенно поглядел на уходящие вверх сорокаметровые столпы.
- В общем-то, да, а что?
- Мне кажется, Уллика нам надо не закопать, а оставить на дереве. В
этой земле он долго не пролежит. А если на дереве, то можно будет на
обратном пути прихватить и схоронить беднягу дома.
Скинув с себя одеяло, сел разбуженный голосами Милон. Вид бледный,
разбитый - видно, что спал очень плохо. Подойдя первым делом к Уллику,
он прикоснулся ладонью к его щеке.
- Он точно умер?
- Точнее не бывает. Видишь, твердый, как дерево.
Милон сверху вниз смотрел на лицо друга пустым, остановившимся
взором; в душе, видно, мало что осталось - все выплакал.
Они позавтракали вяленым мясом с сухарями, запив пищу холодной водой.
Разводить костер не было времени. Все чувствовали, что надо
поторапливаться, и спешили поскорее управиться с завтраком. Милон
закончил первым и вынул из заплечного мешка моток тонкой веревки. К
одному ее концу он привязал увесистое горелое полено, оставшееся от
костра. Размахнувшись, что было силы швырнул его вверх, в сторону одного
из нижних сучьев дерева - толстенного, вдесятером не обхватишь. Полено,
не долетев, упало - едва не на голову Милону. За дело взялся Манефон.
Полено по дуге взвилось в воздух, волоча следом веревку, и упало
обратно, перелетев-таки через сук. Мотка веревки вполне хватило. Прочно
ухватив оба конца в лапищи, Манефон полез вверх и там взгромоздился на
сук. Немое тело Уллика, зашитое в одеяло-саван, качнувшись, поплыло
вверх. Используя запас веревки, Манефон прочно привязал тело к суку и
опустился на землю. С минуту постояли, молча глядя вверх и прощаясь с
товарищем; затем Доггинз, все так же храня молчание, первым пошагал
назад к тропе.
Следующие два часа путешественники шагали не останавливаясь, пока
гребень постепенно не снизился в поросшую лесом лощину, став
сравнительно пологим. Отсюда открывался вид на центральную часть Дельты
с ее изжелта зелеными зарослями, среди которых местами различались
проблески реки. Милях в десяти к югу должно было находиться слияние двух
рек, а над умещенной меж ними плоской болотистой низиной, выдавался
поросший лесом холм. С этого расстояния создавалась видимость, что его
будто бы венчает некое сооружение похожее на башню.
Встал выбор: спускаться ли сейчас вниз, в самые заросли, или же так и
идти верхом, огибая местность по кривой, благо с гребня еще не сошли.
Поскольку перед выходом условились, что первым делом надо будет
добраться до слияния двух рек, то решили не менять взятого курса и
продолжать идти верхом, спуск в заросли откладывая до последнего.
Потому, наспех освежившись в сбегающем вниз быстром ручье, двинулись по
травянистому склону вверх, к ближайшей прогалине между деревьями.
Не добравшись еще до верха, Найл обратил внимание, что характер
растительности сменился. Трава по эту сторону ручья стала толще,
небрежнее. Когда, случайно запнувшись, он зарылся в нее руками, возникло
любопытное ощущение: травинки, будто живые, попытались увильнуть из-под
ладоней. На ощупь они были толстыми и влажными - казалось, что сжимаешь
пальцами пригоршню тонких зеленых щупалец. Попытался сорвать одну - та,
странным образом отвердев, не далась.
Когда подошли ближе, стало видно, что изменился и характер деревьев.
Теперь это была скорее не дубрава, а тропический лес. Стволы черные,
поверхность у многих чешуйчатая, как кожа у рептилий. Иные широки у
основания, а возле нижних сучьев значительно уже, да вдобавок еще и
искривлены, словно некая исполинская рука, схватив, пыталась вывернуть
их из земли. В сравнении с деревьями на той стороне долины у них было
бесспорно больше сходства с живыми существами; их корни будто силились
выдраться наружу из почвы. Некоторые откровенно напоминали дыбящихся
пауков - не очень приятное сравнение. Стоило ступить под их сень, как
возникло чувство, что за тобой наблюдают, будто на ветвях крепились
невидимые глаза.
Земля под ногами была покрыта кустами и ползучими побегами, среди
которых тут и там проглядывали экзотические цветы. Доггинз окинул
поросль подозрительным взором.
