Фриц Лейбер. Мечи в тумане
страница №3
...о где-тоеще оставалось вино.
Его несколько встревожило, что рука его не покоится на горлышке
стоящего под кроватью кувшина, а по каким-то непонятным причинам находится
где-то в районе уха.
Он потянулся было за кувшином и с возмущением обнаружил, что не может
пошевелить рукой. Кто-то или что-то ее держит.
Не теряя времени на полумеры, могучий варвар мощно повернулся всем
телом, желая одновременно высвободить руку и сунуть ее под кровать за
вином.
В результате ему удалось перевернуть кровать на бок и себя вместе с
ней. Это его отнюдь не обеспокоило и не причинило никаких неудобств его
онемевшему телу. Обеспокоило его другое - вина поблизости не было: он не
чувствовал его запаха, не видел кувшин даже краем глаза, не треснулся о
него лбом... а ведь Фафхрд помнил, что оставил не менее кварты как раз для
такого случая.
В то же самое время он начал смутно догадываться, что каким-то
образом прикреплен к тому, на чем спал, в особенности в районе кистей,
плеч и груди.
Впрочем, ноги его казались сравнительно свободными, хотя у коленей
что-то мешало. Поскольку же, перевернувшись вместе с кроватью, Фафхрд
оказался частично лежащим на низком столике и упирался головой в стену, он
с помощью очередного могучего поворота и рывка встал на ноги с кроватью на
спине.
Оказавшись в вертикальном положении, он огляделся. Занавешенная дверь
выделялась на фоне мрака более светлым пятном, и Фафхрд устремился к ней.
Кровать застряла в дверном проеме, не давая ему пройти, однако в конце
концов, покрутившись так и сяк, Северянин одолел и это препятствие и
двинулся вперед со шторой на лице. Он смутно подумал, что выпитое вино,
должно быть, парализовало ему руки или какой-то колдун наложил на него
заклятие. Уж больно унизительно было Фафхрду идти с руками, поднятыми к
ушам. К тому же его голове, щекам и подбородку почему-то было прохладно, -
вероятно, и тут не обошлось без черной магии.
В конце концов штора сползла с его головы и он увидел перед собой
довольно низкую арку, а за ней - что, впрочем, не произвело на него
особого впечатления - толпу коленопреклоненных и раскачивающихся из
стороны в сторону людей.
Опять наклонившись, Фафхрд пролез под аркой и выпрямился. Свет
факелов буквально ослепил его. Северянин остановился и заморгал ресницами.
Когда его глаза немного привыкли к свету, он увидел Серого Мышелова - это
было первое, что хоть как-то возвратило Северянина к действительности.
Он тут же вспомнил, что Мышелов был последним человеком, с которым он
пил. А значит - в этих делах затуманенный ум Фафхрда работал на удивление
быстро, - значит, Мышелов и увел у него из-под носа кварту или даже больше
столь ценного снадобья. Северянина обуял неистовый, но праведный гнев, и
он набрал в легкие как можно больше воздуха.
Это пока все о Фафхрде и о том, что он увидел.
А вот толпа - впавшая в экзальтацию, поющая и рыдающая толпа -
увидела нечто совершенно иное.
Она увидела мужчину божественного сложения, его руки были высоко
подняты, а сам он привязан к какой-то раме. Могучего, мускулистого мужчину
в одной набедренной повязке, с бритой головой и лицом мраморной белизны,
которое казалось на удивление юным. И на этом мраморном лице застыло
выражение невыразимой муки.
Если толпе и нужно было еще доказательство (хотя вряд ли), что перед
ней стоит бог, всеблагой Иссек, которого она призывала в своих страстных
криках, то такое доказательство тут же было представлено: семифутовое
видение заорало громовым басом:
- Где кувшин? Кувшин где?
Тут уж даже те несколько человек, что до сих пор оставались стоять,
рухнули на колени, а кое-кто из них даже простерся ниц. Стоявшие на
коленях лицом в другую сторону принялись поворачиваться на месте, словно
перепуганные крабы. Несколько десятков людей, включая и Бвадреса, потеряли
сознание, причем у пятерых из них сердце прекратило биться навеки. Около
дюжины, и в их числе семь философов и племянница ланкмарского сюзерена,
сошли с ума, хотя в данный момент они ничем не отличались от остальных.
Толпа прямо как один человек пришла в экстатический ужас: люди ползали по
земле, корчились, били себя в грудь и по голове, закрывали ладонями глаза
и в страхе смотрели сквозь щелочку между пальцами, как будто перед ними
сиял нестерпимо яркий свет.
Нам могут возразить, что хоть несколько человек все же могли узнать в
видении рослого служку Бвадреса. Ведь рост у того и у другого был один и
тот же. Но ведь сколь разительны были и различия: служка был бородат и
космат, видение - безбородо и лысо и, как ни странно, даже безброво;
служка всегда ходил в балахоне, видение было почти голым; служка пел
приятным высоким голосом, видение хрипло ревело примерно на две октавы
ниже.
И наконец, видение было на чем-то растянуто (не иначе как на дыбе) и,
мучительно рыча, требовало свой кувшин.
Словом, толпа, как один человек, покорилась.
За исключением, естественно, Серого Мышелова, Грилли, Виггина и
Кватча. Они очень хорошо знали, кто стоит перед ними. (Пульг, конечно,
знал тоже, однако он, человек вообще-то очень проницательный и теперь
твердо обратившийся в иссекианство, просто решил, что Иссек счел нужным
явиться им в облике Фафхрда и что им, Пульгом, двигало само провидение,
когда он готовил тело Северянина для этой цели. Он даже немножко гордился
тем, какое важное положение ему удалось занять в процессе перевоплощения
Иссека.)
Однако трех его соратников религиозный экстаз обошел стороной.
Правда, Грилли пока не мог ничего предпринять: Пульг все еще лихорадочно
цеплялся за его руку.
Но вот Виггину и Кватчу никто не мешал. Несмотря на известное
тупоумие и отсутствие привычки действовать по собственной инициативе, они
сразу поняли, что гигант, которого нужно было убрать с дороги, может
испортить всю игру их странноватому хозяину и его ловкому помощнику в
сером одеянии. Более того: они прекрасно знали, что за кувшин с такой
яростью требует Фафхрд и кто этот кувшин стянул и опорожнил, поэтому ими,
кроме всего прочего, двигал и страх, что Фафхрд может их увидеть,
вырваться из своих оков и отомстить.
Молодчики поспешно взвели свои арбалеты, вложили стрелы, встали на
одно колено, прицелились и выстрелили прямо в обнаженную грудь Фафхрда.
