Дин Кунц. Призрачные огни
страница №6
...и ужас и покорность.- Когда Генеплан запатентовал свои крайне доходные микроорганизмы, Эрик
мог выйти на рынок, продать 30 процентов акций и заработать за один день сто
миллионов долларов.
- Сто? Черт!
- Два его партнера и трое ученых, у которых тоже были акции компании,
хотели бы, чтобы он так поступил, потому что в этом случае они бы тоже
хорошо заработали. Хотели все, кроме Винсента Бареско. Эрик отказался.
- Бареско? - перебил ее Бен. - Тот парень с "магнумом", которого я
слегка приложил в кабинете Эрика, он что, тоже партнер?
- Он доктор Винсент Бареско. Один из тщательно подобранных
исследователей, а также один из немногих, кто знает о проекте "Уайлдкард".
По существу, только шестеро в курсе дела. Шестеро и я. Эрик любил передо
мной похваляться. Так или иначе, Бареско поддержал Эрика, и он же убедил
остальных. Если компания остается в руках нескольких человек, им не придется
угождать пайщикам. Они могут себе позволить потратить деньги на какие-либо
рискованные проекты и ни перед кем не отчитываться.
- Как, например, попытаться найти секрет бессмертия или чего-то
подобного.
- Они не рассчитывали достигнуть полного бессмертия, только увеличить
продолжительность жизни, добиться регенерации. На это потребовалось много
денег, тех самых, которые пришлось бы уплатить пайщикам в качестве
дивидендов. Но все равно Эрик и остальные богатели, получая скромные
отчисления от общих доходов, так что у них не было острой потребности в
капитале, который они бы получили, если бы продали часть акций.
- Регенерация, - задумчиво произнес Бен.
Остановившись у окна, Рейчел осторожно отодвинула занавеску и
посмотрела на еле видную в ночи автомобильную стоянку мотеля.
- Видит Бог, - продолжала она, - я не специалист по рекомбинантным ДНК.
Ну в общем, они хотели создать доброкачественный вирус, который бы "вносил"
новый генный материал в клетки тела и помещал его точно в хромосомные
цепочки. Представь себе этот вирус в виде скальпеля для генной хирургии. Он
способен делать тончайшие операции, которые невозможно сделать с помощью
обычного скальпеля. Способен присоединиться к определенной части хромосомной
цепочки, при этом либо уничтожая уже имеющийся ген, либо внося новый.
- И они это сделали?
- Да. Потом им потребовалось точно определить гены, связанные со
старением, видоизменить их и создать тот генный материал, который вирус
будет вносить в клетки. Эти новые гены должны будут остановить старение и
значительно усилить работу естественной иммунной системы, что заставит
организм вырабатывать большие дозы интерферона и других заживляющих веществ.
Понимаешь?
- В основном.
- Они даже верили, что им удастся заставить человеческий организм
регенерировать разрушенные ткани, кости и основные органы.
Рейчел все еще смотрела в ночь. Ему показалось, что она побледнела. Но
не из-за увиденного за окном - она глубоко переживала то, что ей приходилось
ему рассказывать.
Наконец она заговорила снова:
- Их патенты приносили им кучу денег, горы. Вот они и потратили Бог
знает сколько десятков миллионов, пытаясь разгадать эту загадку, сложить все
детали в стройную картину, одновременно дробя эту работу таким образом,
чтобы никто не догадался, как много усилий они вкладывают в свои
исследования. Это был финансируемый частным образом эквивалент проекта
"Манхэттен", а засекречивался он почище разработок по атомной бомбе.
- Засекречивали... потому что в случае удачи хотели приберечь
возможность продлить жизнь только для себя?
- Частично да. - Опустив занавеску, она отвернулась от окна. - Но
держа, все в тайне и предоставляя такую возможность лишь избранным, ты
только подумай, какую власть над миром они бы приобрели. Они даже могли
создать новую господствующую расу долгожителей, которые своим существованием
были бы обязаны им. А угроза отказать в этом благодеянии служила бы хорошей
дубинкой для всех непослушных. Я часто слышала, как Эрик рассуждал об этом,
мне все казалось ерундой, пустыми мечтами, хотя я и понимала, что в своей
области он гений.
- Эти люди в "Кадиллаке", которые гнались за нами и пристрелили
полицейских...
- Из Генеплана, - сказала она, снова принимаясь возбужденно ходить по
комнате. - Я узнала машину. Она принадлежит Руперту Ноулсу. Он внес
начальный капитал и помог Эрику развернуться. Он следующий за Эриком главный
партнер.
- Богатый человек... и он рискует своей репутацией и свободой, не
останавливается перед убийством двух полицейских...
- Да, чтобы сохранить все в тайне. Он вообще-то не слишком щепетильный
человек. И если ему предоставится такая возможность, думаю, от его
щепетильности не останется и следа.
- Ладно. Ну, разработали они способ продлить жизнь и обеспечить
стремительное заживление. Дальше что?
Рейчел и без того была неестественно бледна. Теперь ее прелестное лицо
вдобавок как-то потемнело, как будто на него легла тень, хотя в комнате
никакой тени не было.
- Дальше... они начали экспериментировать на лабораторных животных. В
основном на белых мышах.
Поняв, что Рейчел приближается к самой сути своего повествования, Бен
выпрямился в кресле и отставил банку кока-колы в сторону.
Она минуту помедлила, подошла к входной двери и проверила запор. Хотя
замок был надежно закрыт, она, немного поколебавшись, взяла стул с прямой
спинкой, стоящий у стола, наклонила его и подставила под дверную ручку для
большей безопасности.