- Здесь безопасно? - спросил он у Симеона.
- На такой высоте, да. За исключением разве вон того, - он указал
через поляну на броский, привлекательный розовый цветок, возвышающийся
над путаницей ползучих побегов. Затем повернулся к Манефону: - Дай-ка на
минуту свое мачете.
Взяв в каждую руку по мачете, он через поляну приблизился к цветку; в
целом растение было шириной около метра. Необычной формы лепестки вполне
бы сошли за паруса небольшой лодки, вместе с тем растение выглядело
достаточно безобидно. Симеон протянул левую руку и лезвием мачете
коснулся цветка. Тот неожиданно сомкнулся вокруг лезвия и выдернул
мачете из руки. Симеон, размахнувшись, сплеча рубанул другим мачете,
смахнув цветок с крепкой зеленой шеи. Обезглавленная, та стала
по-змеиному извиваться и, удивительно, из нее фонтаном хлестнула
красная, похожая на кровь жидкость. Розовый цветок, так и не выпустив
мачете, шлепнулся на спутанные у основания стебля побеги. Симеон
нагнулся и потянул мачете за рукоятку. Стоило ему это сделать, как
побеги вдруг пружинисто распрямились и схватили его за кисть и
предплечье. Симеон наотмашь рубанул по ним мачете, что в правой руке.
Прорубить в целом удалось, но не успел,он и этого, как вокруг голени уже
обвился толстый - с ручищу Манефона - побег, взявшийся откуда-то снизу.
- А ну поднавались! - позвал Симеон, обернувшись. И тут его дернуло
так, что он, испуганно вякнув, потерял равновесие, а толстый побег стал
подтаскивать его к листьям.
Через секунду подоспели остальные и сообща стали яростно сечь побеги.
Найл обратил внимание, что Симеона атакует еще и обезглавленный стебель,
продевшись под мышкой и силясь затянуть в гущу широких листьев; Найл
отсек его одним ударом. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Симеона
удалось вызволить окончательно. Он, тяжело отдуваясь, поднялся на ноги и
с угрюмой ухмылкой оглянулся на обезглавленное растение.
- Вот вам еще один урок о вреде бестолковой бравады. Когда я был
здесь последний раз пять лет назад, с этими бестиями сладить было
гораздо проще. Теперь они, смотрю, стали гораздо коварнее, - он
огляделся. - Да, в Дельте ничто не остается неизменным.
Он стер со щеки брызги кроваво-красного сока, поглядел задумчиво на
измазанные пальцы, затем нюхнул. Розовый цветок лежал, все еще сжимая
мачете. Симеон высвободил лезвие, оторвал попутно один из лепестков. Его
он тоже понюхал, затем надкусил краешек.
- Смотри, отравишься, - осторожно заметил Доггинз.
- Едва ли. У этого создания уже есть вполне надежная система защиты.
- Откусив лепесток, мелко его пожевал. - М-м-м. На-ка, попробуй, - он
протянул кусочек Доггинзу; тот покачал головой. Найл, в отличие от него,
решился и осторожно надкусил упругую нежную плоть. Вкус оказался
удивительно приятный. Лепесток был мясистый, хрусткий, сочный и
напоминал по вкусу золотистое вино. Он оторвал еще один лепесток и
предложил его Милону:
- Попробуй. Просто прелесть.
Вскоре даже Догтинз, одолев подозрительность, нажевывал с видимым
удовольствием.
- Это, ясное дело, приманка, - рассказывал Симеон. - Цветок здесь для
того, чтобы завлекать насекомых, а затем их поедать, - он указал на
обрубленный змеевидный побег, лежащий в ногах. - А это, очевидно, чтобы
улавливать животных покрупнее.
- Как раз животные нам здесь не попадались, - заметил Милон.
- Еще встретишься.
- Их в этих местах, я понимаю, не так уж и много, при всех здешних
растениях-хищниках? - предположил Манефон.
Симеон покачал головой.
- Твоя правда, если б Дельта хоть чем-то была схожа со всеми другими
местами на планете. Но она своего рода кипящий эволюционный котел, - он
показал жестом вокруг себя. - Все, что вокруг - сплошной эксперимент.