Кое-кто в толпе заметил это; послышались крики ужаса, вызванного таким
злодейством.
Стрелы ударились Фафхрду в грудь, отскочили и упали на булыжники. В
этом не было ничего удивительного, поскольку это были стрелы для охоты на
мелких птиц (с деревянными шишечками на конце), которыми
предусмотрительный Мышелов заполнил колчаны своих соратников.
Толпа охнула при виде такой неуязвимости Фафхрда и тут же разразилась
криками радости и удивления.
Но, хотя такими стрелами поранить человека невозможно даже с близкого
расстояния, укусы их тем не менее весьма чувствительны и для
одеревеневшего тела человека, выпившего недавно не одну кварту вина,
Фафхрд зарычал, задергал руками и сломал раму, к которой был привязан.
Толпа истерически завизжала: ее глазам был явлен еще один акт драмы
Иссека, которую так часто декламировал нараспев его служка-великан.
Кватч и Виггин, увидев, что их арбалеты почему-то стали совершенно
неопасными, однако из-за тупости или опьянения не усмотрев в этом ничего
сверхъестественного или подозрительного, схватились за мечи и бросились к
Фафхрду, дабы сразить его, прежде чем он освободится от обломков кровати.
Северянин с весьма озадаченным видом как раз этим и занимался.
Итак, Кватч и Виггин бросились вперед, но почти сразу остановились
как вкопанные, очень напоминая при этом людей, которые пытаются поднять
себя в воздух за собственные пояса.
Их мечи ни за что не хотели выходить из ножен. Мингольский клей -
средство вполне надежное, а Мышелов твердо решил, что приспешники Пульга
не нанесут никому вреда.
Но вот обезвредить Грилли ему не удалось: крошечный человечек и сам
был не промах, да и к тому же Пульг все время держал его рядом с собой.
Брызжа пеной, словно разозленная лисица, Грилли наконец вырвал руку из
пальцев своего впавшего в религиозный экстаз хозяина, выхватил бритву и
ринулся к Фафхрду, который к этому моменту уже понял, что ему мешало, и
под приветственные крики толпы с наслаждением расправлялся с остатками
докучливой кровати.
Но Мышелов среагировал еще быстрее. Завидев, что человечек в сером
бросился к нему, Грилли мгновенно сделал в его сторону два ложных выпада и
один настоящий, который едва не достиг цели. После этого, правда, он резко
утратил интерес к фехтованию, поскольку стал быстро терять кровь: лезвие у
Кошачьего Когтя было хоть и узкое, но вполне пригодное для перерезания
глоток (ни загнутого острия, ни зазубрин на конце этот кинжал не имел -
вопреки утверждениям кое-кого из ученых педантов).
После короткой схватки с Грилли Мышелов оказался совсем рядом с
Фафхрдом. И тут до него дошло, что он все еще держит в левой руке
сделанное Фафхрдом золотое изображение кувшина. В голове у Мышелова тут же
промелькнула вереница идей, которые мгновенно воплотились в действия,
последовавшие одно за другим, словно фигуры танца.
Прежде всего он шлепнул Фафхрда по щеке тыльной стороной ладони,
чтобы привлечь его внимание. Затем подскочил к Пульгу, широким театральным
жестом протянул к нему левую руку, словно передавая что-то от обнаженного
бога, и вложил в умоляюще воздетую длань вымогателя золотую безделушку.
(Настало одно из тех мгновений, когда происходит стремительная переоценка
ценностей, и теперь золото для Мышелова, пусть даже на короткий срок,
ничего не стоило.) Узнав в безделушке священный кувшин, Пульг от восторга
чуть не испустил дух.
Но Мышелов был уже на другой стороне улицы. Подбежав к сейфу-алтарю
Иссека, рядом с которым лежал потерявший сознание, но все еще улыбающийся
Бвадрес, он сдернул с него мешок из-под чеснока, вскочил на бочонок и
принялся на нем приплясывать, пытаясь криками привлечь внимание Фафхрда и
указывая пальцем себе под ноги.
Как и хотел Мышелов, Фафхрд наконец увидел бочонок, однако никак не
связал его с приношениями Иссеку (о божественных материях он забыл
начисто), а просто решил, что это - источник столь вожделенного спиртного.
С радостным воплем он бросился к нему через улицу; поклонники поспешно
удирали с его дороги или стонали в блаженном экстазе, когда он ступал
босыми ногами по их распростертым телам. Добравшись до бочонка, Фафхрд
схватил его и поднес к губам.
Толпа решила, что Иссек хочет выпить содержимое своей казны -
необычный, но бесспорно эффектный способ приема приношений.
Затем, взревев от ярости и недоумения, Фафхрд поднял бочонок высоко
над головой, намереваясь грохнуть его о мостовую, - трудно сказать почему:
то ли от безысходности, то ли надеясь добраться таким способом до
вожделенной влаги, которая, по его мнению, содержалась в бочонке, - но тут
Мышелов снова привлек его внимание. Схватив с забытого кем-то подноса две
недопитые кружки с пивом, маленький человечек принялся переливать жидкость
из одной в другую, пока в обеих не образовалось по громадной шапке пены.
Сунув бочонок под мышку - многие пьяницы обладают странной
бережливостью и цепляются за вещи, особенно если в них может содержаться
спиртное, - Фафхрд двинулся вслед за Мышеловом, который нырнул в ближайшую
арку, потом приплясывая появился снова и обвел Фафхрда вокруг бурлящей
конгрегации.
Строго говоря, это было не слишком душеспасительное зрелище -
громадный бог идет спотыкаясь за юрким серым демоном и пытается схватить
кружку с пивом, которая все время от него ускользает, - однако ланкмарцы
тут же придумали на сей счет две дюжины аллегорий, несколько из которых
попали впоследствии в ученые манускрипты.
На второй раз Иссек и маленький серый демон скрылись под аркой
навсегда. Некоторое время в толпе раздавались тревожные, полные ожидания
возгласы, но два сверхъестественных существа так больше и не появились.
В Ланкмаре полно всяких извилистых переулков, и особенно ими богат
район улицы Богов; некоторые из них темными и окольными путями доходят
даже до доков.
Но иссекианцы - как старые, так и новообращенные - даже не принимали
во внимание столь мирские пути, когда размышляли об исчезновении их бога.
У богов свои способы перемещения во времени и пространстве, а неожиданные
и необъяснимые исчезновения - просто свойство их натуры. Короткие
повторные появления - вот все, на что человек может надеяться со стороны
бога, драма жизни которого на земле уже сыграна; и в самом деле: ничего
хорошего, если он никак не уходит, затягивая свое второе пришествие -
слишком большая нагрузка на нервы.