Несмотря на то что подобная излишняя осторожность казалась ему
граничащей с паранойей, Бен возражать не стал.
Рейчел вернулась к кровати.
- Они сделали вливание мышам, изменили этих мышей, разумеется,
используя мышиные гены, а не человеческие, но на базе той же теории и
техники. Так они рассчитывали продлить им жизнь. И мыши, которые обычно
живут очень недолго, стали жить дольше... в четыре раза дольше, при этом
оставаясь молодыми. Некоторым мышкам наносились всяческие травмы - удары,
порезы, проколы, переломы костей - и все заживало с поразительной скоростью.
Они выздоравливали и прекрасно жили дальше, несмотря на практически
уничтоженные почки. У них регенерировались легкие, наполовину съеденные
парами кислоты. Они даже прозревали после того, как были ослеплены. И
тогда...
Она умолкла, взглянув на забаррикадированную дверь, потом на окно,
опустила голову и закрыла глаза. Бен терпеливо ждал.
Все еще не открывая глаз, Рейчел продолжала:
- Они обычно убивали некоторых мышей, чтобы потом произвести вскрытие и
изучить ткани. Некоторых убивали, вводя в кровь воздух. Других - с помощью
вливания смертельных доз формальдегида. В том, что они умерли, не могло быть
сомнения. Они были совсем мертвые. Но те, которых не успели вскрыть, они...
ожили. В течение нескольких часов. Сначала они просто лежали на лабораторных
подносах, потом... начали дергаться, извиваться. Слабые, с мутными
глазами... но они ожили. Еще через какое-то время они поднялись на лапки,
принялись бегать по клетке, есть. Они ожили полностью. Такого никто не
ожидал, ни один человек. Разумеется, перед тем как их убили, иммунная
система этих мышек была многократно усилена, их продолжительность жизни была
значительно увеличена, но... - Рейчел подняла голову и взглянула на Бена. -
Но раз граница смерти пересечена... кто бы мог подумать, что из-за нее можно
вернуться!
У Бена начали дрожать руки, по спине пробежал ледяной холод, и он
понял, что только теперь начинает осознавать настоящее значение всех этих
событий.
Его охватила странная смесь ужаса, благоговения и дикой радости: ужас
от мысли о возможности возвращения, неважно кого, человека или мышки, из
мертвых; благоговение от сознания, что человеческий гений, кажется, разнес
наконец в прах связывающие все живое цепи смертности; радость, что
человечество может быть теперь навеки избавлено от неизбежности потери
близких и страха перед болезнями и смертью.
Как бы читая его мысли, Рейчел сказала:
- Может быть, когда-нибудь... может быть, даже очень скоро исчезнет
страх перед могилой. Но пока еще нет. Пока нет. Потому что проект
"Уайлдкард" оказался не совсем успешным. Ожившие мышки были... странными.
- Странными?
Она не стала объяснять, что имела в виду под этим пугающим словом, а
добавила:
- Сначала ученые думали, что странное поведение мышей объясняется
каким-то поражением мозга - возможно, не поражением мозговых тканей, а
коренным изменением самой химии мозга, которая не может быть восстановлена
даже с помощью повышенной регенерирующей способности. Но дело оказалось не в
этом. Они продолжали выбираться из лабиринта и выполнять другие хитрые
штуки, которым их научили еще до смерти...
- Значит, память, знания, даже характер в состоянии сохраниться на тот
период, который разделяет смерть и возвращение к жизни.
Она кивнула:
- И это подтверждает, что некоторое время после смерти мозг продолжает
частично функционировать, во всяком случае, достаточно, чтобы сохранить
память до... воскрешения. Вроде компьютера, который при отключении
электроэнергии начинает работать от батарей.
Бену уже совсем не хотелось спать.
- Хорошо, значит, мыши умели выбираться из лабиринта, но вели себя
странно. Как? Как именно?
- Иногда они впадали в панику. Поначалу чаще, потом реже. И тогда
бились о стенки клетки или бегали по кругу, гоняясь за собственными
хвостами. Такое ненормальное поведение вскоре прошло. Но началось нечто
более страшное... и это уже не проходило.
Было слышно, как к мотелю подъехала машина и остановилась на
автостоянке.
Рейчел с беспокойством взглянула на забаррикадированную дверь.
В ночной тишине было хорошо слышно, как хлопнула дверца машины.
Бен еще больше выпрямился в кресле и напрягся.
Послышались шаги. Человек явно направлялся прочь от домика Бена и
Рейчел. Где-то далеко открылась и закрылась дверь.
Рейчел с облегчением расслабилась.
- Как ты знаешь, мыши от рождения трусливы. Они никогда не дерутся со
своими врагами. У них нет возможностей для этого. Они спасаются бегством,
увиливают, прячутся. Они даже не воюют между собой за территорию. Они робки
и покорны. Но ожившие мыши вовсе не были робкими. Они дрались между собой и
даже нападали на тех мышей, которые не были воскрешены. И пытались укусить
ученых, которые ими занимались, хотя у мышей нет никаких шансов нанести вред
человеку, и они обычно это сознают. Они впадали в ярость, царапали пол своих
клеток, махали лапками в воздухе, иные даже сами себя царапали. Иногда такие
приступы ярости длились минуту, но иногда продолжались до тех пор, пока мышь
не валилась на пол от изнеможения.
Какое-то время оба молчали.
