Дин Кунц. Призрачные огни
страница №7
... дела насчет проекта"Уайлдкард" и возвращения Эрика из мертвых. С помощью тех же ручки и
блокнота Бареско потребовал, чтобы его перевели в гражданскую больницу,
сообщили, какие против него выдвинуты обвинения, и, наконец, пригласили его
адвоката. Разумеется, на все его требования никто не обратил внимания.
Руперт Ноулс и Перри Сейц, те самые богачи, которые в основном
субсидировали становление Генеплана почти десять лет назад, были обнаружены
в обширном, чуть ли не в десять акров, поместье Ноулса в Хэвенхерсте в
Палм-Спрингс. Три агента прибыли туда с ордерами на арест Ноулса и Сейца, а
также с ордером на обыск. Там они нашли незаконно модифицированный автомат
"узи", вне сомнения, то самое оружие, из которого только несколько часов
назад были убиты двое полицейских. Ни Ноулс, ни Сейц никаких возражений не
выдвигали. Они знали правила. Они получат малопривлекательное предложение
передать правительству все результаты исследований и права на проект
"Уайлдкард" без малейшей компенсации, и от них потребуют вечного молчания
насчет всего мероприятия и воскрешения Эрика Либена. А еще заставят
подписать признание в убийстве, которое обеспечит их послушание на всю
оставшуюся жизнь. И хотя это предложение не имеет законной силы и агенты
Бюро при этом нарушают и демократические принципы, и множество законов,
Ноулс и Сейц вынуждены будут его принять. Они были тертыми парнями и знали,
что отказ от сотрудничества, а особенно попытка воспользоваться своими
конституционными правами может означать для них только смерть.
Эта пятерка знала тайну, возможно, наиболее важную в истории
человечества. Верно, процесс достижения бессмертия был еще несовершенен, но
рано или поздно все проблемы будут решены. И тогда те, кто владеет тайной
проекта "Уайлдкард", будут править миром. Когда столько поставлено на карту,
правительство не станет беспокоиться о том, как бы не переступить грань
между моральным и аморальным, а в данном конкретном случае оно и вовсе не
собиралось церемониться.
Выслушав доклад по поводу Сейца и Ноулса, Шарп поднялся с кожаного
кресла и принялся расхаживать по лишенному окон подземному кабинету. Он
расправил плечи, потянулся и попытался размять толстую, мускулистую шею.
С самого начала объектом его беспокойства были восемь человек, восемь
возможных источников утечки информации, которых надо было заставить молчать.
Из них с пятерыми уже разобрались быстро и без хлопот. Шарп был вполне
доволен ходом событий в целом и собой в частности. Что говорить, он был
мастером своего дела.
В такие вот моменты ему хотелось, чтобы рядом был кто-то, с нем можно
разделить триумф, например, восторженный помощник, но он не мог себе
позволить подпустить кого-нибудь так близко. Будучи заместителем директора
Бюро по оборонной безопасности, человеком номер два в своей конторе, Шарп
твердо решил к сорока годам стать директором. Он надеялся, собрав
компрометирующий материал на нынешнего директора, Джэррода Макклейна,
вытеснить его и с помощью шантажа добиться, чтобы тот усиленно рекомендовал
Энсона Шарпа в качестве своего преемника. Макклейн относился к нему как к
сыну, делился с ним каждым секретом Бюро, так что Шарп уже имел почти
достаточно материала, чтобы свалить своего благодетеля. Но, как человек
осторожный, он выжидал, стараясь застраховаться от малейшей возможности
неудачи. А когда он сядет в директорское кресло, то уже не повторит ошибки и
не пригреет на своей груди помощника, как это сделал Макклейн. Там, наверху,
вероятно, будет одиноко, должно быть одиноко, если хочешь удержаться. Так
что он уже сейчас приучал себя к одиночеству: протеже у него были, друзей не
было.
Размяв затекшую шею и огромные плечи, Шарп вернулся в кресло за
письменным столом и принялся размышлять о троице, которую еще надлежит
изловить. Эрик Либен, миссис Либен и Бен Шэдвей. Им не предложат никакой
сделки, как первым пяти. Если удастся захватить Либена "живым", его засадят
в клетку и будут изучать, как лабораторное животное. С миссис Либен и
Шэдвеем просто покончат, причем будет это выглядеть как гибель от
несчастного случая.
Он желал их смерти по нескольким причинам. Во-первых, оба были
независимыми, рисковыми и честными - опасное, взрывное сочетание. Они
способны раззвонить об истории с проектом "Уайлдкард" либо просто так,
послав все к черту, либо из идиотских моральных соображений, в любом случае
сильно отбросив Шарпа назад в его стараниях вскарабкаться на самый верх.
Остальные - Льюис, Бареско, Ноулс, Джеффелз и Сейц - будут слушаться, потому
что это в их же собственных интересах, но на Рейчел Либен и Бена Шэдвея в
этом смысле нельзя положиться. Эти могут и не думать о себе в первую
очередь. Кроме того, оба не совершили никакого уголовного деяния и не
продавали душу правительству, как сделала эта публика из Генеплана, так что
над ними никаких мечей не нависло. Не существовало таких угроз, с помощью
которых можно было заставить их плясать под свою дудку.
Но больше всего Шарп хотел убить Рейчел Либен, потому что она была
любовницей Бена Шэдвея и потому что тот любил ее. Ему хотелось убить ее
первой, на глазах у Шэдвея. А его он хотел уничтожить, потому что ненавидел
почти семнадцать лет.
Сидя один в подземном кабинете, Шарп закрыл глаза и улыбнулся.
Интересно, что бы сделал Шэдвей, если бы узнал, что на него охотится его
давний враг, Энсон Шарп. Ему почти до боли хотелось, чтобы неизбежная
встреча поскорее состоялась, хотелось увидеть изумление на лице Шэдвея,
хотелось прикончить сукина сына.
Джерри Пик, молодой агент, которому Шарп поручил разыскать Сару Киль,
внимательно осмотрел весь огороженный участок Эрика Либена в Палм-Спрингс в
поисках свежевскопанной могилы. Он приложил максимум старания и усердия:
вооружившись мощным фонарем, топал по клумбам, ломился сквозь кустарник,
намочил брюки до колен, извалял в грязи туфли, но не нашел ничего
подозрительного. Он включил свет у бассейна, почти что ожидая увидеть в нем
мертвое тело, либо плавающее на поверхности, либо лежащее на голубом дне и
смотрящее вверх сквозь толщу воды. Когда выяснилось, что в бассейне никаких
трупов нет, Пик решил, что он слишком начитался детективных романов: там, в
отличие от реальной жизни, бассейны всегда битком набиты покойниками.