Как и следовало ожидать, толпа удостоившихся лицезреть Иссека
расходилась неохотно: людям нужно было слишком много сказать друг другу,
слишком о многом поразмышлять и, разумеется, поспорить.
Чуть позже люди вспомнили о кощунственном нападении Кватча и Виггина
на бога и отомстили им, хотя некоторые склонны были считать инцидент
составной частью все той же аллегории. Оба молодчика получили изрядную
выволочку и были рады, что остались после нее живы.
Труп Грилли был без лишних церемоний брошен на утреннюю покойницкую
телегу. На этом его история и закончилась.
Бвадрес, придя в чувство, обнаружил, что над ним заботливо склонился
Пульг - эти два человека в основном и определили всю последующую историю
иссекианства.
Вкратце она такова. Пульг сделался, если можно так выразиться,
великим визирем Иссека и неустанно трудился к его вящей славе, как знак
своей должности постоянно нося на груди сотворенную богом золотую эмблему
священного кувшина. После своего обращения, он не оставил и прежнего
ремесла, как могли бы ожидать моралисты, а стал заниматься им с еще
большим рвением, чем прежде, безжалостно вымогая деньги у служителей всех
других богов и нещадно их притесняя. На самом взлете иссекианства у этого
бога было в Ланкмаре пять больших храмов, множество часовен и громадное
число священнослужителей, лишь номинально руководимых Бвадресом, поскольку
тот стал снова впадать в старческий маразм.
Под руководством Пульга иссекианство процветало ровно три года.
Однако когда из неосторожного и невразумительного бормотания Бвадреса
стало известно, что Пульг под видом вымогательства не только ведет
священную войну против остальных богов в Ланкмаре, имея своей целью
изгнать их из города, а по возможности и из всего мира, но и вынашивает
темные планы относительно того, чтобы свергнуть истинных богов Ланкмара
или хотя бы заставить их признать превосходство Иссека, - словом, когда об
этом стало известно, участь иссекианства была решена. В третью годовщину
второго пришествия Иссека ночь выдалась зловещая и крайне туманная; все
здравомыслящие ланкмарцы сидят, как правило, в такие ночи дома у очагов.
Примерно в полночь по всему городу стали раздаваться жуткие вопли и
жалобный вой, а также треск ломающегося дерева и грохот разламываемой
каменной кладки - причем, как дрожащими голосами утверждали некоторые, все
это начиналось и заканчивалось пощелкиванием, какое обычно слышится, когда
ходят скелеты. Некий юнец, выглянувший из окна мансарды, успел рассказать,
прежде чем скончался от буйного помешательства, что видел, как по улице
шло множество фигур в черных тогах, с темно-коричневыми руками, ногами и
лицами и тощих, как скелеты.
Наутро обнаружилось, что все пять храмов Иссека пусты и осквернены,
все часовни разрушены, а многочисленное священство, включая верховного
жреца и честолюбивого великого визиря, совершенно непонятным образом
пропало все до единого человека.
Вернувшись ровно на три года назад, мы смогли бы увидеть, как Серый
Мышелов и Фафхрд перебираются на заре из утлой лодчонки на борт черного
одномачтовика, пришвартованного у Большого Мола, который выдается далеко
во Внутреннее море близ устья реки Хлал. Прежде чем взойти на судно,
Фафхрд передал бочонок Иссека бесстрастному и желтолицему Урфу, после чего
с нескрываемым удовольствием затопил лодчонку.
После пробежки вслед за Мышеловом через весь город и
непродолжительной, но крайне интенсивной гребли (сидя на веслах, почти
полностью обнаженный Северянин очень напоминал галерного раба), голова у
Фафхрда окончательно прояснилась от винных паров и теперь зверски трещала.
Мышелов тоже чувствовал себя не лучшим образом - после месяцев
ничегонеделания и обжорства он был в неважной форме.
Тем не менее оба героя помогли Урфу поднять якорь и поставить парус.
Вскоре дувший им в правый борт ветер уже нес их в открытое море. Пока Урф
суетился вокруг Фафхрда, заворачивая его в толстый плащ, Мышелов подошел в
полутьме к бочонку Иссека, полный решимости завладеть его содержимым,
прежде чем Фафхрда как человека религиозного и к тому же благородного
Северянина начнут одолевать всякие дурацкие сомнения, в результате которых
он может даже выбросить бочонок за борт.
Поскольку было еще довольно темно, Мышелов пошарил рукой по верхнему
донышку в поисках прорези для монет и, не обнаружив таковой, перевернул
тяжелый приятной тяжестью сосуд, набитый так плотно, что ни одна монетка в
нем даже не звякнула. С другой стороны тоже не оказалось никакой прорези,
однако было что-то вроде выжженной ланкмарскими иероглифами надписи. Но
поскольку света для чтения явно не хватало, а Фафхрд уже приближался к
бочонку, Мышелов схватил подвернувшийся ему под руку тяжелый топор и
вонзил его в дерево.
В воздух взметнулся фонтан жидкости с резким, но очень знакомым
запахом. Бочонок был наполнен бренди - до самых краев, так что даже не
булькал.
Чуть позже друзья прочли выжженную надпись. Она была весьма
лаконичной: "Дорогой Пульг! Утопи свое горе. Башарат".
Теперь все стало понятно: накануне днем вымогателю номер два
представилась прекрасная возможность осуществить подмену - улица Богов
пустынна, Бвадрес спит чуть ли не наркотическим сном после необычно
плотного рыбного обеда, Фафхрд ушел с поста, чтобы попьянствовать с
Мышеловом.
- Ничего удивительного, что вчера вечером Башарата не было, -
задумчиво проговорил Мышелов.
Фафхрд стал предлагать выбросить бочонок за борт, и не из-за
разочарования, терзавшего его из-за потери добычи, а исключительно из
отвращения к его содержимому, однако Мышелов велел Урфу закупорить бочонок
и убрать куда-нибудь: он знал, что отвращение такого рода скоро пройдет.
Фафхрд, однако, вырвал у него обещание, что огненная жидкость будет
использована только в случае непосредственной опасности для поджога
неприятельских кораблей.
Из-за волн на востоке выглянул солнечный диск. В его красноватом
свете Фафхрд и Мышелов впервые за последние месяцы смогли как следует
рассмотреть друг друга. Вокруг них простиралось бескрайнее море, Урф стоял
на руле и шкотах, и наконец-то спешить было некуда. В глазах героев
светилась некоторая робость: каждый внезапно подумал, что заставил своего
друга сойти с жизненного пути, выбранного в Ланкмаре, - с пути, быть
может, самого для него подходящего.