В комнате царила глубокая, замогильная тишина.
Наконец Бен нарушил молчание:
- Несмотря на эти странности у мышек, Эрик и его коллеги должны были
быть на седьмом небе. Шутка сказать, они надеялись продлить жизнь, а в итоге
вообще победили смерть! Разумеется, они жаждали разработать соответствующие
методы и для изменения человеческих генов.
- Да.
- Несмотря на неожиданные приступы ярости у мышей и стремление к
насилию.
- Да.
- Рассчитывали, что у людей подобной проблемы может и не возникнуть...
или что с ней можно будет как-то справиться.
- Да.
- Итак, работа медленно двигалась... слишком медленно, с точки зрения
Эрика. Стремление быть молодым, одержимость молодостью, помноженная на
патологическую боязнь смерти, привели к тому, что он не захотел ждать, когда
все будет выверено и безопасно.
- Да.
- Вот что ты имела в виду, когда спросила Бареско в кабинете Эрика,
знает ли он, что Эрик нарушил основное правило. И каково же это основное
правило для генетика или другого специалиста, занимающегося биологическими
науками? Что он не имеет права экспериментировать на человеке, пока все
имеющиеся проблемы не разрешены, на все вопросы не даны ответы на уровне
экспериментов с животными?
- Именно, - подтвердила Рейчел. Она сложила руки на коленях, чтобы они
не так дрожали, но пальцы все равно продолжали вздрагивать. - И Винсент не
знал, что Эрик нарушил основное правило. Я знала, а их, вероятно, новость об
исчезновении тела Эрика потрясла до глубины души. Они сразу поняли, что он
сделал самую безумную, безответственную и непростительную вещь из всех,
какие мог сделать.
- И что теперь? - спросил Бен. - Они хотят ему помочь?
- Нет. Они хотят его убить. Еще раз.
- Почему?
- Потому что он не сможет вернуться до конца, никогда не будет таким,
каким был. Метод ведь еще не был доведен до совершенства.
- Он будет вести себя как те подопытные животные?
- Возможно. Будет впадать в ярость, станет опасным.
Бен вспомнил о бессмысленных разрушениях в доме в Вилла-Парке, о крови
в багажнике "Форда".
- Понимаешь, - продолжала Рейчел, - он отличался жестокостью всю свою
жизнь, был подвержен приступам гнева, которые ему едва удавалось сдерживать.
Мышки сначала были тихими, а Эрик никогда таким не являлся. Так какой же он
сейчас? Посмотри, что он сделал с Сарой Киль.
Перед глазами Бена встали не только избитая девушка, но и разгромленная
кухня в доме в Палм-Спрингс и всаженные в стену ножи.
- И если Эрик в приступе такой ярости убил кого-то, - говорила
Рейчел, - полиция скорее всего поймет, что он жив, и тогда все узнают о
проекте "Уайлд-кард". Поэтому его партнеры хотят убить его каким-нибудь
окончательным способом, исключающим воскрешение. Не удивлюсь, если они
сожгут тело дотла или расчленят его, а затем разбросают останки по разным
местам.
"Милостивый Боже, - подумал Бен, - что это - действительность или
какой-то театр ужасов?"
- А тебя они хотят убить, - сказал он, - потому что ты знаешь о
проекте?
- Да, но это не единственная причина, почему им хочется до меня
добраться. У них есть еще по меньшей мере две. Они, возможно, думают, что я
знаю, где Эрик может спрятаться.
- Но ты ведь не знаешь?
- Есть кой-какие идеи. И Сара Киль еще одну добавила. Но уверенности у
меня нет.
- Ты утверждаешь, что есть еще третья причина, по которой ты им нужна?
Она кивнула.
- Я напрямую наследую Генеплан, и они боятся, что я откажусь вкладывать
такое количество денег в проект "Уайлдкард". Убрав меня, они имеют больше
шансов получить контроль над корпорацией и сохранить проект в тайне. Если бы
я опередила их и добралась до сейфа Эрика, где он хранил дневник с записями
всех своих идей, у меня было бы неоспоримое доказательство, что такой проект
существует, и тогда они бы не рискнули меня убрать. Без доказательства я
очень уязвима.
Бен вскочил и принялся метаться по комнате, лихорадочно соображая.
Где-то в ночи, недалеко от мотеля, в гневе или страсти заорала кошка.
Это продолжалось долго, звук то падал, то снова набирал силу, вызывая
неприятное ощущение.
Наконец Бен остановился и спросил:
- Рейчел, а почему ты преследуешь Эрика? С чего это вдруг такая
надобность добраться до него раньше остальных? Что ты собираешься делать,
когда найдешь его?
- Убью, - заявила она без колебаний, и к тоске в ее глазах теперь
добавились куда более характерные для Рейчел решимость и железная
уверенность. - Его надо убить совсем. Потому что, если я этого не сделаю, он
будет прятаться, пока не восстановится полностью, пока не обретет
уверенность в себе, а потом убьет меня. Он умер, ненавидя меня, ненависть
застлала ему глаза, когда он, как слепой, ринулся под грузовик. И я уверена,
что она кипит в нем с того самого момента, когда он пришел в себя в
городском морге. В его затуманенном и перекрученном мозгу я - как
наваждение, и он не успокоится, пока я жива. Или пока он сам не умрет, на
этот раз окончательно.
Бен понимал, что она права. И ужасно за нее боялся.
