Фриц Лейбер. Мечи в тумане
страница №2
...лагаю, что это возможность сочинять стихи и пищать их влицо всяким идиотам. Так вот, как бы там ни было, ты должен делать это
здесь, у Болотной заставы, потому что единственная в мире вещь, которая
располагается не у Болотной заставы, - это деньги, а ты утверждаешь - вот
осел! - что они тебе не нужны. Вот что я тебе скажу: если ты позволишь
Бвадресу продвинуться в сторону цитадели хотя бы на бросок камня, вам
придется брать и деньги, хотите вы этого или нет, и вы с Бвадресом будете
вынуждены что-то на них покупать - тоже невольно, независимо от того, как
крепко вы завяжете свои кошельки и как плотно заткнете уши, чтобы не
слышать криков уличных торговцев. И в результате вы с Бвадресом получите
за свои деньги лишь головную боль.
Фафхрд только пробурчал что-то в ответ, с таким же успехом он мог
просто пожать плечами. Он напряженно, чуть ли не до косоглазия, смотрел
мимо своей кустистой бороды вниз, на какой-то предмет, который энергично и
вместе с тем осторожно вертел в своих длинных пальцах, но Мышелов никак не
мог разглядеть, что же это было.
- Кстати, как ведет себя твой старый олух с тех пор, как он стал
регулярно питаться? - продолжал Мышелов и подошел чуть ближе, пытаясь
разглядеть предмет, который вертел в руках Северянин. - Все еще такой же
упрямый, а? Все еще хочет добраться с Иссеком до цитадели? Все еще такой
же неразумный в... в делах?
- Бвадрес - хороший человек, - спокойно ответил Фафхрд.
- Я все больше и больше склоняюсь к тому, что в этом-то и беда, -
едко и раздраженно заметил Мышелов. - Но послушай, Фафхрд, тебе вовсе не
обязательно пытаться изменить образ мыслей Бвадреса - я сомневаюсь, что
даже Шильба и Нинг, действуя заодно, смогли бы совершить революцию столь
глобального размаха. Ты можешь сам сделать все, что нужно. Сделай свою
поэзию несколько более трагичной, прибавь немного пораженчества в символ
веры Иссека - думаю, ты сам уже утомился от столь нелепого сочетания
северного стоицизма с южным мазохизмом. Для истинного художника плохих тем
не существует. Или еще проще: в удачную ночь не двигай вперед алтарь
Иссека, даже перемести его чуть назад! При большом скоплении народа
Бвадрес так возбуждается, что даже не заметит, в какую сторону вы идете.
Вы можете двигаться, как лягушка в колодце. А лучше всего научись утаивать
часть добычи, прежде чем передать выручку Бвадресу. Я за один вечер могу
показать тебе нужные трюки, хотя с твоими громадными лапищами, в которых
ты можешь спрятать что угодно, тебе никакие трюки не нужны.
- Нет, - сказал Фафхрд.
- Как хочешь, - очень легко, хотя и не без чувства, согласился
Мышелов. - Желаешь иметь неприятности - твое дело, ищешь смерти -
пожалуйста!.. Да что ты там все теребишь, Фафхрд? Погоди, дубина, да не
отдавай, только покажи. Милостивая Черная Тога - это еще что такое?
Не поднимая взгляда и не меняя позы, Фафхрд раскрыл ладони, словно
хотел показать Мышелову пойманную бабочку или жука - и вещь, которую он
держал в руках, на первый взгляд действительно показалась Мышелову похожей
на редкого жука с золотистым панцирем.
- Это приношение Иссеку, - пробубнил Фафхрд. - Приношение, сделанное
прошлой ночью благочестивой дамой, чей дух обручился с божеством.
- Ага, а она сама с половиной ланкмарской золотой молодежи, -
прошипел Мышелов. - Я всегда узнаю один из двойных спиральных браслетов
Леснии. Кстати, говорят, что их подарили ей илтхмарские близнецы-герцоги.
Как тебе удалось заполучить его? Подожди, не отвечай... А, знаю, ты читал
ей стихи. Фафхрд, дела обстоят гораздо хуже, чем я думал. Если Пульг
узнает, что вы уже получаете золото... - Мышелов осекся. - Господи, но что
ты с ним сделал?
- Согнул таким образом, что получилось изображение священного
кувшина, - ответил Фафхрд, наклонив голову чуть ниже, раскрыв ладони чуть
шире и поднеся их чуть ближе к Мышелову.
- Да уж вижу, - снова прошипел тот. Браслет из мягкого золота был
скручен в очень изящный странный узел. - Сделано, надо сказать, неплохо.
Никак не возьму в толк, Фафхрд, как тебе удалось сохранить такое чутье к
пластичным формам, когда ты уже полгода спишь, не обнимая их? Видимо, дело
тут в контрасте. Помолчи-ка минутку, у меня возникла одна мысль. И,
клянусь Черной Ключицей, преизрядная! Фафхрд, ты должен отдать мне эту
безделушку, а я подарю ее Пульгу. Нет, ты выслушай меня, а потом подумай
как следует! Не потому, что она золотая, не в качестве взятки или первой
дани, этого я от тебя и Бвадреса не требую, а просто на память, как
сувенир. Фафхрд, за последнее время я немного узнал Пульга и обнаружил в
нем необычную сентиментальную слабину - он любит получать небольшие
подарки, своеобразные трофеи от своих... э-э... клиентов, как мы иногда их
называем. Причем эти вещицы непременно должны быть связаны с
соответствующим божеством - всякие там чаши, кадильницы, мощи в серебряной
филиграни, украшенные камнями амулеты, в общем, все такое. Он любит
сидеть, смотреть на ломящиеся от них полки и мечтать. Порой мне кажется,
что старик, сам того не ведая, становится святошей. Если я принесу ему эту
побрякушку, он - уверяю тебя! - проникнется к Иссеку почтением и велит мне
быть с Бвадресом поласковее. И не исключено, что вопрос об отступных
деньгах не будет подниматься еще... еще по крайней мере квартала три.
- Нет, - сказал Фафхрд.
- Значит, так тому и быть, друг мой... Пойдем, милочка, я угощу тебя
бифштексом. - Последняя фраза, произнесенная обычным голосом, была
обращена к маленькой попрошайке, которая по привычке отреагировала на нее
полным пугливой неги взглядом. - Причем вовсе не рыбным, котеночек. А тебе
известно, что бифштексы бывают не только из рыбы? Брось эту монетку своей
матери, милочка, и пойдем. Палатка с бифштексами в четырех кварталах
отсюда. Нет, паланкин мы брать не будем, тебе нужно немного поразмяться.
Прощай, охотник за смертью!