Джерри Пик с двенадцати лет увлекся детективными романами и с тех пор
всегда хотел быть только детективом, причем не простым детективом, а
особенным, вроде агента ЦРУ, ФБР или Бюро по оборонной безопасности, и к
тому же не просто агентом, а следователем-гением, таким, о котором могли бы
сочинить роман Джон Ле Карре, Уильям Ф. Бакли или Фредерик Форсайт. Пик
хотел стать легендой своего времени. Он служил в Бюро только пятый год и
репутации гения еще не заработал, но его это не беспокоило. Он был терпелив.
Никто не становится легендой за пять лет. Сначала нужно поработать ищейкой -
среди ночи топтать цветочные клумбы, драть свой лучший костюм о колючие
кусты и с надеждой заглядывать в бассейны.
Не обнаружив тела Сары Киль во владениях Эрика Либена, Пик принялся
объезжать близлежащие больницы в надежде найти ее имя в регистрационном
журнале или в списке амбулаторных пациентов. В двух первых больницах ему не
повезло. Хуже того, несмотря на его удостоверение агента Бюро с фотографией,
сестры и врачи, к которым он обращался, отнеслись к нему скептически. Они
отвечали на его вопросы, но так неохотно, будто подозревали, что он выдает
себя за другого и что у него тайные и нехорошие намерения.
Он знал, что выглядит слишком молодо для агента Бюро. Бог проклял его,
дав ему раздражающе свежее и открытое лицо. И задавая вопросы, он не
проявлял нужной настойчивости. Но Пик считал, что на этот раз дело не в его
детском лице и несколько неуверенной манере. Его так встретили, вне
сомнения, из-за его ботинок, которые, несмотря на то что он их протер
бумажным полотенцем, все равно выглядели отвратительно грязными. И из-за его
брюк. Намокнув, они стали жеваными и бесформенными. Немыслимо добиться
уважения и серьезного отношения или стать легендой, если ты выглядишь так,
будто только что задавал корм свиньям.
Несмотря на дефекты костюма, в третьей больнице - "Дезерт Дженерал" -
он попал прямо в точку. Ночью туда поступила на лечение Сара Киль. Она все
еще была там.
На старшую сестру, Альму Данн, плотную седую женщину лет сорока пяти,
удостоверение Пика впечатления не произвело, и в священный трепет при виде
его она впасть отказалась. Проверив, как там Сара Киль, она вернулась на
сестринский пункт, где оставила Пика, и сказала:
- Бедняжка все еще спит. Ей дали успокоительное несколько часов назад,
так что я не думаю, что она в ближайшее время проснется.
- Разбудите ее, пожалуйста. Это срочный вопрос, связанный с
национальной безопасностью.
- И не подумаю, - отрезала сестра Данн. - Девочка травмирована. Ей надо
отдохнуть. Вам придется подождать.
- Тогда я буду ждать в ее палате.
Лицо сестры Данн окаменело, а в веселых голубых глазах появился
холодный блеск.
- Ни в коем случае. Вы посидите в комнате для посетителей.
Пик понимал, что ничего не добьется от сестры Данн, потому что она
напоминала ему мисс Джейн Марпл, неукротимого самодеятельного детектива из
романов Агаты Кристи, а нечего было и думать запугать человека, похожего на
мисс Марпл.
- Послушайте, если вы откажетесь помочь, мне придется поговорить с
вашим начальником.
- Да ради Бога. - Она с отвращением разглядывала его ботинки. - Сейчас
позову доктора Уэрфелла.
Энсон Шарп поспал часок на диване в подземном кабинете Винсента
Бареско, принял душ в ванной комнате рядом и переоделся в чистую одежду,
которую возил с собой, колеся по Южной Калифорнии предыдущей ночью. Он
обладал завидной способностью всегда засыпать через минуту-полторы и
чувствовать себя отдохнувшим даже после короткого сна. Он мог спать где
угодно, не обращая внимания на шум. Шарп считал эту свою способность еще
одним доказательством, что он превосходит других, а следовательно,
подтверждением, что судьба уготовила ему место на самом верху, куда он так
стремился.
Отдохнув, он сделал несколько телефонных звонков, поговорив с агентами,
охраняющими партнеров и ведущих ученых Генеплана в разных концах трех
округов. Затем выслушал доклады от других агентов, дежурящих в офисе
Генеплана в Ньюпорт-Бич, доме Эрика Либена в Вилла-Парке и доме миссис Либен
в Пласеншии.
От агентов, охраняющих Бареско на воздушной базе морских пехотинцев в
Эль-Торо, он узнал, что предыдущей ночью в кабинете Либена Бен Шэдвей забрал
у ученого "смит-вессон магнум" и что нигде в помещении Генеплана револьвер
найти не удалось. Шэдвей не оставил его в здании, не выбросил в мусорный
контейнер поблизости, а предпочел оставить у себя. Более того, агенты
поведали, что не нашли полуавтоматического пистолета тридцать второго
калибра, зарегистрированного на имя Рейчел Либен, в ее доме и имеется
предположение, что она взяла его с собой, хотя на это у нее разрешения нет.
Шарп порадовался тому, что Шэдвей и эта дамочка вооружены, ибо это
служило оправданием для ордера на арест. А когда он загонит их в угол, то
сможет пристрелить обоих, заявив с достаточной правдоподобностью, что они
начали стрелять первыми.
Пока Джерри Пик ждал возвращения сестры Альмы Данн с доктором
Уэрфеллом, больница стала просыпаться. По коридорам забегали сестры, разнося
пациентам лекарства, санитары перевозили больных в инвалидных креслах и на
каталках в разные процедурные и операционные, некоторые врачи уже начали
обход. Все больше запах хвойного дезинфицирующего средства перекрывался
запахами спирта, чесночного масла, мочи и рвоты, как будто деловито спешащие
сотрудники повытаскивали эту застоявшуюся вонь на свет Божий из каждого
уголка больницы.
Через десять минут сестра Данн вернулась с высоким мужчиной в белом
халате. Красивое, ястребиное лицо, густые волосы с проседью, аккуратные усы.
Мужчина показался Пику знакомым, хотя он и не мог понять почему. Альма Данн
представила его как доктора Ганса Уэрфелла, старшего терапевта утренней
смены.