Его любовь к прошлому еще более усилилась, он тосковал по более простым
временам. Как далеко в своем безумии может пойти современный мир? По ночам
улицы принадлежат преступникам. Всю планету можно полностью разрушить за час
простым нажатием нескольких кнопок. А теперь... теперь, похоже, станут
оживлять мертвых. Бен дорого дал бы за то, чтобы иметь машину времени,
которая унесла бы его в лучшие годы, скажем, в начало двадцатых, когда люди
еще не разучились изумляться и когда вера в человеческие возможности еще
была ничем не омрачена.
И все же... он припомнил, какая радость охватила его, когда он узнал,
что смерть потерпела поражение, прежде чем Рейчел объяснила, что воскресшие
изменяются самым ужасным образом. Он был просто в восторге. Даже неожиданно
для такого убежденного консерватора. Вглядываясь в прошлое и сентиментально
тоскуя по нему, Бен тем не менее в глубине души, как и все люди его
возраста, неизменно восхищался наукой и предоставленной ею возможностью
строить более светлое будущее. Может быть, не так уж он был не на месте в
современном мире, как ему хотелось думать. Может быть, все происходящее
открывало в нем такие черты, о которых он предпочел бы забыть.
- И ты сможешь выстрелить в Эрика? - спросил он.
- Да.
- А я не уверен. Полагаю, ты застынешь на месте, если придется
столкнуться, с моральной стороной убийства.
- Это не будет убийством. Он больше не человеческое существо. Он уже
умер. Живой мертвец. Ходячий мертвец. Он другой. Он изменился. Как те мышки.
Он сейчас вещь, не человек, и опасная вещь, и я снесу ему голову без всяких
угрызений совести. Если это когда-либо обнаружится, не думаю, чтобы против
меня было возбуждено уголовное дело. И с моральной точки зрения я здесь не
вижу ничего такого, что заставило бы меня осудить себя.
- Похоже, ты об этом хорошо подумала, - сказал Бен. - Но почему бы не
спрятаться, посидеть тихо, пусть партнеры Эрика разыщут его и убьют вместо
тебя...
Она покачала головой.
- Не поручусь, что им это удастся. Они могут проиграть. И Эрик
доберется до меня раньше, чем они найдут его. Мы ведь говорим о моей жизни,
и, видит Бог, я не доверю свою жизнь никому, кроме себя.
- И меня, - подсказал Бен.
- И тебя, верно. И тебя, Бенни.
Он подошел к кровати и сел на край рядом с ней.
- Значит, мы гоняемся за мертвецом.
- Да.
- Но нам надо немного отдохнуть.
- Я до смерти устала, - согласилась она.
- И куда мы поедем завтра?
- Сара рассказала мне об охотничьем домике Эрика в горах недалеко от
озера Эрроухед. Похоже, там уединенно. То, что ему сейчас надо, на ближайшие
несколько дней, пока идет начальное заживление.
Бен вздохнул:
- Согласен. Думаю, в таком месте мы можем его найти.
- Тебе необязательно со мной ехать.
- Поеду.
- Но ты не обязан.
- Знаю. Но поеду.
Она ласково поцеловала его в щеку.
Уставшая, потная, в мятой одежде, с покрасневшими глазами и
взлохмаченными волосами, она все равно была прекрасна.
Он никогда не чувствовал себя ближе к ней, чем сейчас. Когда, люди
вместе смотрят в глаза смерти, между ними вырабатывается особая связь, они
становятся ближе друг другу, вне зависимости от того, насколько близки они
были раньше. Он это знал, недаром он воевал в Зеленом Аду.
- Давай отдохнем, Бенни, - нежно промолвила она.
- Давай, - согласился он.
Но прежде чем лечь и выключить свет, он вынул барабан из "магнума",
отобранного у Винсента Бареско несколько часов назад, и пересчитал
оставшиеся патроны. Три. Половина барабана была расстреляна в кабинете
Эрика, когда Бен напал на Винсента и тот наугад стрелял в темноту. Только
три. Негусто. Недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенным, несмотря на
пистолет тридцать второго калибра, принадлежащий Рейчел. Как много выстрелов
понадобится, чтобы остановить ходячего мертвеца? Бен положил "магнум" на
прикроватный столик, откуда мог бы мгновенно достать его, если возникнет
такая необходимость.
Утром надо будет купить коробку патронов. Нет, две коробки.
Глава 14 - Как птица в ночи
Оставив двух человек в доме Рейчел Либен, где распятое тело Ребекки
Клинстад было наконец снято со стены, и нескольких человек в доме Либена в
Вилла-Парке, Энсон Шарп из Бюро оборонной безопасности с двумя агентами
полетел на вертолете через ночную пустыню к стильному, но заброшенному
любовному гнездышку Либена в Палм-Спрингс. Пилот посадил вертолет на
автомобильной стоянке банка, меньше чем в квартале от Палм-Каньон-драйв, где
их ждала неприметная служебная машина. Крутящиеся лопасти разрезали горячий
воздух пустыни и бросали его охапками в спину торопящегося к машине Шарпа.
Еще через пять минут они подъехали к дому, где Эрик Либен держал
поочередно своих молоденьких любовниц. Шарп не удивился, обнаружив, что
входная дверь открыта. Он несколько раз нажал на кнопку звонка, но никто не
вышел. Вытащив "смит-вессон", он прошел в дом, разыскивая Сару Киль,
которая, согласно официальным отчетам, была последней забавой Либена.