Несмотря на то что в последних словах явственно прозвучало: "Я умываю
руки", Мышелов как мог старался отдалить грозную ночь расплаты, изобретая
для громил Пульга более срочные задания и заявляя, что тот или другой знак
не позволяет немедленно послать Бвадресу счет - вместе с розовой жилкой
сентиментальности у Пульга недавно появилась и серая жилка суеверности.
Разумеется, никаких непреодолимых трудностей не было бы вовсе,
обладай Бвадрес хоть в малой степени чувством реальности в денежных делах,
- чувством, которого в случае серьезных неурядиц оказываются не лишены
даже самые жирные и алчные священнослужители, равно как самые истощенные и
не от мира сего люди святой жизни. Но Бвадрес был упрям - как мы уже
намекали, это были отголоски, и весьма неудобные, его маразма, с которым в
принципе он вроде бы расстался. Ни одного, даже самого ржавого железного
тика (самая мелкая ланкмарская монета) вымогатели не получат - таков был
девиз Бвадреса. В довершение всех зол, если такое вообще возможно, он не
желал тратить деньги даже на то, чтобы взять напрокат для Иссека
какую-нибудь мебель непригляднее или арендовать приличное место для храма,
что было практически обязательным для всех культов, добравшихся до
центрального отрезка улицы Богов. Вместо этого он не переставая твердил,
что каждый собранный тик, каждый бронзовый агол, каждый серебряный
смердук, каждый золотой рильк - да что там? - даже каждый глюльдич (алмаз,
вплавленный в янтарь) будут отложены, дабы впоследствии купить на них
самый роскошный храм подле цитадели, а именно храм Аарта Невидимого и
Всеслышащего, считавшегося в Ланкмаре одним из самых древних и
могущественных богов.
Естественно, что столь безумный вызов, брошенный во всеуслышание, еще
более увеличил популярность Иссека и привлек в число его почитателей новые
толпы, которые приходили, во всяком случае в первый раз, из чистого
любопытства. Ставки пари относительно того, как далеко и как скоро
продвинется Иссек по улице Богов (такие пари были для Ланкмара делом
привычным), начали прыгать то вверх, то вниз, поскольку вопрос этот был не
по зубам практичным, но довольно ограниченным букмекерам. Бвадрес ложился
спать в сточной канаве, прижав к груди казну Иссека (сперва это был старый
мешочек из-под чеснока, который вскоре уступил место пузатому бочонку с
прорезью для монет), Фафхрд сворачивался в клубок рядом с ним. Спали они
по очереди: один хоть и отдыхал, но держал ухо востро.
Был момент, когда Мышелов чуть было не решил перерезать Бвадресу
глотку, сочтя это единственным решением создавшейся дилеммы. Но он быстро
сообразил, что это будет и непростительным преступлением против своего
нового ремесла - повредит делу, и ему придется навсегда распрощаться с
Пульгом и прочими вымогателями, если на него падет хоть тень подозрения. В
случае необходимости с Бвадресом могут обойтись грубо, даже помучить
немного, но все равно с ним будут обращаться, как с курочкой, несущей
золотые яички. К тому же у Мышелова было предчувствие, что если даже
Бвадреса уберут с дороги, Иссека это не остановит. Не остановит, пока у
Иссека есть Фафхрд.
Предпринять первые решительные шаги Мышелову пришлось очень скоро -
когда он со всей отчетливостью понял, что если он сам не наложит на
Бвадреса руку от имени Пульга, то это сделает кто-нибудь другой из
вымогателей, в частности некий Башарат. Как рэкетир номер один по религии
в Ланкмаре, Пульг, понятно, имел право первым снять сливки, но, если он
станет откладывать дело в долгий ящик (не важно, из-за дурных
предзнаменований ли или внимая доводам, что жертва должна созреть), тогда
Бвадрес станет жертвой другого вымогателя, скорее всего, того же Башарата,
главного соперника Пульга.
Поэтому вышло так, как это зачастую происходит, что все усилия
Мышелова отдалить наступление роковой ночи сделали ее лишь более мрачной и
бурной, когда она наконец настала.
Канун решающих событий был ознаменован последним предупреждением,
посланным Башаратом Пульгу, и Мышелов, который все надеялся, что в
последний момент его осенит какая-нибудь удачная идея, и так и не
дождавшись таковой, нашел выход, расцененный кое-кем как простая трусость.
Подучив маленькую нищенку, названную им Черной Лилией, а также кое-кого из
других своих креатур, он распустил слух, что казначей храма Аарта
собирается удрать на нанятом им черном одномачтовике за Внутреннее море,
прихватив с собой всю наличность и ценные предметы из храма, включая
инкрустированные черным жемчугом алтарные украшения, дар супруги
светлейшего сюзерена, с которых Пульг еще не получил положенный процент.
Он рассчитал время таким образом, чтобы слух этот вернулся к нему по не
вызывающим ни малейших подозрений каналам сразу после того, как он вместе
с четырьмя вооруженными головорезами отправится к Иссеку Кувшинному.
К слову следует отметить, что казначей Аарта действительно попал в
финансовые затруднения и действительно нанял черный одномачтовик. Это
доказывает не только то, что для своих фальшивок Мышелов пользовался
вполне доброкачественным материалом, но и то, что по меркам
землевладельцев и банкиров Бвадрес сделал вполне солидный выбор, когда
подыскивал храм для Иссека - то ли случайно, то ли благодаря какой-то
странной сметке, уживавшейся у него со старческим упрямством.
Мышелов не смог взять с собой весь свой экспедиционный корпус,
поскольку Бвадреса следовало спасти от Башарата. Однако он мог разделить
его, зная почти наверняка, что Пульг сочтет выбранную им стратегию
наилучшей. Троих своих громил он отправил к Бвадресу с твердым
наставлением призвать его к ответу, а сам с минимальной охраной бросился
на перехват казначея, якобы ударившегося в бега с несметными сокровищами.
Конечно, Мышелов мог и сам отправиться на вразумление Бвадреса,
однако в этом случае ему пришлось бы лично одолеть Фафхрда, а может, и
потерпеть от него поражение, и хотя Мышелов собирался сделать для друга
все возможное, он тем не менее хотел сделать чуть больше (как ему
казалось) для собственной безопасности.
Кое-кто - об этом мы уже говорили - может подумать, что, сложив таким
образом с себя ответственность, Мышелов бросал своего приятеля на съедение
волкам. Но не следует забывать, что Мышелов неплохо знал Фафхрда.