Доктор Уэрфелл сказал, глядя вниз на грязные ботинки и мятые брюки
Пика:
- Физическое состояние мисс Киль не дает поводов для беспокойства, и я
думаю, что уже сегодня или завтра утром ее можно будет выписать. Но она
пережила глубокую душевную травму, так что ей нужно дать отдохнуть по
возможности подольше. А сейчас она как раз отдыхает, крепко спит.
"Перестань смотреть на мои ботинки, черт бы тебя побрал", - подумал
Пик.
- Доктор, - проговорил он, - я очень ценю вашу заботу о пациентке, но
здесь речь идет о национальной безопасности.
Оторвав наконец взгляд от ботинок Пика, доктор Уэрфелл скептически
нахмурился и спросил:
- Какое отношение, черт возьми, может иметь шестнадцатилетняя девушка к
вопросам национальной безопасности?
- Это секретно, совершенно секретно, - заявил Пик, стараясь придать
своему детскому лицу подобающее серьезное и значительное выражение, которое
убедило бы Уэрфелла в важности его просьбы и склонило бы к сотрудничеству.
- Все равно бесполезно ее будить, - ответил врач. - Она будет
находиться под влиянием лекарства и не сможет вразумительно ответить на ваши
вопросы.
- А не могли бы вы ей дать что-нибудь, чтобы снять действие лекарства?
Доктор Уэрфелл сдвинул брови, выражая тем самым глубокое неодобрение:
- Мистер Пик, это больница. Мы существуем для того, чтобы лечить людей.
Мы не поможем мисс Киль, если накачаем ее лекарствами только для того, чтобы
снять действие других лекарств и ублажить нетерпеливого правительственного
агента.
Пик почувствовал, что краснеет.
- Я не предлагал вам нарушить ваши медицинские принципы.
- И хорошо. - Патрицианское лицо Уэрфелла и его манеры не поощряли
попыток спорить. - Тогда вы подождете, пока она сама проснется.
Расстроенный Пик проговорил, все еще пытаясь вспомнить, где он мог
видеть доктора Уэрфелла:
- Но мы полагаем, что она может нам подсказать, где найти человека,
которого мы обязательно должны найти.
- Что же, я уверен, она согласится вам помочь, когда проснется.
- А когда это может случиться, доктор?
- Ну, я думаю... часа через четыре, может, попозже.
- Почему так долго?
- Ночной дежурный дал ей очень слабое успокоительное, это ее не
устроило, и, когда он отказался дать ей что-нибудь посильнее, она приняла
свое собственное лекарство.
- Свое собственное?
- Мы слишком поздно поняли, что у нее в сумочке были таблетки
бензедрина, завернутые в фольгу...
- Наркотики?
- Да. А в кармане - транквилизаторы и успокоительные. Ее таблетки
оказались значительно сильнее наших, так что она в данный момент под их
действием. Разумеется, мы изъяли все оставшиеся лекарства.
- Я подожду в ее палате, - заявил Пик.
- Нет, - отрезал Уэрфелл.
- Тогда я подожду у дверей палаты.
- Боюсь, не получится.
- Тогда я подожду здесь.
- Здесь вы будете мешать, - не согласился Уэрфелл. - Вы подождете в
комнате для посетителей, и мы вас позовем, когда мисс Киль проснется.
- Я подожду здесь, - настаивал Пик, придав своему детскому лицу самое
суровое, крутое и жесткое выражение, на которое только был способен.
- В комнате для посетителей, - возразил Уэрфелл зловеще. - И если вы не
проследуете туда немедленно, я попрошу охранников больницы, чтобы они вас
туда проводили.
Пик заколебался, в душе умоляя Господа дать ему больше настойчивости.
- Ладно, но, черт побери, позовите меня в ту же минуту, как она
проснется.
Он в гневе развернулся и прошествовал прочь от доктора Уэрфелла искать
комнату для посетителей, потому что постыдился спросить, где она находится.
Оглянувшись на доктора, который теперь был занят разговором с другим врачом,
он сообразил, что Уэрфелл как две капли воды похож на Дэшила Хэммета, автора
детективных романов. Именно поэтому он и показался знакомым такому
страстному поклоннику жанра, как Пик. Стоило ли удивляться, что он ведет
себя с таким апломбом. Дэшил Хэммет, не больше и не меньше. Пику немного
полегчало от сознания, что он уступил такому человеку.
Они проспали еще два часа, проснулись практически одновременно и снова
занялись любовью на кровати в мотеле. Рейчел получила даже большее
удовлетворение, чем в первый раз: все происходило медленнее, ласковее, в
более изысканном и чувственном ритме. Ее гибкое, податливое, упругое тело
доставляло ей самой глубокое удовлетворение, и она безмерно наслаждалась
работой мышц, ритмичными мягкими движениями, ласковым касанием тел. То было
не обычное наслаждение от любви, но более сильное и полное чувство: она
ощущала себя молодой, здоровой, живой.
Обладая даром брать все от настоящего, она позволила своим рукам
исследовать тело Бена, поражаясь его стройности, гранитной твердости
мускулов его плеч и рук, крепости спины, наслаждаясь шелковистостью его
кожи, ритмичным движением бедер, ощущая его всем своим телом, замирая от
прикосновения его горячих рук, жгучего жара его губ на своих щеках, губах,
шее, груди.
До Бена Рейчел не занималась любовью пятнадцать месяцев. И никогда
раньше не приходилось ей испытывать такую любовь. Ей никогда не было так
хорошо, никогда она не чувствовала такой волнующей нежности и такого полного
удовлетворения. Казалось, что до сих пор она была как бы неживая, и вот
наступил час ее возвращения к жизни.
Утомленные, они долго лежали в объятиях друг друга, но мягкий отсвет
любви медленно уступал место странному беспокойству. Сначала Рейчел не могла
понять, что ее тревожило, но потом узнала это редкое и особое ощущение
приближающейся смерти, вызывающее дрожь, необоснованное, но инстинктивное
чувство, от которого у нее тело покрылось мурашками.
Она вгляделась в ласковую улыбку Бена, в его такое любимое лицо, в его
глаза - и ее охватила пугающая непоколебимая уверенность, что она потеряет
его.
Она попыталась убедить себя, что ее неожиданное предчувствие -
естественная реакция почти тридцатилетней женщины, которая после одного
неудачного замужества чудом нашла подходящего человека. Что-то вроде
синдрома "Я не заслуживаю такого счастья". Когда жизнь наконец преподносит
тебе прекрасный букет цветов, ты обычно с подозрением вглядываешься в него -
а не спряталась ли там пчела. Суеверный страх, что это ошибка, что тебе не
могло так повезти, является стержнем человеческой натуры, так что вполне
естественно, что она боится потерять Бена.