Если какое-то создание не в силах выжить, оно попросту сминается и
вместо него вылепливается что-нибудь другое. Так что это неустанный
коловорот все новых форм жизни.
Плоть розового цветка великолепно усваивалась желудком. Вдобавок она,
похоже, содержала какой-то тонизирующий фермент, создающий приятную,
согревающую эйфорию. Когда двинулись дальше, каждый чувствовал себя
бодрее и увереннее. Над землей во множестве торчали разные кусты, цветы
и побеги, но не представляли для продвижения существенного препятствия.
Растительность под ногами сочно похрустывала, запах поднимался
сладковатый, пряный, чем-то напоминающий запах роз. Имея за плечами опыт
вчерашнего дня, Найл постоянно был начеку, а когда специально
расслабился, стало ясно, что окружающая растительность не пытается
навязывать вибрацию Дельты, а значит не таит в себе каверзных подвохов.
Однако удерживать себя в состоянии расслабленности оказалось непросто;
все, мимо чего ни проходили, сочилось своим особым типом сознания - от
дремотного благодушия гигантских орхидей, чьей единственной целью было
заманивать пчел, чтобы осеменяли пыльцу, до злобной немой угрозы
дерев-душегубов, свисающие лианы которых зловеще подергивались от
жуткого желания хватать и удушать. Сперва Найла полонило веселое
любопытство: еще бы, такое множество типов сознания, среди которых его
собственное - узкое, человечье - всего лишь одно из многих; однако уже
через полчаса он пресытился от новых впечатлений и испытал облегчение,
когда мысли возвратились в свое обычное, ограниченное привычными рамками
состояние.
Не вызывало сомнений, что тропа, по которой они ступают, проделана
животными, или, может, одним животным, крупным; встречались места, где
деревья были частично вывернуты, а поросль поменьше просто сплющена.
Миль через пять-шесть тропа пошла вниз, и почувствовалось, что
температура повышается. Стало слышно немолчное слабое зудение насекомых,
растительность пошла гуще. Внезапно Манефону обвился вокруг лодыжки
толстый пурпурный побег, и, когда тот одним ударом его отсек, завозился,
заизвивался как разрубленный червь, пуская из отчлененного конца густую
темно-синюю жидкость. Послышалось высокое ноющее гудение, от которого
все настороженно вскинулись. Отсеченный побег подхватило и понесло
длиннотелое насекомое с зелеными глазами и выступающим из хвоста
заостренным жалом. Симеон узнал в нем одного из табанидов, слепней. Эта
умыкнувшая побег полуметровая особь была самец, а, следовательно,
безопасна для людей: самцы предпочитают питаться нектаром. Самку же
Симеон живописал как кровососа, одну из несноснейших напастей в Дельте.
Сок, которым натерлись, должен был выручать от слепней и москитов.
Впрочем, за истекшие сутки он мог уже и выветриться, потому люди
остановились и еще раз обработали открытые участки кожи и ткань туник. К
едкому аммиачному запаху так уже привыкли, что едва и замечали.
Идущая меж деревьями тропа, в конце концов, пошла строго вниз, и
открылась обзору вся низменность Дельты. Непосредственно впереди, в
десятке с небольшим миль горбился холм с башневидным выступом. Форма
холма вызывала удивление: все равно что громадная головища, переходящая
внизу в окладистую бороду и мохнатую гриву леса, отчего башнеподобный
выступ имел вид шишака некоего фантастического шлема.
- Ты не знаешь, что это там? - спросил Найл у Симеона.
- Нет. Так глубоко забредать мне еще не доводилось. По правде
сказать, я прежде не добирался до того места, где мы сейчас стоим.
Чем ниже опускались, тем гуще становился запах гниющей
растительности; земля под ковром листвы стала влажной и пористой. Когда
снова - на этот раз вокруг ноги Милона - обвился пурпурный побег,
Доггинз поднял жнец.
- Отчего б нам просто не пробить брешь? Симеон покачал головой.
- Пока не стоит. Здесь всюду чувствуется какая-то одушевленная сила.
Трудно предугадать, как она на это отреагирует.
Доггинз поглядел на него с легким недоумением - а в своем ли ты,
дескать, уме? - но жнец опустил.