Бюро знало о похождениях покойного ученого, потому что знало все о
людях, связанных с совершенно секретными работами по контракту для
Пентагона. Сугубо гражданским лицам, вроде Либена, и в голову не приходило,
что стоило им получить у Пентагона деньги и согласиться заниматься
секретными исследованиями, как тут же все о них, включая личную жизнь,
становилось известно. Шарп знал об увлечении Либена современным искусством,
архитектурой в стиле модерн и таким же интерьером. Он знал о проблемах в
семейной жизни Эрика. Знал, какую еду он предпочитает, какую музыку любит,
какое белье носит. И, разумеется, знал о таком пустячке, как
девочки-подростки, потому что здесь таилась возможность использовать шантаж,
если бы возникла необходимость.
Когда Шарп увидел разгром на кухне и особенно воткнутые в стену ножи,
он решил, что живой ему Сару Киль не видать. Она скорее всего распята на
стене в другой комнате, или привинчена болтами к потолку, или разрублена на
куски и нанизана на проволоку на манер кровавой гирлянды, или что-нибудь
похуже. Здесь трудно было догадаться, что случится в следующую минуту. Все
могло случиться.
Жуть.
Госсер и Пик, два молодых агента, сопровождавшие Шарпа, были явно
озадачены и напуганы, увидев развороченную кухню и осознав, с каким
бешенством все это творилось. Они имели такой же доступ к секретам, как и
Шарп, поэтому знали, что охотятся на мертвого человека. Что Эрик Либен встал
со стола в морге и сбежал, воспользовавшись больничной одеждой. Они также
знали, что полуживой и безумный Эрик Либен убил девушек Фернандес и
Клинстад, чтобы завладеть их машиной, поэтому и Госсер, и Пик были готовы ко
всему и крепко сжимали свои служебные револьверы.
Разумеется, Бюро было полностью в курсе исследований, проводимых
Генепланом по заказу правительства: создание биологического оружия -
смертельных искусственных вирусов. Но Бюро также имело сведения и
относительно других проектов, разрабатываемых компанией, включая
"Уайлдкард", хотя Либен и его соратники считали, что об этом знают только
они, и не подозревали о внедренных в их ряды федеральных агентах и
осведомителях. И не понимали, как быстро правительственные компьютеры
оценивали переданные им результаты и разгадывали цель всех исследований.
Эти гражданские никак не могли взять в толк, что, когда вступаешь в
сделку с дядей Сэмом и берешь у него деньги, ты не можешь продать только
маленькую часть своей души. Ты вынужден продать всю целиком.
Энсон Шарп получал истинное наслаждение, втолковывая эту прописную
истину таким людям, как Эрик Либен. Они воображают себя этакими крупными
фигурами, но забывают, что всегда найдется фигура покрупнее, которая их
сожрет, а в стране нет фигуры крупнее той, что называется Вашингтоном. Шарп
обожал наблюдать, как они постепенно приходят к осознанию этой истины. Он
упивался зрелищем самоуверенных гениев, когда их пробивал пот и они начинали
дрожать. Обычно они старались подкупить его или договориться с ним,
некоторые умоляли, но, разумеется, он не мог снять их с крючка. И даже если
бы мог, он не стал бы этого делать, ибо ничто не доставляло ему такого
удовольствия, как видеть их извивающимися у своих ног.
Доктору Эрику Либену и его шести приятелям позволили беспрепятственно
заниматься их революционными исследованиями способов продления жизни. Но
стоило им только решить все проблемы и получить положительные результаты,
как правительство немедленно бы напомнило о себе и тем или иным способом
забрало проект в свои руки, быстренько сославшись на его важность для
национальной безопасности.
Теперь Эрик Либен все похерил. Он испробовал сам на себе сомнительный
метод лечения и случайно проверил его, угодив под грузовик. Такого поворота
событий никто предвидеть не мог, потому что парень казался достаточно умным,
чтобы рисковать собственной генной структурой.
Разглядывая разбитую посуду и растоптанные продукты, Госсер сморщил
свое лицо мальчика из церковного хора и заметил:
- Этот парень настоящий псих.
- Как будто зверь какой поработал, - добавил Пик, нахмурившись.
Вместе с Шарпом они ушли из кухни и принялись осматривать дом. Наконец
зашли в хозяйскую спальню и ванную комнату, где царил еще больший хаос и
местами виднелись кровавые следы, включая отпечатки окровавленной ладони на
стене. Вероятно, отпечаток принадлежал Либену: доказательство, что каким-то
странным образом мертвый человек продолжает жить.
Никакого трупа в доме не оказалось, ни Сары Киль, ни кого-либо другого,
и Шарп расстроился. Вид обнаженной распятой блондинки в Пласеншии был
неожиданным и занимательным; она приятно отличалась от тех трупов, с
которыми Шарпу обычно приходилось иметь дело. Шарп вдоволь навидался жертв с
огнестрельными и ножевыми ранами, разорванных на куски пластиковыми бомбами
и задушенных проволокой, и они уже не будоражили его воображение. Но эта
прибитая к стене красотка произвела на него впечатление, и ему было
любопытно, какие еще идейки на этот счет могут возникнуть в травмированном
мозгу Либена.
Шарп проверил спрятанный в стене спальни сейф и обнаружил, что он пуст.
Оставив Госсера в доме на случай, если Либен вернется, Шарп вместе с Пиком
отправился искать гараж, рассчитывая найти там тело Сары Киль, но ничего не
нашел. Тогда он послал Пика с фонариком осмотреть лужайку и клумбы на
предмет свежевыкопанной могилы, хотя вряд ли у Либена в его нынешнем
состоянии могло хватить сообразительности или желания спрятать свою жертву и
замести следы.