Трое громил, которые не знали Фафхрда (потому-то Мышелов именно их и
отобрал), очень обрадовались такому повороту событий. Самостоятельное
задание всегда означало шанс показать себя с наилучшей стороны, а
следовательно, быть может, и выдвинуться. Они дождались ближайшего
перерыва между службами, когда началась неизбежная толчея. Один из них, с
небольшим топориком за поясом, направился прямо к Бвадресу, стоявшему
перед бочонком, который святой человек использовал в качестве алтаря и
прикрыл с этой целью священным мешком из-под чеснока. Другой вытащил меч и
принялся угрожать им Фафхрду, держась, впрочем, на разумном расстоянии от
гиганта и пристально за ним наблюдая. Третий, действуя в развязной манере
содержателя публичного дома, начал громогласно увещевать толпу, не спуская
с нее внимательного взгляда. Жители Ланкмара настолько привержены
традициям, что невозможно даже представить, чтобы они вмешались в столь
законные действия, как вымогательство, причем производимое вымогателем
номер один, - вмешались, даже желая защитить любимейшего
священнослужителя, однако всегда можно наткнуться на какого-нибудь
иностранца или сумасшедшего, хотя в Ланкмаре даже сумасшедшие обычно чтут
традиции.
Самого критического момента никто не увидел: глаза прихожан были
прикованы к первому молодчику, который, слегка придушив Бвадреса одной
рукой, указывал зажатым в другой руке топором на бочонок. Раздался
какой-то лязг, и вслед за ним последовал удивленный возглас. Второй
громила, бросившийся было на Фафхрда, выронил меч и тряс рукой, словно
сильно ударил ее обо что-то. Фафхрд неторопливо поднял его за
оттопырившуюся на спине куртку, двумя гигантскими шагами подошел к первому
головорезу и, выбив у него из руки топор, поднял в воздух точно таким же
манером.
Зрелище было внушительное: рослый длиннобородый служка с ввалившимися
щеками, одетый в длинную власяницу из некрашеной верблюжьей шерсти
(недавний подарок некоей почитательницы), стоял на широко расставленных,
чуть согнутых в коленях ногах и держал в каждой руке по корчащемуся
молодчику.
Но при всей своей внушительности поза Северянина оказалась как нельзя
более удачной для третьего громилы, который, мгновенно обнажив меч и с
улыбкой по-циркачески сделав публика ручкой, нанес удар прямо в вершину
тупого угла, образованного ногами Фафхрда.
От такого коварства толпа вздрогнула и завизжала.
Послышался приглушенный стук. Третий молодчик тоже выронил из руки
меч. Не меняя позиции, Фафхрд с гулким звоном стукнул своих громил лбами.
Затем, двигаясь все так же размеренно, он развел руки и швырнул обоих
потерявших сознание молодчиков прямо в толпу. После этого сделал
неторопливый шаг вперед, поднял третьего головореза за промежность и
загривок и тоже закинул его в толпу, но уже гораздо дальше, так что тот
рухнул на головы двух приспешников Башарата, с большим интересом
наблюдавших за происходящим.
После абсолютного молчания, длившегося три удара сердца, разразился
шквал оваций. Да, ланкмарцы были привержены традициям и считали вполне
естественным, что вымогатели вымогают, однако решили, что делать чудеса -
вполне в характере странного служки, а порукоплескать хорошему
представлению они всегда были рады.
Бвадрес, потирая горло и дыша еще с некоторым трудом, радостно
улыбнулся, и, когда Фафхрд наконец ответил на овацию, сев на булыжники,
скрестив ноги и наклонив голову, старый жрец немедленно начал очередную
проповедь и еще более наэлектризовал публику, несколько раз намекнув, что
Иссек готовится низойти с небесных высот в Ланкмар. Удачную расправу его
последователя с тремя злодеями Бвадрес приписал тому, что Иссек вдохнул в
Северянина свою мощь, как бы предвещая тем самым приближающееся
перевоплощение божества.
Самым значительным последствием победы голубей над ястребами явилось
небольшое совещание в заднем помещении "Серебряного Угря", где Пульг
сперва горячо похвалил, а потом жестоко отчитал Серого Мышелова.
Похвалил он Мышелова за то, что тому удалось перехватить казначея
Аарта, который, как выяснилось, действительно взошел было на борт черного
одномачтовика, но не затем, чтобы сбежать из Ланкмара, а всего лишь
намереваясь провести уик-энд на воде с несколькими весьма шумными
товарищами и некоей Айлалой, верховной жрицей богини того же наименования.
Тем не менее он действительно захватил с собой несколько алтарных
украшений, инкрустированных черным жемчугом, - по-видимому, как подарок
верховной жрице, - которые Мышелов и конфисковал, после чего пожелал
святой компании отличного отдыха и самых изысканных наслаждений. Пульг
счел, что добыча Мышелова примерно вдвое превосходит по стоимости
причитающуюся ему долю, и решил, что эта сумма вполне искупает
недобросовестность казначея в части соблюдения сроков платежей.
А отчитал он Мышелова за то, что тот не предупредил трех головорезов
относительно Фафхрда и лично не проинструктировал их, как следует
действовать против Северянина.
- Это твои ребята, сынок, по их работе я сужу о тебе, - заявил Пульг
отечески назидательным тоном. - Раз они споткнулись, значит, по-моему,
виноват ты. Ты хорошо знаешь этого Северянина, сынок, и должен был научить
их всем его трюкам. Главную задачу ты решил превосходно, но оступился на
очень важной детали. Мои заместители должны быть хорошими стратегами, но
при этом обладать и безупречной тактикой.
Мышелов понурил голову.
- Вы же когда-то дружили с Северянином, - продолжал Пульг. Он
облокотился о выщербленный стол и оттопырил нижнюю губу. - Может, ты до
сих пор питаешь к нему слабость - а, сынок?
Мышелов нахмурился, раздул ноздри и медленно покачал головой.
Пульг задумчиво поскреб нос и сказал:
- Итак, мы отправляемся туда завтра вечером. Нужно примерно наказать
Бвадреса, чтобы другим неповадно было. Я предлагаю, чтобы Грилли прежде
всего покалечил Северянина. Убивать его не следует - ведь именно он
зарабатывает деньги. Но если перерезать ему ахилловы сухожилия, он сможет
ползать на руках и коленях и будет даже сильнее привлекать публику. Что ты
об этом думаешь?
На несколько мгновений Мышелов задумчиво прищурил глаза, а потом
отважно бросил:
- Не пойдет. С сожалением должен признать, что в бою этот Северянин
порой откалывает такое, что даже я не всегда мог бы с ним справиться, -
всякие дикие штуки, которых не может предугадать ни один цивилизованный
человек. Конечно, быть может, Грилли его и одолеет - а если нет? Я бы
поставил вот на что - вы можете подумать, что я все еще питаю к парню
слабость, но это моя самая надежная ставка: давайте я на закате напою его.