Рейчел пыталась себя уговорить, но сама знала, что ее внезапный страх
был чем-то большим, чем суеверие, чем-то более мрачным. По спине побежал
холодок, и ей показалось, что позвоночник у нее превратился в кусок льда.
Прохладное дыхание, коснувшееся ее кожи, проникло глубже, достало до костей.
Отвернувшись от Бена, она опустила ноги на пол и встала, обнаженная и
дрожащая.
- Рейчел, - позвал ее Бен.
- Пора двигаться, - с беспокойством сказала она, направляясь в ванную
комнату сквозь солнечный свет и тени от пальмовых листьев, проникающие через
единственное незанавешенное окно.
- Что случилось? - спросил он.
- Мы тут сейчас как подсадные утки. Или станем ими. Нам нужно
двигаться. Все время следует быть настороже. Надо найти его раньше, чем он
или кто-нибудь другой найдет нас.
Бен поднялся с кровати, загородил ей дорогу в ванную комнату и положил
руки на плечи:
- Все будет в порядке.
- Не говори так.
- Но так и будет.
- Не искушай судьбу.
- Вдвоем мы сильны, - заверил он. - Сильнее не бывает.
- Не надо, - настаивала она, приложив ему палец к губам, заставляя
замолчать. - Пожалуйста. Я не перенесу... если мне придется потерять тебя.
- Ты не потеряешь меня, - возразил он. Но, взглянув на него, она с
ужасом почувствовала, что уже потеряла его, что смерть стоит за его спиной,
что она неизбежна.
Синдром "Я не заслужила такого счастья"? Или настоящее предчувствие?
Откуда ей было знать, что это.
Поиски доктора Либена результатов не приносили.
Мрачную вероятность неудачи Энсон Шарп ощущал как огромное и тяжкое
нечто, навалившееся на стены подземной лаборатории в Риверсайде, сжимающее
эту комнату без окон и медленно раздавливающее его. Он не мог смириться с
неудачей. Он был прирожденным победителем, всегда только победителем,
превосходящим всех остальных, только так он представлял себе себя, только
так он мог позволить себе думать о себе - как о блестящем представителе
высшего рода. Такое представление о самом себе являлось как бы
индульгенцией, позволяющей ему делать все, что душа пожелает, абсолютно все,
ибо он по своей натуре просто не мог мириться с разными моральными
ограничениями, присущими обычному человеку.
И тем не менее разосланные по округам люди докладывали, что ходячий
мертвец не появлялся там, где его рассчитывали найти, и с каждым часом Шарп
все больше злился и нервничал. Должно быть, они не так хорошо знали Эрика
Либена, как им казалось. Вполне вероятно, что, предвидя возможность такого
поворота событий, ученый заранее присмотрел себе местечко, где можно залечь,
и ему удалось уберечь эту тайну от Бюро по оборонной безопасности. Тогда
безуспешная попытка обнаружить Либена будет рассматриваться как личная
неудача Шарпа, потому что он теснее всех был связан с этой операцией в
надежде присвоить себе все заслуги в случае ее удачного завершения.
Но тут появился шанс. Позвонил Джерри Пик и сообщил, что нашел Сару
Киль, несовершеннолетнюю любовницу Эрика Либена, в больнице в Палм-Спрингс.
- Но эти чертовы медики, - пожаловался Пик характерным для него голосом
честного нытика, - отказываются сотрудничать.
Иногда Энсон Шарп подумывал, а стоят ли преимущества от окружения себя
слабыми, а следовательно, не представляющими угрозы молодыми агентами тех
убытков, которые приходится терпеть из-за их нерасторопности? Разумеется,
никто из них не составит ему конкуренции, когда он усядется в директорское
кресло, но зато ни один не способен по собственной инициативе сделать что-то
такое, что бы положительно говорило о нем, Шарпе, как наставнике.
- Я приеду до того, как она очнется, - бросил Шарп.
Расследование в Генеплане какое-то время обойдется без его присутствия.
Ученые и техники, явившиеся на работу, были отправлены по домам со строгим
наказом не появляться до специального уведомления. Компьютерные гении из
Бюро по оборонной безопасности разыскивали относящиеся к проекту "Уайлдкард"
файлы в банках данных Генеплана, но их работа требовала такого высокого
профессионального уровня, что Шарп не мог не то что руководить ею, но и
просто понять, что к чему.
Он позвонил нескольким федеральным агентам в Вашингтоне в поисках
информации о больнице и докторе Гансе Уэрфелле, которую можно было бы
использовать, чтобы на этого Уэрфелла поднажать, и получил ее. Затем
погрузился в ожидающий его вертолет и, довольный, что снова находится в
движении, полетел через пустыню в Палм-Спрингс.
До аэропорта в Палм-Спрингс Рейчел и Бен доехали на такси, там взяли
напрокат новый "форд" и, вернувшись в город как раз к открытию магазинов в
половине десятого, были первыми покупателями в магазине одежды. Она купила
себе светло-коричневые джинсы, бледно-желтую блузку, толстые белые носки и
кроссовки "Адидас". Бен приобрел голубые джинсы, белую рубашку, длинные
носки и туфли. Они переоделись, сняв с себя грязную помятую одежду в
общественном туалете на заправочной станции в конце Палм Каньон-драйв.
Потом, не желая тратить время на остановку ради завтрака, а также боясь, что
их кто-то узнает, схватили пару бутербродов с яичницей и кофе в
"Макдональдсе", чтобы поесть в пути.
Каким-то непостижимым образом Рейчел передала Бену свое предчувствие
надвигающейся смерти и то внезапное ощущение, почти предвидение, что у них
не остается времени, охватившее ее в мотеле сразу после того, как они любили
друг друга во второй раз. Хотя Бен и пытался успокоить ее, уверить, что все
будет в порядке, он сам с каждой минутой все больше нервничал. Они были
похожи на двух животных, инстинктивно ощущавших приближение страшной бури.
Сожалея, что они не могут забрать ее красный "Мерседес", значительно
более быстрый, чем "Форд", Рейчел откинулась на спинку пассажирского
сиденья, без энтузиазма пережевывая бутерброд, в то время как Бен вел машину
на север по шоссе 111, а затем к западу по шоссе 10. Хотя он выжимал из
"Форда" больше, чем смог бы сделать кто-нибудь другой, обращаясь с ним умело
и слегка небрежно, как истый профессионал, чего вряд ли можно было ожидать
от торговца недвижимостью, им все равно не достичь охотничьего домика Эрика
раньше чем к часу дня.
Дай Бог, чтобы они не опоздали.