- Я думаю, брови у тебя отрастут, - сделал в конце концов довольно
бессмысленное предположение Мышелов.
- Отрастут, - согласился Фафхрд. - К тому времени, как ты
расстанешься со своим брюхом, волос у меня будет о-го-го.
- Благодарю тебя, яйцеголовый, - отозвался Мышелов и неожиданно
хихикнул. - Ланкмар мне не жалко, - соврал он, правда не на все сто
процентов. - Теперь мне ясно, что если б я остался, то пошел бы по пути
Пульга и прочих великих людей - все они жиреют, помыкают другими, окружают
себя помощниками и танцовщицами с лживыми сердцами и в конце концов
запутываются в тенетах религии. Во всяком случае, теперь я избавлен от
этой последней болезни, которая хуже водянки. - Он пристально посмотрел на
Фафхрда. - Но как с тобой, приятель? Будешь ты скучать по Бвадресу, своему
каменному ложу и ежевечернему распеванию сказок?
Фафхрд нахмурясь смотрел, как одномачтовик разрезает воду, соленые
брызги то и дело падали гиганту на лицо.
- Не буду, - сказал он наконец. - Всегда можно придумать новую
сказку. Я хорошо служил богу, одел его в новые одежды и сделал кое-что
еще. Кто захочет возвращаться в прислужники, когда побывал неизмеримо
выше? Понимаешь, дружок, я действительно был Иссеком.
- В самом деле? - поднял брови Мышелов.
Фафхрд, сохраняя убийственную серьезность, дважды кивнул.
3. ЛЮБОВЬ ИХ, СТИХИЯ МОРСКАЯ
Следующие несколько дней Мышелов и Фафхрд провели скверно. Начать с
того, что после месяцев, проведенных на суше, они стали страдать от
морской болезни. Между сокрушительными приступами рвоты Фафхрд монотонно
поносил Мышелова за то, что тот обманом увел его с пути аскетизма и
религии, Мышелов же в перерывах между извержениями желудка вяло
отругивался и преимущественно корил себя самого за то, что оказался таким
идиотом и ради друга бросил тихую ланкмарскую жизнь.
В течение всего этого периода - на самом деле короткого, но
показавшегося страдальцам вечностью, - Урф-мингол сам управлялся с рулем и
парусами. На его бесстрастном, покрытом сетью морщин лице то и дело
грозила расцвести ухмылка, угольно-черные глаза время от времени
поблескивали.
Фафхрд, который пришел в себя первым, тут же взял командование судном
в свои руки и немедленно принялся отдавать приказы о всяческих сугубо
морских маневрах: рифить, убирать, поднимать или менять паруса, перемещать
балласт, осматривать все темные уголки на предмет обнаружения крыс и
тараканов, приводиться к ветру, идти галсами, переносить гик и тому
подобное.
Мышелов слабо, но весьма изобретательно сквернословил, поскольку эти
маневры заставляли как Урфа, так и Фафхрда перемещаться по всей Палубе,
зачастую через его распростертое тело, а также превращали уже привычную
килевую и бортовую качку "Черного казначея" в беспорядочную болтанку,
которая лишь усиливала его тошноту.
Когда Фафхрду наскучивало гоняться по судну самому и гонять Урфа, он,
скрестив ноги, садился на палубу и, не обращая внимания на забористую
брань Мышелова, пускался в размышления. При этом поначалу его взор был
устремлен в сторону Ланкмара, но потом он все чаще и чаще стал обращать
его на север.
Когда же наконец и Мышелов пришел в себя, он стал питаться лишь
овсянкой на воде в небольших количествах и, презирая морские упражнения
Фафхрда, принимался за упражнения гимнастические, пока, истекая потом и
задыхаясь, не валился на палубу, но лишь затем, чтобы, переведя дух,
начать все сначала.
Странное это было зрелище - Мышелов расхаживает на руках, Урф несется
на нос, чтобы изменить положение кливера, а Фафхрд наваливается на румпель
и во весь голос орет: "Лево на борт!"
Но мало-помалу, чаще всего на закате, выпив свою порцию воды,
подкрашенной сладким вином - бренди все еще находилось под запретом, -
друзья начали беседовать и предаваться воспоминаниям. Сперва разговоры эти
были довольно краткими, но с течением времени стали продолжаться все
дольше и дольше.
Они говорили о пиратстве, за которое теперь грозило серьезное
наказание. Вспоминали знаменитые штормы и штили, появление таинственных
кораблей, которые исчезали в тумане или скрывались за горизонтом навеки.
Беседовали о морских чудовищах, русалках и океанских демонах. Вернулись к
своему достославному переходу через Крайнее море к легендарному Западному
континенту, о котором из всех ланкмарцев лишь Фафхрд, Мышелов и Урф знали,
что он - не только легенда.
Постепенно брюшко у Мышелова исчезло, а на макушке, щеках, подбородке
и верхней губе Фафхрда появилась колючая поросль. Из череды бед жизнь
превратилась просто в череду событий. Друзья ожили, они начали замечать
закаты и рассветы. Звезды стали смотреть на них вполне дружелюбно. И
главное, они приспособили ритм своей жизни к ритму морской стихии, словно
она сделалась их попутчицей, а не просто водной дорогой, по которой они
плыли.
Однако запасы провизии и пресной воды понемногу иссякали, вино
кончилось, подходящей одежды у друзей тоже не было, особенно у Фафхрда.
Их первый пиратский набег чуть было не кончился катастрофой.
Небольшое и с виду неуклюжее торговое суденышко, к которому они незаметно
подкрались на рассвете, внезапно заполнилось копейщиками и пращниками в
коричневых шлемах. Оказалось, что это - ланкмарский корабль-приманка для
ловли пиратов.
Убежать им удалось только благодаря тому, что воины появились на
палубе чуть раньше, чем нужно, а "Черный казначей" при умелом обращении
имел гораздо лучший ход, нежели корабль-ловушка. Правда, Урф был сбит с
ног выпущенным из пращи камнем, другой камень сломал Фафхрду два ребра.
Успех второго набега был более чем скромен. Оказалось, что экипаж
тендера, который они взяли на абордаж, состоит из пяти престарелых
минголок, по профессии колдуний, как они сами заявили, направляющихся с
гадательными и торговыми целями в южные квармаллийские поселения.