Вусмерть. Тогда уж он точно нам не помешает.
- А ты уверен, что у тебя получится, сынок? - проворчал Пульг. -
Говорят, он завязал с выпивкой. К тому же парень не отходит от Бвадреса ни
на шаг.
- Ничего, отойдет, я это устрою, - успокоил шефа Мышелов. - И
благодаря этому мы будем уверены, что он сможет и дальше прислуживать
Бвадресу. Кто знает, что может случиться в бою? Хочешь лишь подрезать
человеку поджилки, а в результате втыкаешь ему нож в глотку.
Пульг покачал головой:
- А когда наши сборщики снова придут к нему, он опять ввяжется с ними
в драку? Нельзя же всякий раз поить его. Слишком хлопотно, да и ненадежно.
- А этого делать не придется, - убежденно проговорил Мышелов. - Как
только Бвадрес начнет платить. Северянин от него уйдет.
Пульг снова покачал головой и возразил:
- Это только твои догадки, сынок. Ты парень сметливый, но все равно
это лишь догадки. Я хочу покончить с этим раз и навсегда, чтоб другим
неповадно было. Не забывай, сынок, что завтрашнее представление мы на
самом деле организуем для Башарата. Могу поспорить, он будет там, хотя и в
последнем ряду... Кстати, ты слышал, что Северянин оглоушил двух его
ребят? Мне это понравилось. - Пульг широко улыбнулся и тут же снова стал
серьезным. - Так что сделаем по-моему, лады? Грилли парень надежный.
Мышелов с кислой миной пожал плечами:
- Как скажете. Правда, искалеченные северяне иногда кончают с собой.
Не думаю, что так поступит и наш, хотя и может. Но даже если допустить
такое, то четыре шанса из пяти, что ваш план сработает. Четыре из пяти.
Пульг сердито нахмурился и вперился своими свинячьими покрасневшими
глазками в Мышелова.
- Так ты точно сможешь напоить его, сынок? - наконец проговорил он. -
Пять из пяти?
- Смогу, - заверил Мышелов. Он уже придумал еще с полдюжины доводов в
защиту своего плана, но решил придержать их про запас. Он даже не добавил:
"Шесть из шести", как намеревался. Мышелов быстро набирался ума-разума.
Внезапно Пульг откинулся на спинку стула и рассмеялся, давая понять,
что деловая часть встречи закончена. Ущипнув стоявшую рядом с ним
обнаженную девицу, он приказал:
- Вина! Да не этих сладеньких помоев, что я держу для клиентов, -
разве Зиззи тебя не предупредил? - а настоящего вина, что хранится за
зеленым идолом. Давай-ка, сынок, пропустим по кубку, а потом ты расскажешь
мне немного об этом Иссеке. Он мне любопытен. Мне все они любопытны. - Он
махнул рукой в сторону стоявшего у края стола резного походного сундука,
на полках которого поблескивало множество религиозных сувениров. Потом
нахмурился, но совсем не так, как в первый раз. - В мире есть много вещей,
которых мы не можем постигнуть, - сентенциозно заявил он. - Ты знаешь это,
сынок? - Великий человек покачал головой, и тоже не так, как раньше. Он
быстро впадал в метафизическое настроение. - Иногда я просто удивляюсь. Мы
с тобой, сынок, знаем, что это все, - он снова махнул рукой в сторону
сундука, - игрушки. Но чувства, которые питает к ним человек... они ведь
подлинные, а? И бывают порой очень странные. Какие-то из них понять
нетрудно - мальчишка дрожит при виде призрака, остолопы таращат зенки на
богослужение в надежде увидеть немножко крови или голого тела - это все
ясно, странно другое. Священники мелют чушь, народ стонет и молится - и
тут вдруг появляется на свет что-то. Я, увы, не знаю, что это такое, но
все равно странно. - Он покачал головой. - Тут удивится кто угодно.
Словом, пей вино, сынок, - а ты, девка, не забывай ему подливать - и
расскажи мне об Иссеке. Мне все они любопытны, но сейчас я хочу послушать
про него.
Пульг ни словом не обмолвился о том, что в течение двух последних
месяцев он пять ночей в неделю наблюдал за служением Иссеку из-за
занавешенных окон темных комнат в разных домах по улице Богов. И этого не
знал о Пульге даже Мышелов.
И вот, когда молочно-розовая заря поднялась из черных и вонючих
болот, Мышелов отправился к Фафхрду. Бвадрес все еще храпел в канаве,
обнимая бочонок с казной Иссеки, но варвар уже проснулся: сидя на обочине,
он скреб заросший подбородок. В почтительном отдалении стояло несколько
ребятишек - и все.
- Это тот, которого не могут заколоть и порезать? - услышал Мышелов
шепот одного из мальчишек.
- Ага, - ответил другой.
- Вот бы зайти ему за спину и кольнуть булавкой!
- Было б здорово!
- Наверно, у него железная кожа, - предположила крошечная
большеглазая девчушка.
Чуть было не прыснув со смеху, Мышелов погладил ее по головке и,
подойдя к Фафхрду и скривившись на застрявшие между булыжниками отбросы, с
брезгливым видом присел на корточки. Он сделал это без труда, хотя колени
уже подпирали порядочное брюшко.
Затем, сразу взяв быка за рога, он заговорил, но так, чтобы не
услышали дети:
- Одни говорят, что сила Иссека в любви, другие - в честности, третьи
- в отваге, четвертые - в мерзком ханжестве. По-моему, я один знаю
правильный ответ. Если я прав, ты выпьешь со мной вина. Если нет, я
разденусь до набедренной повязки, объявлю Иссека своим богом и повелителем
и стану прислужником служки. Идет?
Фафхрд внимательно посмотрел на него и ответил:
- Идет.
Вытянув руку, Мышелов дважды постучал костяшками пальцев по телу
Фафхрда сквозь грязную верблюжью шерсть - раз по груди и раз между ногами.
Оба раза при этом послышался чуть металлический стук.
- Мингольский панцирь и паховая раковина из Горча, - объявил Мышелов.
- И то и другое обшито толстой тканью, чтоб не звенело. В этом и
заключается сила и неуязвимость Иссека. Полгода назад они на тебя не
налезли бы.
Фафхрд смущенно молчал. Потом широко улыбнулся и сказал:
- Твоя взяла. Когда мне платить?
- Сегодня днем, - шепнул Мышелов, - когда Бвадрес поест и ляжет
вздремнуть.
Чуть хмыкнув, он встал и пошел прочь, осторожно ступая с булыжника на
булыжник.