Она старалась не думать, каким будет Эрик, когда они найдут его, если,
конечно, им это удастся.
Глава 18 - Белая горячка зомби
Бешеный гнев прошел, и Эрик снова обрел способность соображать,
насколько это было возможно в его состоянии. Он находился в полностью
разгромленной спальне охотничьего домика, где порушил все, до чего смог
дотянуться. В голове пульсировала сильная, резкая боль, более тупая боль
ощущалась во всем теле. Суставы распухли и почти потеряли подвижность. Глаза
жгло, они видели плохо и слезились. Болели зубы, а во рту ощущался вкус
пепла.
Как и всегда после приступа ярости, настроение Эрика было мрачным. Ему
казалось, что он живет в сером мире, где все краски выгорели, звуки
приглушены, очертания предметов размыты и где любой свет, вне зависимости от
источника, казался туманным и слишком слабым. Создавалось впечатление, что
ярость иссушала его, забирала все силы, вынуждая снова восстанавливать
энергию. Двигался он рывками, иногда неуклюже, и с трудом соображал.
Он сознавал, что, когда процесс заживления подойдет к концу, периоды
комы и мрачного настроения обязательно исчезнут. Однако сознание этого не
прибавляло ему бодрости, потому что заторможенный мыслительный процесс
затруднял размышления о лучшем будущем. Его состояние было странным,
неприятным, даже пугающим. Эрик чувствовал, что собственная судьба от него
не зависит и что, по существу, он в своем теле как в ловушке, прикованный к
этой теперь несовершенной, полумертвой плоти.
Шатаясь, Эрик пошел в ванную комнату, медленно принял душ, почистил
зубы. В охотничьем домике, как и в доме в Палм-Спрингс, он держал полный
гардероб, чтобы при переездах не собирать вещи, так что теперь переоделся в
брюки цвета хаки, красную рубашку в клетку, шерстяные носки и пару тяжелых
ботинок. Из-за окутывающего его серого тумана обычная утренняя процедура
заняла больше времени, чем следовало: он не сразу справился с кранами душа,
с трудом установил нужную температуру воды; постоянно ронял зубную щетку в
раковину; проклял свои неуклюжие пальцы, которые никак не могли застегнуть
пуговицы на рубашке; когда он попытался закатать длинные рукава, материал
сопротивлялся так яростно, как будто обладал собственной силой воли; а чтобы
зашнуровать ботинки, ему потребовалось поистине титаническое усилие.
Тут его снова отвлекли призрачные огни.
Несколько раз где-то на периферии зрения обычные тени принимались
полыхать пламенем. Простое закорачивание электрических импульсов в его
поврежденном, но заживающем мозгу. Иллюзии, вызванные перебоями в
церебральных синапсах между нейронами. И ничего больше. Однако, когда он
поворачивался, чтобы посмотреть прямо на эти огни, они не тускнели и не
мелькали, как обыкновенные миражи, но разгорались еще ярче.
Каждый раз он смотрел на эти несуществующие огни все с большим страхом
отчасти потому, что видел что-то среди них или за ними, что-то таинственное
и пугающее: темные чудовищные фигуры, которые манили его к себе сквозь
танцующие языки пламени. И хотя он знал, что эти фантомы - только плод его
болезненного воображения, не понимал, что они означают и почему он их должен
бояться, он дрожал от страха. А иногда, зачарованный этими призрачными
огнями, слышал, что скулит, как насмерть перепуганный ребенок.
Пища. Хоть его генетически измененное тело и обладало великолепной
способностью к регенерации и заживлению, ему все равно требовалась пища -
витамины, минеральные соли, углеводы, белки, то есть те строительные
элементы, с помощью которых поврежденные ткани могли восстанавливаться. И
впервые после того, как он встал со стола в морге, Эрик ощутил голод.
Он нерешительно поплелся в кухню и подошел к большому холодильнику.
Ему показалось, что краем глаза он увидел, как что-то выползает из-под
розетки на стене. Что-то длинное и тонкое. Насекомообразное. Угрожающее. Но
он знал, что это ему только кажется. Он и раньше видел такие вещи. Все это
симптомы поражения головного мозга. Ему следует просто не обращать внимания,
не пугаться, несмотря на то, что он слышит топот многочисленных ножек этого
насекомого по полу. Топ-топ-топ. Он отказывался смотреть. Убирайся. Он
крепко держался за ручку холодильника. Топ-топ-топ. Сжал зубы. Убирайся.
Звук смолк. Когда он снова рискнул взглянуть на розетку, ничего необычного
там не было, никакого насекомого.
Только теперь за кухонным столом сидел его давно умерший дядя Барри и
ухмылялся. Когда Эрик был ребенком, его часто оставляли с дядей Барри
Хэмпстедом, который насиловал его, а он боялся кому-нибудь рассказать. Барри
грозил, что побьет его, отрежет ему пенис, если он проговорится, и эти
угрозы были такими страшными и реальными, что Эрик ни на минуту не
сомневался, что дядя их выполнит. Теперь дядя Барри сидел за столом, положив
одну руку на колено, и говорил:
- Иди сюда, милая крошка, давай поиграемся. - И Эрик слышал этот голос
так же ясно, как тридцать пять лет назад, но в то же время знал, что ни сам
человек, ни его голос не являются реальностью. И он боялся дяди Барри так же
сильно, как и много лет назад, хотя и понимал, что сейчас уж ненавистному
дяде до него не дотянуться.
Он закрыл глаза и мысленно приказал видению исчезнуть. По всей
видимости, он простоял так, весь дрожа, минуту или больше, боясь открыть
глаза, пока не будет уверен, что призрак исчез. Но тут он начал думать, что
Барри в самом деле был здесь, и сейчас подбирается к нему, и может в любую
секунду схватить его за половые органы, схватить и сжать...
Он резко открыл глаза.
Видение Барри Хэмпстеда исчезло.
Дышать стало легче. Эрик достал пакет бутербродов с колбасой из
морозильной камеры и подогрел их на противне в духовке, сконцентрировав все
свое внимание на том, чтобы случайно не обжечься. Терпеливо и неуклюже он
подогрел кастрюльку супа. Сел за стол, сгорбив плечи и низко наклонив
голову, и съел все, запив еду несколькими чашками горячего черного кофе.
Какое-то время он ощущал страшный аппетит, и от самого процесса еды
чувствовал себя по-настоящему живым, более живым, чем когда-либо после
своего второго рождения. Он откусывал, жевал, глотал, ощущал вкус - все эти
простые действия снова возвращали его в мир живых с большей убедительностью,
чем все, что он делал после того, как попал под грузовик на Мейн-стрит. На
какое-то время настроение у него улучшилось.