- Если ничего не найдешь, - инструктировал Шарп Пика, - начинай
обзванивать больницы. Несмотря на кровь, эта девчонка могла остаться в
живых. Возможно, ей удалось удрать от него и обратиться за медицинской
помощью.
- И если я найду ее в больнице?
- Немедленно сообщи мне, - приказал Шарп, поскольку ему было необходимо
заставить Сару Киль молчать о возвращении Эрика Либена. Он попытается
уговорить ее, напугать, а если надо, то и пригрозит впрямую. Но она должна
держать язык за зубами. Если ничего не выйдет, ее придется потихоньку
убрать.
Надо также поскорее найти Рейчел Либен и Бена Шэдвея и тоже заставить
их молчать.
Пик отправился выполнять задание, Госсер сидел на страже в доме, а Шарп
забрался в неприметную машину и велел шоферу ехать на автомобильную стоянку
недалеко от Палм-Каньон-драйв, где его все еще ждал вертолет.
Снова находясь в воздухе, по дороге в лаборатории Генеплана в
Риверсайде, Энсон Шарп, прищурив глаза, уставился в иллюминатор на ночной
пейзаж, мелькающий внизу. Он напоминал хищную птицу, выслеживающую в ночи
добычу.
Глава 15 - Любовь
Сны Бена были наполнены тьмой и громом. Тьму разрывала молния,
освещающая бесформенный пейзаж, населенный только одним невидимым, но жутким
существом, которое гонялось за ним по огромной, темной и безлюдной пустыне.
Это был, и вместе с тем не был, Зеленый Ад, где он провел больше трех лет
своей молодости, знакомое и вместе с тем чужое место, такое же, как тогда,
но в чем-то другое, как бывает в снах.
Он проснулся на рассвете от пронзительных криков птиц, дрожа,
переполненный печалью. Рядом лежала Рейчел. Она подвинулась к нему и обняла,
утешая. Ее нежное прикосновение развеяло холодный и тоскливый сон. Ритмичные
удары ее сердца чем-то напомнили ему ритмичное мерцание маяка в береговом
тумане. Каждый удар нес надежду.
Он решил, что она не собирается предложить ему ничего, кроме теплого
дружеского участия, но, возможно, бессознательно Рейчел несла ему любовь и
ждала любви взамен. Еще не совсем проснувшись, видя все вокруг как через
полупрозрачную ткань, среди звуков, еще приглушенных сном, он недостаточно
четко соображал, чтобы определить, когда предложенная ею дружеская ласка
перешла в любовное объятие. Он просто понял, что это произошло, и когда
прижал ее обнаженное тело к себе, то ощутил, что так и должно быть, с
уверенностью, какой не испытывал за все свои тридцать семь лет.
Наконец он был в ней, а она наполнена им. Хотя в этом была новизна и
чудо, им не пришлось искать ритм и наиболее удобное положение, потому что
они знали все так хорошо, как если бы были любовниками много лет.
Несмотря на мягко урчащий кондиционер, Бен почти физически чувствовал,
как давит на окна жара пустыни. Прохладная комната казалась серебристым
пузырьком, подвешенным вне реальности суровой земли, и точно таким же
невесомым, качающимся пузырьком вне обычного течения секунд и минут казалась
их нежная, необыкновенная любовь.
Одно окошко с матовым стеклом высоко в стене не было задернуто
занавеской. За ним лениво качались на ветру листья пальм, пронзенные лучами
солнца. Перистые тропические тени и смягченный стеклом солнечный свет падали
на их обнаженные тела и рвались на части от их движений.
Даже в этом переменчивом свете Бен четко видел ее лицо. Глаза закрыты,
рот приоткрыт. Сначала дыхание ее было глубоким, потом участилось. Каждая
черта лица дышала чувственностью, но гораздо важнее, чем ее потрясающе
сексуальный вид, было для него осознание того, что это была скорее
эмоциональная, а не физическая реакция, результат нескольких месяцев,
проведенных вместе, и его глубокого к ней чувства. Вот почему их
совокупление превратилось из простого секса в акт любви. Почувствовав, что
он ее разглядывает, она открыла глаза и взглянула ему в лицо, и он
вздрогнул, как от ласкового прикосновения.
Разрисованный пальмовыми листьями утренний свет становился все ярче,
менял окраску от бледного лимонно-желтого до оранжевого. Он окрашивал в этот
же цвет лицо Рейчел, ее гибкую шею, высокую грудь. По мере того как свет
набирал силу, возрастал темп их движений. Оба ловили воздух ртом, а потом
она вскрикнула, и еще раз, и неожиданно легкий ветерок за матовым окошком
превратился в порывистый ветер, всколыхнувший листья пальм и заставивший так
же лихорадочно заметаться их тени, что падали на постель. Именно в тот
момент, когда тени забились и задрожали, Бен тоже вздрогнул и почувствовал,
как его семя извергается в Рейчел. И тут же ветер стих и умчался куда-то, в
другие уголки мира.
Бен откинулся назад, они лежали лицом друг к другу, почти касаясь
головами, дыхание их смешивалось. Они молчали, потому что слова были не
нужны, и вскоре снова заснули.
Никогда раньше он не чувствовал себя таким удовлетворенным и
умиротворенным. Даже в лучшие годы юности, до Зеленого Ада, до Вьетнама, ему
не бывало и вполовину так хорошо.