Вскоре улица Богов зашевелилась, и Фафхрда понемногу стали окружать
зеваки, однако день в Ланкмаре выдался очень жаркий. К середине дня улица
опустела, даже детишки забрались в тень. Бвадрес дважды прочел с Фафхрдом
литанию, потом попросил поесть, прикоснувшись ладонью к губам, - в обычаях
этого страстотерпца было принимать пищу именно в эту неудобную пору дня, а
не прохладным вечером.
Фафхрд ушел и вскоре вернулся с большой миской тушеной рыбы. При виде
такого количества пищи, Бвадрес вытаращил глаза, однако умял всю миску,
рыгнул, попенял немного Фафхрду и улегся в обнимку с бочонком. Через
несколько секунд на улице уже раздавался его храп.
Из арки позади них послышался тихий свист. Фафхрд встал и не спеша
прошел под галерею. Схватив Северянина за руку, Мышелов потащил его в одну
из нескольких занавешенных дверей.
- Пот с тебя льет рекой, друг мой, - мягко заметил он. - Скажи, ты
носишь на себе это железо из осторожности или же это нечто вроде
металлической власяницы?
Ничего не ответив, Фафхрд уставился на отодвинутую Мышеловом
занавеску.
- Мне тут не нравится, - заявил он. - Это ведь дом свиданий. Меня
могут увидеть, и что тогда подумают люди с грязными мыслями?
- А, семь бед - один ответ, - легкомысленно отозвался Мышелов. - К
тому же пока тебя никто не видел. Входи скорее.
Фафхрд подчинился. Тяжелые шторы запахнулись за ними; теперь в
комнату проникал свет лишь из окошка в потолке. Фафхрд вперился в
полутьму, и Мышелов успокоил его:
- Я снял комнату на весь вечер. Она совсем близко от места, где ты
обычно сидишь, мы здесь одни, никто ничего не узнает. Чего тебе еще?
- Пожалуй, ты прав, - неохотно согласился Фафхрд. - Но зря ты платил
такие деньги. Понимаешь, малыш, я могу выпить с тобой только по одной. Ты
в некотором смысле обманул меня, но я заплачу. Но только один кубок вина,
малыш. Мы друзья, но наши пути разошлись. Так что только один кубок. В
крайнем случае - два.
- Ну естественно, - промурлыкал Мышелов.
Глаза Фафхрда начали постепенно привыкать к полутьме, и он стал
различать окружающие предметы. В комнате была еще одна дверь (тоже
зашторенная), узкая кровать, таз, низкий стол, стул, а рядом с ним на полу
несколько пузатых штуковин с короткими горлышками и большими ручками.
Фафхрд пересчитал их, и его лицо снова расплылось в ухмылке.
- Семь бед, ты сказал, - мягко проворковал он своим прежним басом, не
сводя глаз с каменных бутылей с вином. - Но я вижу здесь только четыре
"беды", Мышелов.
- Ну естественно, - повторил тот.
К тому времени, как принесенная Мышеловом свеча уже стояла в
небольшой лужице, Фафхрд осушал третью "беду". Перевернув кувшин над
головой и дождавшись, пока ему в рот упадет последняя капля, он легко
отшвырнул его в сторону, словно набитый пером мяч. Когда по полу во все
стороны полетели каменные осколки, Фафхрд, не вставая с кровати, низко
нагнулся, метя бородой пол, взял обеими руками четвертую "беду" и с
преувеличенной осторожностью поставил ее на стол. Затем, взяв нож с
коротким лезвием и придвинув лицо к кувшину так близко, что ему явно стало
грозить косоглазие, он принялся кусочек за кусочком снимать с горлышка
смолу.
Фафхрд больше не был похож на церковного служку, пусть даже
свернувшего с праведного пути. Уговорив первый кувшин, он решил для пущей
непринужденности разоблачиться. Власяница из верблюжьей шерсти полетела в
один угол комнаты, детали обернутой тряпками брони - в другой. Оставшись в
некогда белой набедренной повязке, он стал похож на тощего, обреченного на
гибель берсерка или на короля варваров в бане.
В течение некоторого времени из окошка в крыше в комнату вообще не
проникал никакой свет. Теперь он снова появился - красноватый отблеск
горевших на улице факелов. Все громче становились вечерние звуки:
визгливый смех, крики разносчиков, призывы к молитве и... скрежещущий
голос Бвадреса, время от времени звавшего Фафхрда. Однако вскоре он
перестал звать своего служку.
Фафхрд так долго и трепетно возился со смолой на горлышке, что
Мышелову то и дело приходилось подавлять готовые вырваться возгласы
нетерпения. Однако при этом он улыбался мягкой улыбкой победителя. С места
сдвинулся он лишь однажды - чтобы зажечь новую свечу от догоравшей.
Перемен в освещении Фафхрд, похоже, не замечал. Мышелов подумал, что
теперь его приятель явно видит все в ярком свете винных паров, которые
освещают путь всем добрым выпивохам.
Без какого бы то ни было предупреждения Северянин высоко занес нож и
вонзил его в самую середину пробки.
- Умри, вероломный мингол! - вскричал он и одним поворотом кисти
извлек пробку. - Я стану пить твою кровь!
С этими словами он поднес каменный кувшин к губам.
Вытянув по расчетам Мышелова примерно треть его содержимого, он
внезапно поставил кувшин на стол. Глаза Северянина закатились, по всем его
мышцам прокатилась блаженная конвульсия, и он величественно, словно
громадное подрубленное дерево, рухнул навзничь. Хлипкая кровать угрожающе
затрещала, но выдержала.
Но это был еще не конец. Кустистые брови Фафхрда тревожно сошлись к
переносице, голова чуть приподнялась, и налитые кровью глаза стали
беспокойно осматривать комнату из-под косматых волос.
Наконец взгляд Северянина остановился на последнем кувшине. Он
вытянул мускулистую руку, крепко схватил кувшин за горлышко, поставил его
под кровать, но пальцев так и не разжал. Потом глаза его закрылись, голова
окончательно и бесповоротно упала на кровать, гигант улыбнулся и захрапел.
Мышелов встал и подошел к приятелю. Приподняв Фафхрду веко, он
удовлетворенно кивнул, потом кивнул еще раз, когда пощупал его пульс -
мощный и неторопливый, как прибой на Крайнем море. Тем временем другая
рука Мышелова, действуя с достойными лучшего употребления ловкостью и
артистизмом, извлекла из складок набедренной повязки Северянина блестящий
золотой предмет. Мышелов проворно сунул добычу в потайной карман в подоле
своей серой туники.
За его спиной послышался чей-то кашель.