Мышелов и Фафхрд изъяли у ведьм небольшое количество воды, провизии и
вина, а Фафхрд, кроме того, забрал несколько шелковых и меховых туник,
кое-какие украшения накладного серебра, меч, очень понравившийся ему топор
и кожи, чтобы стачать башмаки. Однако они оставили старых ворчуний с
вполне приличными запасами и не позволили Урфу изнасиловать ни одной, не
говоря уж обо всех пяти, хотя хвастливые угрозы мингола сводились именно к
этому.
После этого они отплыли, несколько пристыженные, под проклятия
колдуний, которые те выкрикивали нараспев в их адрес - проклятий весьма
злобных, призывавших на головы Фафхрда и Мышелова все самые скверные силы
воздуха, земли, огня и воды. Тот факт, что проклятия эти не охватывали
также и Урфа, навел Мышелова на мысль, что женщин сильнее всего разозлило
то, что Урфу не дали осуществить свои похотливые замыслы.
Теперь, когда на "Черном казначее" появилась провизия, Фафхрд начал
вести легкомысленные разговоры о новом путешествии через Крайнее море, а
может, и на север от Но-Омбрульска, к Замерзшему морю, где неплохо было бы
поохотиться на полярного тигра и гигантского червя, покрытого белым мехом.
Это оказалось последней каплей, переполнившей терпение Урфа, который
вообще-то был уравновешенным милым стариком - для мингола, разумеется.
Усталый, с шишкой на черепе, лишенный редкой для человека его возраста
возможности продемонстрировать свой любовный пыл, а теперь еще оказавшийся
под угрозой быть втянутым в какое-то идиотское дальнее плавание, он
попросил, чтобы его ссадили на берег.
Мышелов и Фафхрд возражать не стали. Все это время "Черный казначей"
двигался на юго-запад вдоль северо-западного побережья Ланкмара. Поэтому
близ маленькой деревушки у Последней Земли они и ссадили на берег старого
мингола, который продолжал браниться и брюзжать, несмотря на то что друзья
надарили ему множество подарков.
Посоветовавшись, они решили взять курс прямо на север, чтобы
добраться до Земли Восьми Городов и, в частности, до Уул-Плерна, где они
когда-то служили у правившего там полоумного герцога.
Плавание проходило без приключений, никакие корабли по дороге не
попадались. Фафхрд стачал себе башмаки и подбил их шипами, надеясь,
возможно, полазать по скалам. Мышелов продолжал заниматься гимнастикой и
читал "Книгу Аарта", "Книгу второстепенных божеств", "Работу с чудесами",
а также манускрипт "Морские чудовища" - все эти книги были в небольшой, но
хорошо подобранной судовой библиотеке.
По ночам они часами вели неторопливые беседы, чувствуя себя ближе к
звездам, морю и друг к другу. Они спорили относительно того, существовали
ли звезды всегда, были брошены в небо богами с самой высокой вершины
Невона или же, как в последнее время утверждали метафизики, это были
просто громадные и яркие драгоценные камни на островах, лежащих на
противоположной стороне огромного пузыря (в водах вечности), коим являлся
Невон. Они вели диспуты и о том, кто самый великий чародей на свете:
Нингобль Фафхрда, Шильба Мышелова или же - что, впрочем, было маловероятно
- какой-то другой волшебник.
Но чаще всего они говорили о своей возлюбленной - морской стихии, к
чьим плавным изгибам они вновь стали неравнодушны и чьи капризы находили
созвучие у них в душах, особенно в ночную пору. Они говорили о ее гневе и
нежности, о ее свежести, о том, как она вечно танцует - то чуть колышась в
менуэте, то яростно притопывая, - говорили о бесконечности ее тайн.
Понемногу западный ветер стал стихать, его сменил переменчивый
восточный. Запасы опять стали подходить к концу. В конце концов друзьям
пришлось признать, что на сей раз до Уул-Плерна им не добраться, и они
решили дойти до Когтей - узкой горной гряды, которой заканчивалась
западная оконечность Восточного континента, где были расположены Земля
Восьми Городов, Стылые Пустоши и многочисленные высоченные горные цепи.
Однажды в полночь стих и восточный ветер. "Черный казначей" попал в столь
мертвый штиль, что, казалось, возлюбленная стихия друзей впала в транс.
Воздух был совершенно неподвижен. Друзья сидели и гадали, что принесет им
завтрашний день.
4. БЕЗ МОРСКОГО ЦАРЯ
В одной набедренной повязке и с болтавшейся на шее ладанкой с
амулетом Серый Мышелов, вытянувшись, словно ящерица, вдоль бушприта
"Черного казначея", смотрел прямо вниз, на дыру в море. Бившее с
безоблачного неба солнце жгло его загорелую спину, однако в животе у него
бегали мурашки от магии происходящего.
Вокруг раскинулось Внутреннее море - неподвижное, как озеро ртути в
подвале чародейского замка. На севере, востоке и юге до самого горизонта
не было видно ни малейшей ряби; не было видно ее и на западе, где на
расстоянии примерно полета стрелы тянулась бесконечная гряда кремовых, в
вертикальных складках скал, около трех полетов стрелы высотой, забравшись
на которые, Мышелов и Фафхрд сделали накануне свое жутковатое открытие.
Лежа на бушприте, Мышелов, быть может, думал именно о них или о том
удручающем обстоятельстве, что они почти без пищи и воды (но зато с
бочонком запретного бренди) попали в штиль после утомительного плавания на
запад от Уул-Хруспа, последнего цивилизованного - да и нецивилизованного
тоже - порта на этом побережье. Возможно, он размышлял о соблазнительном
пении, которое они вроде бы слышали в море прошлой ночью - казалось, будто
женские голоса выводят нежные импровизации на темы волн, шуршащих о песок,
мелодично булькающих меж скал и пронзительно кричащих, когда ветер швыряет
их о покрытый льдом берег. Не исключено, что он вспоминал вчерашнее
безумие Фафхрда, когда громадный Северянин вдруг начал что-то
безапелляционно бормотать о том, чтобы найти себе и Мышелову "девушек под
водой", и даже принялся подравнивать свою бороду, чистить тунику из меха
выдры и полировать драгоценности, дабы выглядеть достойно при встрече с
морскими девами и пробудить в них желание. Фафхрд уверял, что есть древняя
симоргийская легенда, согласно которой на седьмой день седьмой луны
седьмого года семиричного цикла морской царь отправляется в путешествие на
другой конец земли, предоставляя возможность своим прекрасным
зеленовато-переливчатым женам и стройным серебристым наложницам выбрать
себе любовников, причем Северянин упорно стоял на том, что по призрачности
штиля и прочим сверхъестественным признакам он пришел к убеждению, будто
они находятся над местом, где расположен дворец морского царя, а завтра,
мол, наступит тот самый редкий день!