Но тут Эрик начал медленно осознавать, что вкус колбасы не так остер и
приятен, как раньше, когда он был полностью жив и мог по-настоящему оценить
его; и хотя приближал свой нос вплотную к жирному, горячему мясу, не ощущал
его острого аромата. Он уставился на свои грязно-серые, липкие руки,
которыми держал бутерброд, и куски дымящегося мяса выглядели более живыми,
чем его собственная плоть.
Неожиданно ситуация показалась Эрику презабавной: мертвец завтракает,
ест колбасу, отправляет горячий суп, ложку за ложкой, в свой холодный
пищевод, изо всех сил стараясь казаться одним из живущих, как будто смерть
можно по желанию повернуть вспять, как будто жизнь можно вернуть, просто
привычно приняв душ, почистив зубы, позавтракав, выпив кофе и посетив
туалет. Он должен быть живым, потому что ни в раю, ни в аду нет колбасы и
супа в банке. Так ведь? Он наверняка жив, потому что сумел воспользоваться
кофеваркой и электроплитой, а вон там в углу тихо гудит холодильник
"Вестингхауз", и хотя все эти предметы есть почти в каждом доме, их вряд ли
найдешь на дальних берегах реки Стикс, значит, он наверняка жив.
Разумеется, юмор черный, очень даже черный, но он громко рассмеялся и
продолжал смеяться и смеяться, пока не услышал свой собственный смех. Он был
жестким, хриплым, холодным, и не смех вовсе, а плохая имитация, грубая и
непохожая. Создавалось впечатление, что он наглотался камней, и теперь они
терлись друг о друга и грохотали. Расстроенный этим звуком, он вздрогнул и
разрыдался. Уронив бутерброд с колбасой, он смел со стола на пол всю еду и
посуду и упал на него руками и головой. Он захлебывался рыданиями и на
какое-то время весь отдался глубоким волнам жалости к самому себе.
Мышки, мышки, вспомни про мышек, бьющихся о стенки своих клеток...
Эрик все еще не мог понять, что бы это могло значить, хотя ему и
казалось, что он ближе к пониманию, чем раньше. Воспоминания о мышках, белых
мышках, дразнили его, вот они, вот, рядом, но он не мог вспомнить.
Он еще больше помрачнел.
И соображать стал хуже.
Через какое-то время Эрик почувствовал, что впадает в очередную кому,
когда сердцебиение резко замедлялось, дыхание почти останавливалось, давая
возможность телу продолжать свои ремонтные работы и восстановить энергию. Он
сполз со стула и свернулся калачиком на полу около холодильника.
Бен свернул с шоссе 10 у Редландса. До озера Эрроухед осталось двадцать
восемь миль.
Однорядная извилистая дорога вела в горы Сан-Бернардино. Она была
местами разбита, в ямах, на некоторых участках ширина обочины не превышала
нескольких дюймов, а дальше, за жалким ограждением, - крутой склон, так что
ошибаться явно не стоило. Им пришлось сильно сбавить скорость, хотя Бену и
удавалось выжать из "Форда" значительно больше, чем смогла бы Рейчел.
Прошлой ночью Рейчел поведала Бену все свои тайны - и о подробностях
проекта "Уайлдкард", и об одержимости Эрика, и теперь она ждала, что он в
ответ расскажет ей о себе, но Бен не сказал ничего такого, что объяснило бы
его умение драться, водительское мастерство и знание огнестрельного оружия.
Хоть ей и было ужасно любопытно, Рейчел не стала давить на него. Она
чувствовала, что его тайны куда более личного свойства, чем ее, и что он
явно потратил немало времени, чтобы отгородиться от них, забыть, а ворошить
прошлое - дело нелегкое. Она знала, он скажет ей все, когда сочтет нужным.
Они проехали всего милю по горной дороге, и до Раннинг-Спрингс
оставалось еще двадцать миль, когда Бен, по-видимому, решил, что пришло
время все ей рассказать. Дорога поднималась все выше и выше к острым
вершинам гор, по сторонам росло все больше деревьев - сначала березы и
карликовые дубы, затем сосны, тамариск, ели, и вскоре вся дорога оказалась в
бархатной тени нависающих крон. Даже в машине с кондиционером чувствовалось,
что жара пустыни осталась позади. Казалось, именно спасение от угнетающего
пекла побудило Бена к разговору. Тихим, но четким голосом он начал свой
рассказ:
- В восемнадцать лет я стал морским пехотинцем, добровольцем пошел во
Вьетнам. Я не был настроен против войны, как многие другие, но и войну я не
поддерживал тоже. Я просто был за свою страну, неважно, правое ее дело или
нет. Выяснилось, что у меня есть определенные склонности, природные
способности, и я стал кандидатом в элитарные части - разведку морской
пехоты, нечто вроде армейских рейнджеров или "тюленей". Меня заметили
быстро, предложили тренироваться в разведке, я согласился, и в конце концов
они сделали из меня первоклассного солдата, которому, может, нет равных в
мире. Дай мне любое оружие, я знаю, как с ним обращаться. Даже голыми руками
я могу убить любого, он и не заметит, что с ним случилось, пока не хрустнет
сломанная шея. Я отправился во Вьетнам в составе группы разведчиков, мне
этого хотелось, я любил действовать, и в течение нескольких месяцев я был в
восторге, рад, что попал в самую гущу.
Бен все так же уверенно и умело вел машину, но Рейчел заметила, что
скорость медленно падает, по мере того как воспоминания уносили его все
дальше в джунгли Юго-Восточной Азии.
Солнечные лучи нашли прогалины между еловыми ветвями и каскадом
обрушились на лобовое стекло, заставив Бена прищуриться.
- Но если ты провел несколько месяцев по колено в крови, видел, как
рядом умирают твои товарищи, сам много раз был на волосок от смерти, видел
мирных жителей, скошенных перекрестным огнем, сожженные деревни,
изуродованных детей... что ж, волей-неволей ты начнешь сомневаться. И я
начал сомневаться.
- Бенни, прости, ради Бога. Я и подумать не могла, что ты прошел через
весь этот ужас...
- Не надо меня жалеть. Я вернулся живым и продолжаю жить. Мне повезло
куда больше, чем многим другим.
"О Господи, - подумала Рейчел, - что бы было, если бы ты не вернулся? Я
бы никогда тебя не встретила, никогда бы не полюбила и даже не знала бы, что
потеряла".