Рейчел заснула раньше Бена, и он какое-то время с удовольствием
наблюдал, как образовался между ее губ пузырек слюны и лопнул. Потом веки
его отяжелели, и последнее, что он видел, прежде чем закрыть глаза, был
тонкий, почти незаметный шрам внизу под подбородком Рейчел - память о том
случае, когда Эрик швырнул в нее бокалом.
Погружаясь в беспокойный сон, Бен почти пожалел Эрика Либена, потому
что этот ученый так и не понял, что любовь настолько близка к бессмертию,
насколько человеку дано познать, и что противостоять смерти можно только
одним - любовью. Любовью.
Глава 16 - В мире зомби
Часть ночи он пролежал полностью одетый на кровати в охотничьем домике
над озером Эрроухед в состоянии не то глубокого сна, не то еще более
глубокой комы. Температура его тела постепенно снижалась, сердце делало
только двадцать ударов в минуту, кровь почти не циркулировала, а дыхание
было неглубоким и неравномерным. Время от времени сердце останавливалось,
дыхание прекращалось на периоды от десяти до пятнадцати минут, и тогда жизнь
поддерживалась в нем только на клеточном уровне, хотя скорее то была не
жизнь, а стаз, странное сумеречное существование, которого еще не знал ни
один человек на земле. Во время этих периодов приостановленного оживания,
когда клетки обновлялись и выполняли свои функции чрезвычайно медленно, тело
накапливало энергию для следующего этапа бодрствования и ускоренного
восстановления.
Он действительно восстанавливался, причем с большой скоростью. Час за
часом его множественные раны затягивались, закрывались. Вокруг безобразных
темных кровоподтеков - результата его столкновения с грузовиком - уже
появилась вполне заметная желтизна. Хотя мудрая медицина и утверждала, что
ткань мозга лишена нервных окончаний и, следовательно, нечувствительна, в
моменты бодрствования он ощущал, как настойчиво давят на мозг осколки
разбитого черепа. Правда, это была не боль, а скорее давление, напоминающее
ощущение обезболенного новокаином зуба, который сверлит зубной врач. И еще
он понимал, сам не зная как, что его генетически улучшенное тело методично
справляется с черепно-мозговой травмой так же, как оно залечивает остальные
раны. В ближайшую неделю ему придется много отдыхать, но со временем периоды
стаза будут наступать все реже, сделаются все короче, станут пугать его все
меньше. Во всяком случае, так ему хотелось думать. Через пару-тройку недель
его состояние будет не хуже, чем у человека, покинувшего больницу после
серьезной операции. А через месяц он окончательно поправится, хотя
небольшая, а может, и заметная, вмятина на правом виске сохранится.
Но умственное выздоровление не поспевало за физической регенерацией
тканей. Даже когда он бодрствовал, а сердцебиение и дыхание были близки к
норме, он не всегда ясно соображал. А в те мгновения, когда интеллект и
способность рассуждать возвращались к нему, почти такие же, как до гибели,
он остро и болезненно сознавал, что по большей части функционирует чисто
механически, точно робот, а иногда приходит в замешательство или впадает
просто в животное состояние.
У него появлялись странные мысли.
Иногда ему казалось, что он снова молод, только что окончил колледж, но
потом он вспоминал, что ему уже за сорок. Иногда он не знал, где находится,
особенно часто это происходило, когда он сидел за рулем и не встречал
ориентиров, знакомых по его прежней жизни. Запутавшись, чувствуя, что
заблудился и никогда не найдет дороги, он останавливался у обочины и ждал,
когда пройдет паника. Он помнил, что у него великая цель, важная миссия,
хотя никак не мог четко сформулировать, в чем они состоят. Иногда казалось,
что он мертв и путешествует по кругам Дантова ада. Иногда - что он кого-то
убил, хотя не мог вспомнить, кого именно, но потом на мгновение вспоминал и
пытался освободиться от этих воспоминаний, уверить себя, что это не
воспоминания, а просто его фантазия, потому что он, разумеется, был не
способен на хладнокровное убийство. Разумеется. Но в другие моменты он
думал, как было бы здорово и интересно убить кого-нибудь, любого, потому что
в душе понимал, что они все за ним гонятся, поганые мерзавцы, они всегда
хотели до него добраться, а сейчас стараются изо всех сил. Иногда ему в
голову приходила тревожная мысль: вспомни про мышек, про мышек, сумасшедших
мышек, бьющихся о стены своих клеток и разрывающих себя на кусочки. И
несколько раз он даже произнес вслух: "Вспомни про мышек, про мышек", но при
этом понятия не имел, что означали эти слова: какие мышки, где, когда?
Он также видел странные вещи.
Иногда он видел людей, которых никак не могло быть здесь: свою давно
умершую мать, ненавистного дядю, который издевался над ним, когда он был
ребенком, соседского хулигана, терроризировавшего его в начальной школе. А
порой он, как хронический алкоголик в белой горячке, видел, как из стен
что-то вылезает, видел клопов, змей и других мерзких и страшных существ, не
поддающихся определению.
Он мог с уверенностью сказать, что несколько раз видел дорожку,
выложенную абсолютно черными плитами и ведущую в ужасную темноту в земле.
Что-то заставляло его идти по этим плитам, но каждый раз он обнаруживал, что
дорожки на самом деле не существует, что она является плодом его больного и
лихорадочного воображения.