В пику ему Мышелов выдвигал следующие возражения: уже много дней они
не видели даже рыбы, хоть сколько-нибудь похожей на женскую фигуру,
поблизости нет ни островков, ни пляжей, пригодных для общения с русалками
или приема солнечных ванн в обществе ундин; нигде не видно никаких
брошенных черных пиратских кораблей, в трюмах которых - а значит,
фактически под водой - могли бы быть спрятаны прекрасные пленницы;
совершенно немыслимо ожидать появления девушек из-за кремовых скал, -
словом, "Черный казначей" в течение многих недель не встречал никого, даже
отдаленно похожего на девушку. Однако все было тщетно: Фафхрд с завидной
настойчивостью твердил, что, дескать, девы морского царя находятся прямо
под ними и сейчас как раз готовят туннель или проход для существ, дышащих
воздухом, так что Мышелову было бы неплохо последовать его примеру и
приготовиться, чтобы сразу поспешить на зов, когда таковой раздастся.
Решив, что зной и ослепительный солнечный свет, а также бесконечные
беседы, вполне естественные для моряков дальнего плавания, повлияли на
умственные способности Фафхрда, Мышелов выкопал в трюме широкополую шляпу
и очки от снежной слепоты с узкими щелками для глаз и стал уговаривать
Северянина надеть их, однако безуспешно. Поэтому Мышелов испытал большое
облегчение, когда Фафхрд с наступлением ночи крепко уснул, однако его
собственный покой был тут же смущен сладким пением сирен, которое то ли на
самом деле звучало, то ли просто чудилось.
Словом, Мышелов, растянувшись на толстом бушприте "Черного казначея"
и не обращая внимания на палящее солнце, вполне мог думать о чем-нибудь
таком, в особенности о пророческом бормотании Фафхрда, однако на самом
деле в уме у него было лишь зеленоватое чудо, находившееся так близко, что
он мог коснуться его рукой.
Ко всяческим чудесам и волшебствам лучше всего подходить постепенно;
мы так и сделаем и изучим другую сторону зеркального морского ландшафта, о
которой мог бы размышлять Мышелов, однако не размышлял.
Хотя на поверхности воды не было ни волн, ни зыби, ни даже малейшей
ряби, море вокруг "Черного казначея" вовсе не было абсолютно гладким. Тут
и там в нем виднелись углубления размером с блюдце, словно на поверхности
воды стояли гигантские, невидимые и очень легкие водяные жуки, хотя
углубления и не были расположены по шесть, по четыре или по три. Более
того: из центра каждой ямки уходил вглубь воздушный столб, похожий на
маленький водоворот, какой образуется в золотой, наполненной до краев
ванне Короля Востока, если вынуть из нее бирюзовую пробку (или если вынуть
затычку из ванны, сделанной из более скромного материала и принадлежащей
не столь высокородной особе), с той лишь разницей, что в данном случае
никакого водоворота не было и воздушные каналы были совершенно прямыми,
словно в недвижную воду вокруг "Черного казначея" кто-то повтыкал десятки
невидимых рапир с гардами величиной с блюдце. Или как будто вокруг
одномачтовика вырос редкий лес из невидимых лилий с прямыми, как стрелы,
стеблями.
А теперь представьте, что углубления в воде - величиной не с
блюдечко, а диаметром в добрый бросок копья и что прямой, как меч,
воздушный канал не с ноготь в поперечнике, а фута четыре, представьте, что
одномачтовик соскользнул носом в такое углубление и остановился как
вкопанный, лишь немного не доходя до его центра, представьте, что бушприт
чуть наклоненного на нос судна приходится как раз над серединой воздушного
колодца, представьте невысокого, крепкого и дочерна загорелого человека в
серой набедренной повязке, лежащего на бушприте, зацепившегося ногами за
носовой релинг и уставившегося прямо в канал, - вообразите все это, и вы
получите точное представление о ситуации, в которой оказался Мышелов.
А находиться в ситуации Мышелова и смотреть в воздушную трубу было и
впрямь очень увлекательно - такое вышибет любые другие мысли из головы
всякого мужчины и даже женщины. Вода в этом месте, в палате стрелы от
кремовой скальной стены, была зеленой, замечательно чистой, но слишком
глубокой, чтобы увидеть дно, - накануне друзья бросали лот и убедились,
что глубина тут сто двадцать - сто сорок футов. Воздушный колодец
опускался в воду совершенно вертикально, имел идеально круглую форму,
причем стенки его были гладкими, как стекло. Мышелов готов был поверить,
что так оно и есть - что вода стенок замерзла или отвердела, не потеряв
при этом прозрачности, вот только при малейшем звуке - когда Мышелов, к
примеру, издавал тихий кашель - по стенкам колодца пробегали вверх и вниз
кольцеобразные волны.
Мышелов даже и представить не мог, какая сила не позволяла громадным
массам воды прорваться в чудесный канал.
Однако он завороженно смотрел вниз и никак не мог оторваться.
Проходившие сквозь воду солнечные лучи освещали колодец довольно ярким
зеленоватым светом, а его цилиндрические стенки выделывали со зрением
странные штуки. Сейчас, например, Мышелов, глядя наискосок через стенку
трубы, увидел толстую рыбу в руку длиной, которая плыла вокруг стенки,
время от времени тыкаясь в нее носом. Форма рыбы показалась Мышелову
знакомой, но он так и не смог сразу определить ее породу. Затем, немного
повернув голову в сторону и глядя на ту же рыбу уже через толщу воды, он
увидел, что она длиннее его самого раза в три: это была акула. Поежившись,
Мышелов сказал себе, что искривленные стенки колодца действуют в данном
случае как уменьшающее оптическое стекло, которым в Ланкмаре пользовались
иногда художники.
Впрочем, Мышелов мог бы в конце концов решить, что вертикальный
туннель в воде - лишь иллюзия, вызванная ярким солнцем и самовнушением, он
мог бы надеть противоснежные очки, заткнуть уши воском, чтобы не слышать
больше сирен, а потом тяпнуть запретного бренди и уснуть - если бы не
кое-какие обстоятельства, удерживающие картину в границах реального. К
бушприту, например, была надежно привязана веревка, спускавшаяся в колодец
и время от времени поскрипывающая под тяжестью висящего на ней груза; из
дыры в воде поднимались клубы черного дыма (из-за них-то Мышелов и
кашлял), и главное - далеко внизу горел факел, пламя которого казалось не
ярче пламени свечи, а рядом с факелом, слегка затененное дымом и
уменьшенное расстоянием, виднелось лицо смотрящего вверх Фафхрда.