- Так или иначе, - тихо продолжал он, - сомнения появились, и я был в
смятении. Я сражался за законно избранное правительство во Вьетнаме, а, судя
по всему, оно было безнадежно коррумпировано. Я сражался за то, чтобы
сохранить вьетнамскую культуру от уничтожения ее коммунистами, а эта самая
культура тем временем гибла от рук десятков тысяч американских солдат,
которые прилежно ее американизировали.
- Мы хотели принести Вьетнаму свободу и мир, - заметила Рейчел. - Во
всяком случае, я так думала. - Ей еще не было тридцати, на семь лет меньше,
чем Бену, но на семь решающих лет. То была не ее война. - Что плохого в том,
чтобы сражаться за мир и свободу?
- Верно, - согласился он, но голос его стал тусклым, - однако мы,
похоже, стремились обеспечить этот мир, сначала убив всех и сровняв всю
проклятую страну с землей так, чтобы там уже не осталось никого, кто мог бы
насладиться плодами свободы. Я должен был спросить себя: а не ошиблась ли
моя страна? За ней ли правда? А может, она несет... зло? Или я просто молод
и неопытен и, несмотря на свою подготовку, не способен правильно понять? -
Какое-то время он молчал, резко бросил машину в правый поворот, затем в
левый, следуя извилинам горной дороги. - К концу службы мне не удалось найти
убедительного ответа ни на один из этих вопросов... так что я остался
добровольцем на второй срок.
- Ты остался во Вьетнаме, когда мог вернуться домой? - удивленно
спросила она. - Несмотря на все эти ужасные сомнения?
- Я должен был разобраться, - тихо проговорил Бен. - Должен был, и все.
Я что хочу сказать, я убивал многих людей, как мне казалось, ради
справедливого дела, так что мне необходимо было знать, прав я или нет. Я не
мог просто уехать, выбросить все из головы, продолжать жить как ни в чем не
бывало и забыть обо всем. Черт возьми, не мог я так поступить. Я должен был
разобраться, решить, кто я - хороший человек или убийца, а потом уже думать,
что делать дальше, как успокоить свою совесть. И не было места лучше для
того, чтобы все проанализировать, чем там, в самой гуще событий. Кроме того,
чтобы осмыслить, почему я остался на второй срок, тебе надо понять меня,
того меня много лет назад: молодого идеалиста, которому патриотизм был
присущ так же, как цвет глаз. Я любил свою страну, верил в нее, верил
безоглядно, и не мог я взять и легко отбросить эту веру... как змея меняет
кожу.
Они проехали дорожный указатель, сообщивший им, что они находятся в
шестнадцати милях от Раннинг-Спрингс и двадцати трех милях от озера
Эрроухед.
- И ты был во Вьетнаме еще целый год? - спросила Рейчел.
Он устало вздохнул:
- Так вышло, что я пробыл там еще... два года.
В своем охотничьем домике над озером Эрроухед Эрик Либен неопределенное
время находился в особом сумеречном состоянии, не спал, но и не бодрствовал,
не был ни живым, ни мертвым. В это время его генетически измененные клетки
вырабатывали ферменты, белки и другие вещества, необходимые для процесса
заживления. В мозгу его мелькали какие-то мрачные сны и бессвязные кошмары,
похожие на чудовищные тени, мечущиеся в тусклом, кровавом свете сальных
свечей.
Когда он наконец очнулся от своего похожего на транс состояния, снова
полный энергии, то ощутил острую необходимость вооружиться и быть готовым к
действию. Голова полностью еще не прояснилась, в памяти тоже были провалы,
так что он плохо понимал, кто может за ним гнаться, но нутром чувствовал,
что ему наступают на пятки.
Наверняка, черт бы все побрал, кто-нибудь узнает о домике от Сары Киль.
От этой мысли он вздрогнул, потому что не мог понять, кто такая Сара
Киль. Он долго стоял, опершись одной рукой о кухонный стол, пытаясь
вспомнить ее лицо и место в его жизни.
Сара Киль...
Внезапно он вспомнил и проклял себя за то, что привозил девчонку сюда.
Охотничий домик должен был оставаться его тайным убежищем. Ему нужны были
молодые женщины, чтобы чувствовать себя молодым, и он любил производить на
них впечатление. На Сару таки произвел впечатление пятикомнатный охотничий
домик со всеми удобствами, расположенный на его собственном лесистом
участке, откуда открывался прекрасный вид на озеро. Они замечательно
трахнулись под развесистой сосной на одеяле, и он почувствовал себя таким
молодым. Но получалось, что теперь Сара знает о его тайном убежище, а от нее
могут узнать и его преследователи, хотя он и не мог точно сказать, кто
именно.
Снова заторопившись, Эрик оттолкнулся от стола и направился к двери,
ведущей из кухни в гараж. Он двигался уже лучше, чем раньше, более
энергично, глаза не так резал яркий свет, и никакие фантомы не вылезали из
углов, чтобы напугать его. Очевидно, период комы принес ему несомненную
пользу. Положив руку на дверную ручку, он внезапно остановился, пораженный
другой мыслью:
"Сара Киль никому не сможет рассказать об этом домике, потому что Сара
умерла, я сам ее убил несколько часов назад..."
Волна ужаса накатилась на Эрика, и он крепче ухватился за ручку, чтобы
помешать этой волне унести его навсегда в темноту и безумие. Внезапно он
вспомнил, что ездил в дом в Палм-Спрингс, что бил девушку, обнаженную
девушку, безжалостно работая кулаками. В его поврежденной памяти, как слайды
в испорченном фильмоскопе, замелькало ее окровавленное, полное ужаса лицо в
кровоподтеках. Но действительно ли он убил ее? Да нет, конечно, нет. Он
часто грубо обращался с женщинами, что верно, то верно, можно в этом
признаться, ему нравилось их бить, он обожал, когда они перед ним
пресмыкались, но он не мог убить кого-то, никогда не мог и никогда не
сможет, да нет же, он - законопослушный гражданин, вполне преуспевающий к
тому же, не какой-нибудь бродяга или психопат. И тут в памяти возникло
другое, неясное, но пугающее воспоминание: он прибивает Сару к стене в доме
Рейчел в Пласеншии, прибивает ее обнаженное тело над кроватью, чтобы
предупредить Рейчел. Он вздрогнул, потом сообразил, что то была вовсе не
Сара, но какая-то другая женщина, которую он распял на стене, он не знал
даже, как ее зовут, просто незнакомка, немного напомнившая ему Рейчел. Да
нет, это просто смешно, не мог же он убить двух женщин, он и одну не убивал,
но теперь он вспомнил мусорный контейнер в грязном тупике и еще одну
женщину, третью, хорошенькую мексиканочку с перерезанным скальпелем горлом,
чей труп он запихнул в мусорный контейнер...