Минут через десять они, наконец, увидели тварь, прокладывающую путь
через деревья. Тропа впереди плавно поворачивала; Найл, приближаясь к
повороту, случайно заметил, как макушка дерева метрах в ста впереди
неожиданно покачнулась. Он тронул за локоть Симеона. На минуту все
замерли, затем двинулись медленно, осторожно. Выйдя за поворот,
изумленно застыли. Навстречу грузно тянулось громадное зеленое создание,
схожее на первый взгляд с гусеницей, хотя поблескивающие под солнцем
зеленые чешуйчатые пластины выдавали тысяченожку. Это лишний раз
подтвердилось, когда существо, приостановившись на кривеньких ножках,
выпирающих по бокам, словно клешни краба, отвело приплюснутую голову от
растительности и остановило взгляд на них. Доггинз опять поднял жнец, но
Симеон аккуратно пригнул ствол книзу.
- Они совершенно безобидны. Хотя могут ненароком задавить.
Туловище тысяченожки полностью заполняло четырехметровую тропу, длины
в насекомом было, по меньшей мере, два десятка метров. Странные плоские
глаза отрешенно поглядывали на незнакомцев в течение нескольких секунд,
затем создание нагнуло голову и возобновило прежнее занятие. Челюсти
мерно, с хрустом двигались из стороны в сторону, пожиная цветы и побеги
с неспешной методичностью уборочной машины. Двигалось создание
неожиданно проворно: пока они стояли разинув рты, успело приблизиться
метров на пять. Заметив где-нибудь в прогалине по соседству с тропой
очередной сочный цветок, создание подавалось верхней частью туловища
вбок, и тогда раздавался звучный треск сминаемых деревьев. Очистив
прогалину дочиста, тысяченожка снова двигалась с места.
Взгляды скрестились на Симеоне - что же он скажет.
- Можно попробовать протиснуться мимо нее. Она не нападет.
- А вдруг задавит?- спросил Доггинз.
- Маловероятно. Однако, чего же мы стоим. Пойдемте!
Но не успели толком подойти к мерно жующему насекомому, как оно,
подняв голову, вдруг испустило такую вонищу, что все, закашлявшись,
невольно попятились. Найл ничего гадостнее в жизни не нюхал.
Манефон, все еще давясь и кашляя, насилу выговорил:
- Давайте лучше ее обогнем. Надо же, какая погань!
Держа жнецы наготове, они углубились с тропы в поросль. Под ногами
шевелились побеги, но напасть не пытались - вероятнее всего, из-за
близости работающих челюстей; побеги реагировали на тревожные сигналы
выщипываемой за корни растительности. Идущий впереди Манефон
остановился, увидев, что тропа впереди перегорожена деревом с густыми
космами разметавшихся по земле щупалец. Более пристальное изучение
показало, что это лишь гадючья ива, безобидная родственница
дерева-душегуба, и перебрались через него без труда. А вот дальше, в
десятке метров, наткнулись и на само дерево-душегуб. На первый взгляд
оно ни чем не отличалось от гадючьей ивы: покрытый странной ворсистой
чешуей ствол и сотни желто-зеленых лиан, свисающих, будто спутанные
женские волосы. Лианы у нее, в сравнении с гадючьей ивой, выглядели
зеленее и свежей - потому, что гадючья ива скапливает седой мох, серой
куделью обвисающий с верхушек лиан.
Пока Симеон объяснял различие, Манефону на затылок опустилась самка
слепня, готовясь вогнать в кожу острый хоботок. Очевидно, на насекомое
угнетающе действовал едкий запах сока: слепень замешкался, и Манефон,
успев схватить его за крыло, с силой отшвырнул. Упавший к ногам Найла
слепень тут же вспорхнул в свисающие сверху лианы. Какую-то секунду все
шло без изменений, и слепень заковылял вниз - показалось, что сейчас
ускользнет. Но тут с ошеломляющей быстротой щупальца обвили насекомое
вокруг туловища и умыкнули наверх. Исчезая, слепень неистово жужжал.
Через несколько секунд лианы опустились, и дерево опять перестало
отличаться от безобидной гадючьей ивы.
- Куда он делся?
- Там в стволе имеется подобие зева, - пояснил Симеон. Представив,
что происходит сейчас наверху, все невольно содрогнулись.