Мышелов был склонен принимать на веру реальность всего, во что
ввязывался Фафхрд, особенно когда тот встревал во что-то в чисто
физическом смысле - почти семифутовый Северянин представлял собой слишком
солидный объем материи, чтобы его можно было представить прогуливающимся
рука об руку с фантомами.
События, предшествовавшие таким вполне реальным фактам, как веревка,
дым и болтающийся где-то в колодце Фафхрд, были совсем просты. На рассвете
одномачтовик таинственным образом начал дрейфовать среди углублений в воде
без заметного ветра или течения. Вскоре он ударился носом о край большой
круглой вмятины и тихо соскользнул в свое теперешнее положение, после чего
замер, как будто бушприт судна и дыра были разноименными полюсами магнита.
Затем, не обращая внимания на вытаращенные глаза и стучащие зубы Мышелова,
Фафхрд заглянул в колодец, удовлетворенно хмыкнули, сбросив в дыру
веревку, начал облачаться, явно имея в виду как сражение, так и любовь: он
напомадил стоящие торчком волосы и бороду, умастил благовониями свою
мохнатую грудь и подмышки, надел голубую шелковую тунику, а сверху -
блестящую накидку из меха выдры, а также все ожерелья, браслеты и застежки
накладного серебра и кольцо, после этого прицепил к поясу меч и топор и
обулся в подбитые шипами башмаки. Затем от камбузного очага он запалил
длинный тонкий факел из смолистого соснового дерева и, невзирая на
возгласы озабоченного Мышелова и даже попытки схватить его за одежду,
выполз на бушприт и полез в колодец, зажав факел между большим и
указательным пальцами правой руки, а остальными пальцами той же руки и
всей левой ладонью перехватывая веревку. Только после этого он подал
голос: крикнул Мышелову готовиться и лезть следом, если у него, то есть
Мышелова, кровь хоть немного горячее, чем у ящерицы.
Приготовления Мышелова свелись к тому, что он разделся почти догола -
ему пришло в голову, что он должен будет нырять за Фафхрдом, когда дыра
осознает, что ее не может быть, и будет затоплена водой, - и принес на бак
свой меч Скальпель и кинжал Кошачий Коготь, завернутые в промасленную
тюленью кожу, на случай, если придется обороняться от акул. После этого
он, как мы видели, растянулся вдоль бушприта и стал наблюдать за медленным
спуском Фафхрда, целиком отдавшись волшебному зрелищу.
В конце концов он свесил голову и тихонько крикнул в дыру:
- Фафхрд, ты уже на дне?
По стенам колодца забегали вверх и вниз круги, и Мышелов нахмурился.
- Что ты сказал?
Зычный голос Фафхрда, усиленный трубой, вылетел наружу, словно
снаряд, и чуть не сшиб Мышелова с бушприта. Но, что было еще ужаснее, крик
Фафхрда вызвал такие крупные кольцевые волны на стенках колодца, что
диаметр его сузился фута на два, в лицо Мышелову брызнул фонтан водяных
капель, а кромка углубления кольцом выдвинулась вверх, словно море в этом
месте обладало упругостью, после чего снова вдавилась назад.
В гримасе ужаса Мышелов зажмурился, но когда открыл глаза, дыра была
еще на месте, а громадные кольцевые вздутия уже уменьшились.
Лишь чуть громче, чем в первый раз, но зато гораздо более
выразительно, Мышелов крикнул в трубу:
- Фафхрд, больше так не делай!
- Чего?
На сей раз Мышелов был готов ко всему, но все равно наблюдал не без
ужаса за громадными кольцевыми вздутиями, с быстротой стрелы бегающими
вверх и вниз по трубе и напоминавшими перистальтику кишки зеленого цвета.
Он твердо решил больше Фафхрда не окликать, но в этот миг тот заговорил
голосом более приемлемой громкости - кольца на стенках были не толще
человеческой руки.
- Спускайся, Мышелов! Это очень просто! Веревка не доходит до дна
всего на шесть футов!
- Не прыгай, Фафхрд! - тут же отозвался Мышелов. - Поднимайся назад!
- Да я уже! Спрыгнул, я хочу сказать. Я на дне. Ой, Мышелов!..
В последнем восклицании Фафхрда было столько трепета и восхищения,
что Мышелов тут же поинтересовался:
- Что, Фафхрд? Что там такое?
- Это чудесно, удивительно, потрясающе! - прозвучал ответ снизу, но
на сей раз очень приглушенно, как будто Фафхрд внезапно зашел за угол.
- Да что там, Фафхрд? - снова спросил Мышелов, и по стенкам трубы
забегали кольца. - Не уходи далеко. Рассказывай: что ты там нашел?
- Все что угодно! - уже несколько громче прозвучал ответ.
- А девушки? - поинтересовался Мышелов.
- Да тут целый мир!
Мышелов вздохнул. Он понял: наступил тот миг - как это бывало всегда,
- когда внешние обстоятельства и внутренний голос вынуждали его к
действию, когда любопытство и чары перевешивали осторожность, когда
соблазн что-то увидеть и во что-то ввязаться цеплял его так сильно, что
приходилось ему поддаться, чтобы не потерять самоуважение.
К тому же Мышелов из опыта знал, что теперь вытащить этого
надушенного и вооруженного варвара из затруднительного положения он может
только лично.
Поэтому Мышелов вскочил, прицепил к поясу свое обернутое тюленьей
кожей оружие, привесил рядом свернутую в кольца веревку с узлами и удавкой
на конце, проверил, плотно ли задраены судовые люки и не грозит ли пожаром
огонь в камбузном очаге, после чего, наскоро отбарабанив молитву
ланкмарским богам, залез на бушприт и начал спускаться в зеленоватый
колодец.
Там было прохладно, пахло рыбой, дымом и помадой Фафхрда. Едва начав
спуск, Мышелов с удивлением обнаружил, что главная забота у него теперь
одна: как бы не коснуться блестящих стенок колодца. У него было ощущение,
что стоит ему лишь слегка дотронуться до стенки, как волшебная водяная
пленка прорвется и вода поглотит его - точно так же, как плавающая в тазу
с водой смазанная маслом иголка тонет, если проткнуть поддерживающий ее
тонкий поверхностный слой. Он спускался, быстро перебирая веревку руками,
и молился, чтобы не началась качка и чтобы он мог с ней справиться, если
волна все же поднимется. Ему пришло в голову, что нужно было попросить
Фафхрда закрепить веревку внизу и, главное, предупредить его, чтобы он
помолчал, пока Мышелов спускается, - мысль о том, что его могут раздавить
эти кошмарные водяные кольца, была просто невыносимой. Но теперь слишком
поздно: скажи он хоть слово, как Северянин тут же завопит в ответ во всю
глотку.