Он прозвучал настолько нарочито, что Мышелов не подпрыгнул и даже не
замер, а просто медленно, не меняя положения ног, повернулся. Это
волнообразное движение было похоже на на ритуального танца в храме Змеи.
В проеме внутренней двери стоял Пульг: он был одет в полосатый
черно-серебристый маскарадный балахон с капюшоном и держал в руке
усыпанную самоцветами маску. Взгляд его был загадочен.
- Не думал я, сынок, что тебе это удастся, но ты оказался прав, -
ласково проговорил он. - Ты вовремя восстановил свое доброе имя. Эй,
Виггин, Кватч! Эй, Грилли!
Трое головорезов проскользнули за спиной Пульга в комнату; все они
были одеты с той же мрачной живописностью, что и главарь. В отличие от
первых двух кряжей третий был гибок, как куница, и ростом даже ниже
Мышелова, на которого поглядывал с плохо скрываемой злобой и завистью.
Вооружение первых двух состояло из небольших арбалетов и коротких мечей, у
третьего же оружия не было видно вовсе.
- Ты не забыл веревки, Кватч? - продолжал Пульг, указывая на Фафхрда.
- Привяжи-ка мне этого типа к кровати. Особое внимание обрати на его руки.
- Он будет безопаснее, если его не связывать, - начал было Мышелов,
но Пульг осадил его:
- Помолчи, сынок. Это поручение выполняешь ты, но мне хотелось бы
присмотреть за тобой. Да, по ходу дела я буду кое-что менять в твоем
плане. А для тебя это будет неплохой школой. Любой знающий заместитель
должен уметь работать на виду у своего начальника, даже если подчиненные
слышат, как тот его распекает. Назовем это проверкой.
Мышелов был встревожен и озадачен. Он чего-то не понимал в поведении
Пульга. Что-то в нем было не то, как будто в душе шефа вымогателей
происходила тайная борьба. Он был вроде не пьян, однако в его поросячьих
глазках мерцал странный огонек. Словом, в нем чувствовалась какая-то
чудинка.
- Я что, утратил ваше доверие? - резко осведомился Мышелов.
Пульг косо ухмыльнулся и ответил:
- Сынок, мне за тебя стыдно. Верховная жрица Айлала рассказала мне
все о черном одномачтовике: как ты нанял его уже у казначея за разрешение
оставить жемчужную тиару и корсаж и подрядил мингола Урфа отвести судно к
другому причалу. Айлала то ли разозлилась на казначея за то, что он
охладел к ней, то ли испугалась, что он не отдаст ей эти черные
безделушки, и пришла ко мне. А в довершение всего Черная Лилия выложила ту
же самую историю своему любимому Грилли. Ну, что скажешь, сынок?
Скрестив руки на груди и гордо откинув голову назад, Мышелов сказал:
- Но ведь вы сами говорили, что наша доля оказалась вполне
приемлемой. К тому же мы всегда можем нанять другое судно.
Пульг рассмеялся тихим и долгим смехом:
- Не пойми меня превратно, сынок. Мне нравится, когда мои подчиненные
держат под рукой запасной вариант. Я хочу, чтобы они заботились о своем
драгоценном здоровье, но только после того, как они позаботятся о моей
шкуре! Не бери в голову, сынок, я думаю, разберемся. Кватч! Связал ты его,
наконец, или нет?
Два крепыша, привесив арбалеты к поясу, уже заканчивали свою работу.
Грудь, талия и колени Фафхрда были туго примотаны к кровати, кисти рук
подтянуты вверх и накрепко привязаны к изголовью. Северянин продолжал
мирно храпеть, лежа на спине. Он лишь чуть пошевелился и застонал, когда
его руку отрывали от горлышка бутыли, - но и только. Виггин приготовился
было связать ему лодыжки, но Пульг знаком показал, что уже достаточно.
- Грилли! - позвал он. - Давай бритву!
Маленький хищный головорез, казалось, только провел рукой по груди, и
тут же у него в руке засверкало прямоугольное лезвие. Улыбаясь, он
двинулся к обнаженным ногам Фафхрда. Ласково погладив толстенные ахилловы
сухожилия гиганта, он умоляюще взглянул на Пульга.
Тот пристально смотрел на Мышелова.
Мышелов застыл в невыносимом напряжении. Он должен что-то
предпринять! Прикрыв рот ладонью, он зевнул.
Пульг указал на голову Фафхрда и проговорил:
- Грилли, побрей-ка мне его. Сбрей ему бороду и гриву. Пусть голова у
него станет, как яйцо. - Нагнувшись к Мышелову, он вяло, но доверительно
добавил: - Я слышал, будто у них вся сила в бороде. Это верно? Впрочем,
увидим.
Обрезать такому здоровяку все волосы, а потом выбрить его наголо -
дело небыстрое, даже если цирюльник проворен до такой же нечеловеческой
степени, как Грилли, и тусклый мерцающий свет ему не помеха. Поэтому
Мышелов успел оценить ситуацию семнадцатью способами, но ни к чему
определенному так и не пришел. Однако из всех оценок явствовало одно:
нелогичность поведения Пульга. Разбалтывает секреты... обвиняет своего
заместителя в присутствии подчиненных... предлагает идиотскую
"проверку"... одет в нелепый карнавальный костюм... связывает мертвецки
пьяного человека... а теперь еще эти дурацкие суеверия относительно бороды
Фафхрда, - все указывало на то, что у Пульга и впрямь зашел ум за разум и
он действительно выполняет какой-то мрачный ритуал, прикидываясь, что
избрал хитрую, далеко идущую тактику.
Мышелову было ясно одно: когда Пульг скинет с себя наваждение,
очнется от своей одури, он никогда больше не будет доверять людям, которые
при всем этом присутствовали, и в первую очередь Мышелову. Это был
печальный вывод - признать, что купленное такой дорогой ценой спокойствие
не стоит ни гроша, - но он отражал истинное состояние дел, и Мышелов
пришел к нему, хотел он того или нет. Поэтому Мышелов, не переставая
ломать голову, поздравил себя, что хоть и неудачно, но получил в свое
распоряжение черный одномачтовик. Ему и впрямь очень скоро может
понадобиться убежище, а Пульг вряд ли удалось разузнать, где Урф спрятал
судно. Между тем Мышелов понимал, что в любую минуту может ждать
предательства от Пульга и смерти от его сподручных, когда их хозяину
вступит в голову такой бзик. И Мышелов решил: чем меньше у них (в первую
очередь у Грилли) будет возможностей причинить ему или кому-либо другому
вред, тем лучше.
Пульг снова расхохотался:
- Ну прямо как новорожденный младенец! Молодец, Грилли!