Судя по звукам, перемалывающая пищу тысяченожка успела уже
отдалиться. Огибать дерево-душегуб было рискованно, поэтому решили
возвратиться тем же путем, которым пришли. Тропа, когда вышли, оказалась
совершенно свободной от растительности и вид имела почти рукотворный.
- Глядите, возвращается! - окликнул Милон.
Голова тысяченожки, объедающая растительность с края тропы,
приподнявшись, смотрела на них; из челюстей сиротливо свисал кусок
побега. Решив, видно, что незнакомцы безопасны, она продолжала
насыщаться.
- Она, видно, жрет в два горла, - предположил Найл.
Все уставились, приоткрыв от удивления рты. И ведь точно: у
тысяченожки было две головы, по одной на каждом конце. Та из них, что
смотрела сейчас на людей, была меньше и продолговатее, но работала с
такой же исправностью. Ее напарница проглядела довольно много сочных
стеблей, особенно по краям тропы, и теперь вторая голова выщипывала их с
деликатной аккуратностью, так как у нее было больше времени довершить
задачу. Сжевывая побег, который неистово извивался, исчезая в углу рта,
голова тысяченожки скользнула плоскими, сонными глазами по людям. Взгляд
получился таким неприязненно высокомерным, что люди громко
расхохотались, а когда встревоженная тысяченожка, тяжело вздрогнув,
зашевелилась быстрее обычного, расхохотались еще громче.
- Что ж, - сказал, отсмеявшись, Доггинз, - у Дельты есть, по крайней
мере, чувство юмора. .
- Двумя головами эта махина обзавелась не для того, чтобы вызывать
смех, - заметил Симеон.
Забавный эпизод развеселил, дальше по тропе двинулись в приподнятом
настроении. Идти по свободной от растительности тропе было сплошным
удовольствием. Один Найл шел задумавшись, специально держась позади,
чтобы не втягивали в разговоры. Двуглавая тысяченожка вызывала
удивление, и вместе с тем в этом таился глубокий смысл. Суть
уморительной внешности была на деле ох какой серьезной. Даже на первый
взгляд было ясно, что это животное - воплощение эволюционной
безысходности. Грандиозная жизненная сила Дельты вынуждало несчастное
существо расти и расти, пока то не вымахало размером с двухэтажный дом.
Получается, теперь оно обречено всю свою жизнь заниматься исключительно
насыщением, чтобы поддерживать свое непомерно большое тело. Это делало
его уязвимым для врагов, поэтому существо обзавелось двумя головами,
чтобы видеть приближение опасности с обеих сторон. Но почему, скажем, не
ряд глаз вдоль хребта или вдоль боков? Лучшим вариантом было бы
ограничить свой рост и развить более изощренные системы защиты. Но на
более удачный выбор бедняге не хватило мозгов...
Незаметно в уме в который уже раз очертился вопрос: что же произошло
с человеческой эволюцией? Миллионы лет борьбы сделали человека знатоком
искусства выживания. Быстротечной своей эволюцией он создал широкую
дорогу, идущую вниз. Тогда почему он был так удручен и растерян, когда
комета вынудила его оставить Землю? Почему люди оказываются не способны
на подлинное счастье?
В некотором смысле ответ был очевиден: потому что человек неспособен
по достоинству оценить жизнь без проблем. Но ведь это же явный абсурд.
Ведь он и цивилизацию создал именно для того, чтобы снимать проблемы:
проблему пищи, проблему безопасности, душевного спокойствия. Почему,
когда проблема наконец-то решена, им овладевает скука и
неудовлетворенность?
- Ого, глядите! Вон еще одно из тех деревьев.
До границы леса оставалось уже недалеко, подлесок проредился, и
участки между деревьями стали лучше просматриваться. Вместо спутанной
поросли под ногами стелилась роскошная трава. В десятке метров,
особняком среди небольшой опушки, стояло большое иудино дерево, отражая
бледно-зелеными листьями солнечный свет. Оно было, по меньшей мере, раза
в два выше тех, что встречались до сих пор, а трепещущие листья
придавали ему праздничный вид.
- Может, остановимся под ним передохнуть?- спросил Милон.
Доггинз покачал головой.
- Нет. День уже в разгаре, а идти далеко.
- Да всего каких-то пять минут!
- Времени нет, пойми.
- Попить бы я остановился, а рассиживать ни к чему,- сказал Манефон.