Итак, разобравшись с первыми страхами, но отнюдь их не отбросив,
Мышелов занялся осмотром того, что его окружало. Светящийся зеленоватый
мир вовсе не был просто изумрудной пустотой, как ему показалось вначале.
Там текла жизнь, хотя и не слишком разнообразная тонкие иззубренные ленты
бурых водорослей, полупрозрачные медузы с опаловой бахромой, маленькие
черные скаты, похожие на летучих мышей, сновавшие туда и сюда крошечные
серебристые рыбки с острыми спинными плавниками - некоторые из них,
собравшись в небольшой голубовато-желтый пестрый косяк, лениво плавали над
отбросами, выкинутыми утром с "Черного казначея", которые Мышелов
распознал по громадному беловатому мослу, - так его обглодал Фафхрд,
прежде чем швырнуть за борт.
Взглянув вверх, Мышелов чуть не вскрикнул от ужаса. Темный,
облепленный воздушными пузырьками корпус одномачтовика висел раз в семь
дальше, чем должен был находиться по мнению Мышелова, который отсчитывал
преодоленное расстояние с помощью узлов на веревке. Однако взглянув прямо
вдоль колодца, Мышелов увидел, что голубой кружок неба имеет вполне
нормальные размеры, а пересекающий его бушприт успокоительно толст.
Одномачтовик уменьшили искривленные стенки колодца - как несколько раньше
акулу. И все же иллюзия была весьма причудливой и зловещей.
Мышелов продолжал быстро спускаться, и круг над его головой
становился все меньше и меньше, все синее и синее: сначала он выглядел,
как кобальтовая тарелка, потом - как блюдце цвета павлиньего пера, и,
наконец, - как нелепая ультрамариновая монетка, которой заканчивались
труба и веревка и в которой, как показалось Мышелову, блеснула звезда. Он
поспешно послал ей несколько воздушных поцелуев и тут же подумал, что они
очень напоминают последние пузыри утопающего. В колодце стало темнее.
Цвета вокруг померкли: бурые водоросли превратились в серые, на рыбках
больше не было заметно желтых пятнышек, а руки Мышелова стали синими,
словно у трупа. Он уже начал смутно различать морское дно, которое сквозь
стенки колодца казалось таким же неожиданно далеким, как и корпус судна
вверху; прямо внизу оно было застлано какой-то дымкой, и только очень
далеко Мышелов угадывал торчащие скалы и длинные песчаные гребни.
У него заныли руки и плечи. Ладони стало саднить. Чудовищных размеров
морской окунь подплыл к стенке колодца и кругами двинулся вслед за
Мышеловом. Тот грозно на него посмотрел, и окунь, перевернувшись набок,
отворил невероятно громадную пасть. Мышелов увидел острые как бритва зубы
и понял, что перед ним акула, которую он видел раньше, или другая,
уменьшенная изогнутой поверхностью стенки. Внезапно щелкнули зубы, причем
частично внутри трубы, прямо у его бока. Но водяная оболочка не лопнула,
хотя у Мышелова создалось странное впечатление, что после укуса немного
воды все же проникло в колодец. Акула отплыла немного и продолжала кружить
невдалеке; от дальнейших грозных взглядов Мышелов удержался.
Между тем рыбный запах стал сильнее, а дым гуще: Мышелов не мог
удержаться от кашля, и по трубе снова вверх и вниз забегали кольца.
Мышелов подавил готовое вырваться проклятие и вдруг почувствовал ногами,
что веревка кончилась. Отцепив от пояса припасенный моток веревки, он
спустился вниз еще на три узла, затянул удавку на втором снизу и продолжил
спуск.
Через пять перехватов руками его ноги погрузились в холодную жижу. Он
с облегчением разжал руки и, двигая онемевшими пальцами, тихо, но сердито
окликнул Фафхрда. Потом принялся оглядываться по сторонам.
Мышелов стоял посередине просторного, но низкого воздушного шатра,
полом которому служил мягкий морской ил, доходивший ему до щиколоток, а
потолком - отливающая свинцовым блеском нижняя поверхность воды, но не
гладкая, а вся складчатая, кое-где грозно выпучившаяся вниз. У основания
колодца шатер имел в высоту футов десять. Его диаметр был по крайней мере
раз в двадцать больше, однако как далеко находились границы, было трудно
судить по нескольким причинам: потолок был слишком уж неровный, по краям
расстояние между полом и потолком составляло всего несколько дюймов, и где
они сходились, было неясно; лившееся сверху слабое серое свечение
позволяло рассмотреть предметы, находившиеся не далее двух дюжин футов, и,
наконец, в шатре от факела клубился дым, который змеился у потолка,
собирался в причудливых углублениях и в конце концов медленно вытекал в
колодец.
Что за невидимые столбы поддерживали потолок, Мышелову было так же
непонятно, как и причины, по которым существовал сам колодец.
Морща нос от дыма и сильной рыбной вони, Мышелов обвел сердитым
взглядом шатер и в конце концов узрел тусклый красноватый свет и в нем -
черное пятно, которое через несколько мгновений превратилось в Фафхрда.
Чадящее пламя соснового факела, который сгорел лишь наполовину, освещало
Северянина, заляпанного до бедер грязью и бережно прижимающего к левому
боку согнутую руку с горстью чего-то мокрого и блестящего. Он над чем-то
склонился, и крыша над его головой выпятилась вниз.
- Пустая ты башка! - приветствовал его Мышелов. - Выброси этот факел,
пока мы не задохнулись! Без него будет видно даже лучше. Ну и дубина: дым
же скоро выест тебе глаза, а света от факела - чуть!
Мышелов видел лишь один нормальный способ потушить факел - сунуть его
в мокрый ил под ногами, однако Фафхрд, рассеянной улыбкой признав правоту
Мышелова, рассудил иначе. Не обратив внимания на тревожный возглас
приятеля, он ткнул горящей палкой прямо в водяную крышу шатра.
Послышалось громкое шипение, вниз брызнула струя пара, и на миг
Мышелову показалось, что самые худшие его опасения сбылись, поскольку из
места, куда угодил фа...