Без единого волоска выше тех, что росли у него на груди, Фафхрд
действительно выглядел на удивление юным и гораздо более похожим на
фанатика религиозного учения, какими представляли их люди. Он выглядел бы
даже романтичным и красивым, если бы Грилли в чрезмерном усердии не выбрил
ему и брови, в результате чего голова Фафхрда, оказавшаяся под выбритыми
волосами очень светлокожей, стала напоминать мраморное изваяние,
приставленное к живому телу.
Пульг продолжал кудахтать:
- И ни одного пореза? Да, это добрый знак, Грилли, я тебя люблю!
И это тоже было правдой: несмотря на дьявольскую скорость работы,
Грилли не причинил Фафхрду ни малейшего вреда. По-видимому, человек,
лишенный возможности подрезать поджилки другому человеку, будет считать
любой другой порез для себя оскорблением и даже пятном на своей репутации.
Так, по крайней мере, решил Мышелов.
Глядя на лишенного растительности друга, Мышелов сам чуть было не
рассмеялся. Однако этот порыв - и вместе с ним живейший страх за себя и за
Фафхрда - тут же поглотило ощущение, что во всем этом деле было что-то не
то, и не только по обычным меркам, но и в более глубоком оккультном
смысле. Раздетый и бритый Фафхрд лежит, привязанный к шаткой узкой
кровати... не то, не то, не то! Мышелову снова почудилось, на сей раз
гораздо более явственно, что Пульг, сам того не подозревая, выполняет
какой-то таинственный обряд.
- Тс-с! - подняв палец, зашипел вдруг Пульг.
Мышелов и трое молодчиков покорно прислушались. Привычный шум на
улице стал тише и на миг почти вовсе прекратился. Затем через занавешенную
дверь и залитое красным светом оконце в комнату проник высокий скрипучий
голос Бвадреса, который начал читать большую литанию, и неразборчивый
рокот отвечающей ему толпы.
Пульг похлопал Мышелова по плечу.
- Он уже начал! Пора! - вскричал глава рэкетиров. - Распоряжайся
нами! Посмотрим, сынок, как ты спланировал операцию. Не забывай, что я не
буду спускать с тебя глаз и требую, чтобы ты нанес удар сразу после
проповеди Бвадреса, когда начнется сбор пожертвований. - Он строго
посмотрел на Грилли, Виггина и Кватча. - Слушайтесь моего заместителя!
Исполняйте каждое его приказание, если только я не велю иначе, - строго
предупредил он. - Давай, сынок, поспеши, начинай приказывать!
Мышелова так и подмывало врезать как следует прямо по украшенной
драгоценностями маске Пульга, которую он только что снова надел, - врезать
прямо по носу, а потом бежать сломя голову из этого сумасшедшего дома, где
он должен приказывать по приказу. Однако он не мог оставить Фафхрда -
раздетого, безволосого, связанного, мертвецки пьяного и совершенно
беспомощного. Поэтому Мышелов двинулся к наружной двери и сделал знак
Пульгу с приспешниками следовать за ним. Он почти не удивился - в этих
обстоятельствах было трудно решить, какое поведение считать удивительным,
- что они его послушались.
Мышелов знаком показал Грилли, чтобы тот подержал штору и пропустил
остальных. Обернувшись и глядя через плечо маленького человечка, он
заметил, как Кватч, который уходил последним, нагнулся, чтобы задуть
свечу, и, воспользовавшись этим моментом, прихватил из-под кровати початый
кувшин с вином. И почему-то этот вполне невинный воровской поступок
показался Мышелову с оккультной точки зрения самым нелепым из всех
происшедших до этого мистических несуразиц. Мышелову страстно хотелось
обратиться к какому-нибудь богу, в которого он бы верил, и попросить,
чтобы тот просветил и направил его в этом океане необъяснимых и странных
предчувствий. Но, к сожалению, для Мышелова такого божества не
существовало. Поэтому ему оставалось лишь броситься наудачу в этот
неласковый океан в надежде, что в нужный момент его осенит вдохновение.
Пока Бвадрес скрежетал большую литанию, а толпа тихо отвечала ему,
где надо (при этом очень многие шикали и свистели), Мышелов деятельно
готовил декорации и размещал действующих лиц драмы, содержания которой он
почти не знал. Сумерки были на его стороне - он мог проскользнуть
практически незамеченным от одной кулисы к другой, а лотки примерно
половины ланкмарских торговцев могли послужить, если понадобится, для
оформления сцены.
В процессе подготовки Мышелов настоял на том, чтобы лично проверить
оружие Кватча и Виггина - короткие мечи в ножнах, арбалеты и колчаны с
очень неприятными с виду маленькими стрелами. К тому времени, как большая
литания дошла до своего жалобного финала, сцена была готова, хотя где,
когда и как будет поднят занавес и кто будет зрителями, а кто актерами,
оставалось только гадать.
Как бы там ни было, но сцена выглядела внушительно: длинная улица
Богов, уходящая в обоих направлениях в какой-то кукольный, залитый светом
факелов живописный мир, бегущие по низкому небу облака, полупрозрачные
ленты тумана, тянущегося с Великой Соленой Топи, далекий рокот грома,
блеяние и завывания других жрецов, пронзительный смех женщин и детишек,
зычные выкрики бродячих торговцев и зазывал, запах ладана из храмов,
смешивающийся с маслянистым дымком от жареных закусок на лотках
разносчиков, факельный чад, мускусные и цветочные ароматы разодетых дам.
Аудитория Иссека, значительно расширившаяся за счет людей,
привлеченных рассказами о вчерашних подвигах неистового прислужника и
дикими пророчествами Бвадреса, перегородила всю улицу, оставив с каждой
стороны лишь узкие проходы под аркадами. На вечерней службе присутствовали
все слои ланкмарского общества: тут можно было увидеть неописуемые
лохмотья и мех горностая, босые ноги и усыпанные самоцветами сандалии,
сталь наемников и тросточки философов, лица, разрисованные редчайшей
косметикой, и лица, припудренные лишь пылью, глаза голодные и глаза
пресыщенные, глаза, в которых светилась безумная вера, и глаза, в которых
за скептицизмом скрывался страх.
Отдуваясь после большой литании, Бвадрес стоял напротив дома, где
спал связанный Фафхрд. Его дрожащие руки покоились на бочонке, который был
прикрыт мешком из-под чеснока и служил одновременно алтарем и ящиком для
пожертвований. Почти вплотную к нему располагались самые истовые прихожане
- кто сидел, скрестив ноги, кто на корточках, кто стоял на коленях.
Мышелов поместил Виггина и Кватча подле перевернутой тележки торговца
рыбой, на самой середине улицы. Они передавали друг другу похищенный
Кватчем кувшин с вином, - очевидно, чтобы скрасить свое пребывание на
столь благоуханном посту, однако всякий раз, когда Мышелов замечал, что
они прикладываются к кувшину, его вновь и вновь охватывало ощущение некоей
оккультной несообразности.