- Хорошо, тогда давай попьем, - не стал упорствовать Милон.
Они остановились и поснимали наплечные мешки.
- Ничего себе! - воскликнул вдруг Доггинз.
- Что там?
- Гляньте, - он указал на землю. Ничего особенного, трава как трава -
яркая, изумрудно-зеленая. - Да вы приглядитесь, - настойчиво повторил
Доггинз. Он поднял свой мешок, под ним была лысая прогалина. Аккуратным
движением он стал опускать его на окружающую траву; едва на зеленый
покров упала тень, как трава всколыхнулась и подалась в стороны.
Получалось, мешок снова опустился на лысую прогалину. И наоборот, то
место, где только что виднелась бурая земля, было опять покрыто травой.
- Видели хоть раз что-нибудь подобное? Симеон покачал головой.
- Ни разу,- он нагнулся сорвать травинку. Когда на зеленый покров
упала тень его руки, окружающая трава плавно оттекла в разные стороны.
Поразглядывав сорванную травинку на свету, Симеон смешливо хмыкнул:
- Вы только полюбуйтесь.
Найл с любопытством заглянул ему через плечо. Низ у травинки
раздваивался, переходя в два малюсеньких белых корешка. Стоило ущипнуть
невеличку, как корешки зашевелились, будто ножки у насекомого.
- Шагающая трава!
Найл опустился на колени и ухватил пригоршню травинок; они, понятно,
пытались улизнуть, но не хватило проворства. Чувствовалось, как трава
силится высвободиться: держа пучок на весу, Найл различал шевеление
тысяч белых ножек. Пучок он поместил на грунт посередине тропы,
проделанной тысяченожкой; это место, похоже, траву вполне устраивало.
Сев на корточки, Найл вгляделся в зеленые стебельки. Корешки сейчас
находились в земле. Однако, стоило тени от руки пасть на траву, как они
моментально повылезали из грунта и пучок отполз на несколько сантиметров
вбок.
Найл вытянул одну травинку и надкусил. Вкус необычайно сладкий,
стебелек можно было свободно глотать - такой он нежный и сочный.
- Представляете,- сказал со смехом Милон,- как скуксится рыло у этой
тысяченожки! Силится набить пасть, а на зубах, получается, голимая
земля?
- Улизнуть от обычного травоядного у них не хватит скорости, -
заметил Симеон. - Вот, взгляни, - он повел рукой над травяным покровом.
Стебельки, качнувшись, сбились воедино, перекатившись плавней волной.
- Тогда почему она движется?
- Чтобы уйти из-под солнца, когда зной, и от тени, когда холодно.
Очередное проявление безудержной эволюции,- Симеон скудно улыбнулся, не
в силах скрыть неподдельного восхищения.- Здесь бы тысяче ученых мужей
дел хватило на целый век.
- По мне, так уж лучше сидеть дома, - произнес Милон. По лицу
пробежала тень - видно, что подумал об Уллике.
- Ну что ж, - заключил Доггинз. - Перекусить можно будет и здесь. Там
тени не особенно густо.
Впереди, очевидно, шла болотистая низина - сочно зеленая трава,
цветущий кустарник, а деревья, наоборот, разрознены.
- Вот еще один из тех розовых цветов, - указал Манефон.- Может,
срубим? Доггинз пожал плечами.
- Осторожнее, - он повернулся к Найлу. - Сходил бы ты вместе с ним.
Растение виднелось среди деревьев на том конце тропы; когда
приближались, Найл уловил, как листья чуть заметно всколыхнулись. Пальцы
инстинктивно стиснули жнец. Но вот считай уже и подошли, а куст не
выдавал себя ни единым шевелением. Розовые кусты изливали приторный,
тяжелый аромат, а сам куст выглядел безобидно, будто рос в саду.
Щупальца-удавки были скрыты за глянцевитыми листьями. Несколько секунд
Манефон с Найлом пристально вглядывались в куст, высматривая малейший
признак того, что растение сознает их присутствие, но оно оставалось
неподвижным.
Манефон вскинул мачете и одним резким ударом отсек один из цветков.