"Нет. Бог мой, да что же я с собой натворил, - изумился он, чувствуя,
как к горлу подступает тошнота. - Я одновременно и исследователь, и
испытуемый, творец и творение, и это ошибка, ужасная ошибка. Как я умудрился
своими руками сотворить из себя... чудовище Франкенштейна?"
На один страшный момент в мозгу у него прояснилось, и правда предстала
перед ним, яркая и черная, как солнечный день в только что вымытом окне.
Он яростно затряс головой, делая вид, что хочет прогнать остатки
тумана, заволакивающие его мозг, но на самом деле пытаясь избавиться от
ненужной и невыносимой ясности. Его травмированный мозг и нестабильное
физическое состояние облегчили эту задачу. Резкого движения головой
оказалось достаточно, чтобы он снова почувствовал головокружение, в глазах
появилась муть, а память снова затянул черный туман, мешая ему думать и
приводя в замешательство.
Конечно, мертвые женщины - просто шутки памяти, ну конечно, разумеется,
такого не могло быть, ведь он не способен на хладнокровное убийство. Они так
же нереальны, как и дядя Барри и странные насекомые, которых он иногда, как
ему кажется, видит.
Вспомни про мышек, про мышек, безумных кусающихся, осатанелых мышек...
Каких мышек? Какое отношение безумные мышки имеют ко всей этой истории?
Забудь о проклятых мышках.
Самое главное - не мог он убить человека, не говоря уже о трех. Только
не он. Не Эрик Либен. Эти кошмары были просто фантазией его сумеречной и
взбаламученной памяти, вроде тех призрачных огней, появляющихся неизвестно
откуда. Они только результат заколачивания электрических импульсов в
пораженной ткани мозга. И они будут преследовать его, пока мозг окончательно
не излечится. А пока он не должен о них думать, потому что тогда он начнет
сомневаться в себе, в своих ощущениях, а в его нестабильном психическом
состоянии сил на сомнения уже не было.
Дрожа и обливаясь потом, Эрик открыл дверь, вошел в гараж и зажег свет.
Его черный "Мерседес-560" стоял там, где он его вчера поставил.
Глядя на "Мерседес", он вдруг вспомнил другую машину, более старую и
менее элегантную, в багажник которой затолкал тело убитой женщины...
Нет. Снова ложные воспоминания. Иллюзии. Заблуждения.
Он осторожно оперся одной вытянутой рукой о стену и слегка передохнул,
собираясь с силами и ожидая, чтобы хоть немного прояснилось в голове. Когда
он наконец поднял взгляд, то не мог вспомнить, зачем пришел в гараж.
Однако постепенно им вновь овладевало ощущение, что за ним гонятся, что
кто-то пытается до него добраться и что ему следует вооружиться. Его
затуманенный мозг не мог подсказать, кто именно его преследует, но Эрик
знал, что ему грозит опасность. Он оттолкнулся от стены, прошел мимо машины
и подошел к верстаку и полкам с инструментом в переднем углу гаража.
Он пожалел, что у него не хватило ума держать в охотничьем домике
пистолет. Теперь придется довольствоваться топором, который он снял со
стены, заодно порвав паутину, опутавшую рукоятку. Этим топором он рубил
дрова для камина. Довольно острый, превосходное оружие.
Хоть он и был не способен на хладнокровное убийство, он знал, что может
убить, защищаясь. Каждый имеет право защищать сам себя. Самозащита сильно
отличается от убийства. Она оправданна.
Он поднял топор, проверяя его тяжесть. Оправданна. На пробу размахнулся
топором. Он разрезал воздух со свистом. Оправданна.
Не доезжая до Раннинг-Спрингс приблизительно девяти, а до озера
Эрроухед шестнадцати миль, Бен съехал на обочину и остановился в живописном
месте, где увидел два складных столика и мусорный бак в тени от нескольких
огромных колючих сосен. Он выключил мотор и опустил стекло. Здесь, в горах,
было градусов на сорок по Фаренгейту прохладнее, чем в пустыне, откуда они
только что приехали, достаточно тепло, но без духоты. Рейчел понравился
легкий освежающий ветерок, который залетел к ним в машину, пахнущий сосной и
дикими цветами.
Она не спросила Бена, зачем он остановился, потому что догадывалась о
причине. Для него жизненно важно, чтобы она поняла, к каким выводам он
пришел во Вьетнаме, чтобы не заблуждалась и знала, каким сделала его война,
и он боялся, что не сможет изложить все вразумительно, если одновременно ему
придется вести машину по извилистой горной дороге.
Он рассказал ей про свой второй год войны во Вьетнаме. Год, начавшийся
смятением и отчаянием, страшным осознанием того, что война, в которой он
участвует, не чиста, как чиста вторая мировая война, где все моральные
аспекты были четко определены. Месяц за месяцем разведывательные операции
все глубже затягивали Бена в военную зону. Часто им приходилось пересекать
линию фронта, участвовать в партизанских действиях в тылу врага. Их задачей
было не только вовлечь противника в бой и уничтожить его, но и постараться
завоевать души и сердца мирного населения. Во время этих контактов Бену
пришлось наблюдать, к каким особо жестоким мерам прибегает противник, и в
конце концов он пришел к выводу, что эта грязная война заставляла выбирать
между различными степенями аморальности: с одной стороны, было аморально
остаться и воевать, неся смерть и разрушение; с другой стороны, было еще
более аморально уйти, потому что за падением Южного Вьетнама и Камбоджи
неминуемо последуют массовые убийства по политическим мотивам, которые
значительно превысят количество павших на поле брани.
Голосом, который напомнил Рейчел темные исповедальни, где она, бывало,
стояла на коленях в молодости, Бен сказал:
- В каком-то смысле я понял, что, как ни плохи были мы во Вьетнаме,
после нас будет еще хуже. После нас - кровавая бойня. Миллионы будут казнены
или погибнут в концентрационных лагерях. После нас - потоп.
Он смотрел не на нее, а сквозь лобовое стекло на поросшие лесом склоны
гор Сан-Бернардино. Она ждала. Наконец он проговорил:
- Никаких героев. Мне еще и двадцать один не исполнился, для меня это
было сурово - понять, что никакой я не герой, что я просто меньшее из зол. В
двадцать один ты предположительно должен быть идеалистом, оптимистом и
идеалистом, ...