Пульг выбрал себе место у низкой арки подле дома, где находился
Фафхрд. Грилли был при нем, а Мышелов, закончив приготовления, присел
неподалеку на корточки. Маска Пульга никому особенно не бросалась в глаза:
в толпе было еще несколько мужчин и женщин в масках - пустые разноцветные
пятна в море лиц.
Море это никак нельзя было назвать спокойным. Многие присутствующие
были немало раздражены отсутствием рослого служки (они-то и шикали и
свистели во время литании). Завсегдатаям тоже не хватало его лютни и
нежных напевов, и они обменивались тревожными вопросами и предположениями.
В конце концов кто-то выкрикнул: "Где служка?", и через несколько
мгновений вся аудитория начала скандировать: "Хотим служку! Хотим служку!"
Но Бвадрес быстро заставил присутствующих замолчать: приставив руку
козырьком ко лбу, он стал вглядываться в верхний конец улицы, словно
увидел там кого-то, а потом внезапно указал туда пальцем, как будто там
появился человек, которого все так звали. Люди принялись вытягивать шеи и
толкаться, пытаясь увидеть, на кого указывает Бвадрес, заодно они
перестали скандировать, - и тут старый жрец приступил к проповеди.
- Я скажу вам, что случилось с моим служкой! - вскричал он. - Его
поглотил Ланкмар. Он пожрал его - этот нечестивый Ланкмар, город пьянства,
распутства и разврата, Ланкмар, город зловонных черных костей!
Последнее кощунственное замечание относилось к истинным богам
Ланкмара (их под страхом смерти нельзя было даже упоминать, хотя простых
богов в Ланкмаре можно было оскорблять сколько угодно) и заставило толпу
потрясенно умолкнуть.
Бвадрес запрокинул лицо и воздел руки к бегущим тучам:
- О Иссек, милосердный и могущественный Иссек, смилуйся над своим
смиренным слугой, который лишился друга и остался один. Был у меня один
служка, твой неутомимый защитник, и того у меня отняли. Ты говорил ему,
Иссек, о своей жизни, посвящал в свои тайны, у него были уши, чтобы
слышать твои речи, и губы, что их петь, но черные дьяволы унесли его! О
Иссек, смилуйся надо мной!
Бвадрес простер руки над толпой и оглядел слушателей.
- Когда Иссек ходил по земле, он был юным богом - юным богом,
говорившим лишь о любви, но его схватили и привязали к пыточной дыбе. Он
принес людям воду мира в священном кувшине, но они разбили его.
Тут Бвадрес весьма пространно и гораздо живее обычного (возможно, он
чувствовал, что должен чем-то восполнить отсутствие своего служки-скальда)
описал житие и, главное, муки и смерть Иссека Кувшинного, так что среди
слушателей не осталось ни одного человека, у кого не встал бы перед
глазами образ Иссека на дыбе (вернее, на нескольких дыбах по очереди) и не
сжалось бы сердце при мысли о страданиях бога.
Женщины и сильные мужчины плакали безо всякого смущения, нищие и
судомойки выли в голос, философы затыкали уши.
Стенания Бвадреса достигли душераздирающего апогея:
- И даже когда, о Иссек, твое бесценное тело оказалось на восьмой
дыбе, когда ты переломанными руками превратил шейный обруч своего мучителя
в изображение кувшина невиданной красоты, ты думал лишь о нас, о святое
дитя. Ты думал лишь о том, чтобы сделать прекрасной жизнь даже самых
страдающих и обезображенных из нас, твоих ничтожных рабов.
И тут Пульг, сделав несколько неверных шагов вперед и ведя за собой
Грилли, опустился коленями на грязные булыжники. Его серебристо-черный
полосатый капюшон откинулся на спину, украшенная самоцветами черная маска
упала с лица, и все увидели, что оно залито непритворными слезами.
- Отрекаюсь от всех иных богов, - выдавил главный вымогатель между
всхлипами. - Отныне я буду служить лишь кротчайшему Иссеку Кувшинному.
Остролицый Грилли, извиваясь изо всех сил, чтобы не запачкаться о
грязную мостовую, смотрел на своего хозяина как на полоумного, однако
высвободить свою руку из пальцев Пульга все еще не решался.
Действия Пульга не привлекли особого внимания - в этот миг обращенных
можно было брать по смердуку за дюжину, - однако Мышелов все видел, тем
более что Пульг теперь оказался совсем рядом с ним, и Мышелов мог без
труда погладить его по лысине. Человечек в сером испытывал известное
удовлетворение, вернее облегчение: если Пульг уже какое-то время был
тайным поклонником Иссека, то все его причуды можно было легко объяснить.
И одновременно Мышелова пронизало какое-то чувство, похожее на жалость.
Взглянув вниз, Мышелов обнаружил, что сжимает в левой руке золотую
безделушку, украденную у Фафхрда. Его так и подмывало тихонько положить ее
в ладонь Пульгу. "Как было бы уместно, трогательно, хорошо, - думал он, -
если бы в миг, когда его захлестнул поток религиозных чувств, Пульг
получил бы столь прекрасное напоминание о выбранном им боге". Но золото
есть золото, а черный одномачтовик требует такого же ухода, как и судно
любого другого цвета, и Мышелов подавил искушение.
Бвадрес широко распростер руки и продолжал:
- Наши пересохшие гортани, о Иссек, жаждут твоей воды. Рабы твои с
горящими и потрескавшимися губами молят хотя бы о глотке из твоего
кувшина. Мы прозакладываем свои души за одну каплю твоей воды, которая
остудила бы нас в этом мерзком городе, проклятом черными костями. О Иссек,
низойди к нам! Принеси нам твою Воду Мира! Ты нужен нам, мы стремимся к
тебе! Приди же, о Иссек!
И столько было в этом последнем призыве страстной мольбы, что
коленопреклоненная толпа подхватила его и начала все громче и громче,
словно загипнотизированная, скандировать нараспев:
- Приди же, о Иссек! Приди же, о Иссек!
Эти ритмические возгласы проникли в темную комнату, где лежал пьяный
Фафхрд и добрались до какой-то бодрствующей частицы его оглушенного вином
мозга, хотя очень возможно, что путь туда уже был проторен упоминаниями
Бвадреса о пересохших гортанях, потрескавшихся губах и целительных глотках
и каплях. Как бы там ни было, но Фафхрд внезапно пробудился с одной лишь
мыслью в голове: еще чего-нибудь выпить, и помня только одно - чт...