Тот упал в паре метров на голую землю. Манефон не мешкая отпрыгнул
назад, но не успел увернуться от щупальца - прянув из куста, оно
схватило его за запястье. Едва он рванулся в попытке высвободиться, как
вокруг ног обвилось еще одно щупальце. Третье попыталось дотянуться до
Найла, но он стоял слишком далеко,
Тщательно нацелясь, Найл нажал на спуск. Голубой луч отхватил
щупальце, держащее Манефона за запястье, чуть пригнув оружие, удалось
отсечь второе щупальце - толстое, схватившее добычу за ноги. Манефон с
размаху грянулся оземь спиной. Отчлененные обрубки яростно извивались,
остальные втянулись обратно в куст.
Манефон поднял с земли розовый цветок; тот не замедлил сомкнуться
вокруг руки, но силы были уже не те, и хватка оказалась непрочной.
Манефон отщипнул лепесток и сунул себе в рот.
- Прелесть. Еще лучше, чем тот.
- А ты как думал. Это растение опаснее.
Лепестки они поделили между собой и съели вместе с сухарями и вяленым
мясом. Прав Манефон: действительно вкуснее, чем тот, первый. И кстати,
что еще удивительно: несмотря на медвяный аромат, вкус у цветка
напоминал мясо - великолепное дополнение к вяленому мясу и сухарям.
- Пора трогаться, - сказал Доггинз, поглядев вверх на солнце.
Неожиданно Найл ощутил покалывание возле правого бедра. Мгновенно
стало ясно: трубка. Он полез в карман. Пальцы щипнуло так, что он чуть
не отдернул руку. А когда стал вытягивать трубку из кармана, покалывание
вдруг прекратилось.
От Симеона не укрылось, что Найл на миг изменился в лице.
- Что там еще?
- Ничего, - Найл решил, что это какой-нибудь очередной выкрутас
атмосферы Дельты. Милон встал.
- Я, пожалуй, на минуту все-таки присяду под дерево.
- Только не задерживайся, - наказал Симеон. - И прихвати жнец.
- Жнец? - недоуменно переспросил Милон.
- С Дельтой не шутят.
Найл, решив, что пара минут под деревом развеет вызванную едой
сонливость, подхватил жнец и двинулся следом за Милоном. Поднялся и
Манефон.
Когда Милон пригнулся, собираясь поднырнуть под ветви, те,
показалось, чутко вздрогнули. Найла вдруг пронзило ощущение немой
угрозы. Шевеление напоминало жадное желание голодного животного. Найл
невольно остановился и крикнул:
- Эгей, осторожнее там!
Но не успел договорить, как дерево захлопнулось, будто ловушка
тарантула-затворника. Милон пронзительно вскрикнул; голос донесся уже
из-под ветвей, сомкнувшихся, словно кулак.
Найл вскинул жнец, собираясь пальнуть, но вовремя сдержался. В этой
трепещущей груде листьев, притиснутых к стволу, невозможно было
различить, где находится Милон. Однако истошное "Помогите!" вывело его
из оцепенения. Нацелясь на макушку дерева, Найл нажал на спуск и плавно
повел стволом из стороны в сторону. Дерево зашипело рассерженной змеей,
посыпались отрезанные ветки, обдавая на лету брызгами сока. Но нижние
сучья, похоже, продолжали упорствовать. Более того, они сжали ствол с
такой силой, что некоторые даже затрещали. Дерево стало заваливаться.
Найл отпрыгнул, и тут крики неожиданно смолкли.
Один из сучьев ударил с такой силой, что сшиб Найла с ног. Дерево
рухнуло в нескольких метрах.
Отгибать ветви было неимоверно трудно, все равно что разжимать
намертво стиснутый кулак. Однако здоровяк Манефон совладал-таки с одной
из них и крикнул:
- Я его вижу! Жнец сюда!
Найл подал оружие. Манефон, примерившись, аккуратно отрезал кусок
двухметровой длины. Ветви внезапно разжались. Разметав их в стороны,
Симеон вызволил Милона. Лицо у юноши было синюшное, одежда набрякла
кровью.
Склонясь над неподвижным телом, Симеон разорвал на нем тунику и
приник ухом к его груди.
- Дышит. Принесите кто-нибудь воды. - Подоспел со своей флягой
Доггинз. Симеон плеснул пригоршню воды Милону на лицо, другой стер у
него кровь со лба. Найл со злостью смахнул слепня, пытавшег...