Из всех видений и фантазий, мелькающих в его травмированном мозгу,
наиболее необычными и треножными были призрачные огни. Они появлялись
неожиданно, с треском, который он не слышал, а чувствовал костями. Он станет
жить дальше, уверенно ходить среди живущих, почти ничем не отличаясь от
них, - и вдруг кроваво-алый язык пламени с серебристой каемочкой взметнется
в углу комнаты или в собравшейся под деревом тени, в любом мрачном и темном
месте, и испугает его. Когда он пытался присмотреться поближе, то видел, что
ничего не горит, но откуда-то появляются эти языки пламени, и ничто их не
питает, как будто горит сама тень и служит отличным горючим, несмотря на
отсутствие материи. Когда огонь спадает и гаснет, не остается никаких
следов - ни пепла, ни обгорелых остатков, ни пятен сажи.
Хотя до своей смерти он никогда не боялся огня, никогда не мучился
предчувствием, что ему суждено погибнуть в огне, эти жадные фантомные языки
пламени его основательно пугали. Когда он смотрел на них, ему казалось, что
за мерцающим ярким огнем прячется тайна, которую он обязан открыть, хотя это
и принесет ему неизмеримые страдания.
В редкие минуты относительной ясности сознания, когда его
интеллектуальные возможности были почти такими же, как когда-то, он говорил
себе, что это видение является результатом нарушения синапсов в его
травмированном мозгу, результатом закорачивания электрических импульсов,
проходящих через ткань мозга. И пытался убедить себя, что эти видения пугают
его потому, что он интеллектуал, человек, жизнь которого заключалась в
умственной деятельности, и он имеет полное право пугаться при появлении
признаков нарушения работы мозга. Ткань заживет, призрачные огни исчезнут
навсегда, и он будет в порядке. Так он говорил себе. Но в менее ясные
моменты, когда мир вокруг становился мрачным и странным, когда его
охватывали замешательство и животный страх, он смотрел на призрачные огни с
нескрываемым ужасом, а иногда застывал, словно в параличе, если ему
казалось, что удается разглядеть что-то в этих пляшущих языках пламени или
за ними.
Сейчас, когда заря настойчиво разгоняла темноту ночи, Эрик Либен вышел
из состояния стаза, застонал тихо, потом громче и наконец проснулся. Сел на
краю кровати. Почувствовал неприятный вкус во рту, как будто ел пепел, и
страшную головную боль. Он потрогал разбитую голову. Хуже не стало; череп
еще не развалился.
Тусклый утренний свет вливался в два окна, да еще горела небольшая
лампа - маловато света, чтобы развеять все тени в спальне, но достаточно,
чтобы начало резать его светочувствительные глаза. Они горели и слезились. С
того момента, как Эрик поднялся с холодного стального стола в морге, его
глаза не могли привыкнуть к яркому свету, как будто темнота стала теперь
привычной средой обитания, как будто он уже не являлся частью мира, залитого
солнечным или искусственным светом.
Он сосредоточился на дыхании, которое все еще было неровным: то слишком
глубоким и редким, то, наоборот, слишком частым и поверхностным. Потом взял
с прикроватного столика стетоскоп и прослушал свое сердце. Оно билось
достаточно часто, чтобы он не боялся снова впасть в то странное,
заторможенное состояние, полусон, полукому, но ритм его был все еще
хаотичным.
Кроме стетоскопа, Эрик захватил еще несколько приборов, чтобы следить
за изменениями своего состояния. Аппарат для измерения кровяного давления.
Офтальмоскоп, с помощью которого он мог, глядя в зеркало, проверить
состояние сетчатки и реакцию зрачка. У него был и блокнот, в котором он
намеревался записывать наблюдения над самим собой, потому что сознавал, не
всегда четко, но сознавал, что он - первый человек, который умер и вернулся
из ниоткуда, что это событие исторического значения и что этим записям цены
не будет, когда он поправится окончательно.
Вспомни про мышек, про мышек...
Он раздраженно потряс головой, как если бы непонятная мысль была
надоедливой мухой, крутящейся перед лицом. Вспомни про мышек, про мышек.
Эрик не имел ни малейшего представления, что бы это могло означать, и тем не
менее тревожная мысль с назойливым постоянством приходила ему в голову в
течение ночи. Он смутно подозревал, что на самом деле знает, что это
означает, но отталкивает это знание потому, что оно его страшило. Однако,
попытавшись сосредоточиться на навязчивой мысли и понять ее значение, он
потерпел неудачу и только еще больше растерялся, разволновался и запутался.
Положив стетоскоп на столик, он не взял аппарат для измерения кровяного
давления: сейчас у него не хватило бы терпения закатывать рукав, обматывать
руку, жать на грушу и одновременно держать счетчик так, чтобы его можно было
видеть. Он попытался проделать все это накануне, но пришел в ярость от
собственной неуклюжести. Не стал он брать и офтальмоскоп, потому что в этом
случае ему пришлось бы идти в ванную комнату и смотреть на себя в зеркало. А
он не мог смотреть на себя в теперешнем виде: серый, глаза мутные, мышцы
лица расслаблены - он выглядел полумертвым.
В приготовленном блокноте записей почти не было. И теперь Эрик тоже не
сделал попытки что-то записать о процессе своего выздоровления. Во-первых,
он обнаружил, что совершенно не в состоянии глубоко сосредоточиться - тем
более на такой длительный отрезок времени, какой необходим для толковых и
членораздельных записей. Во-вторых, вид его неаккуратного, неразборчивого
почерка, который раньше был таким четким и красивым, мог послужить еще одним
поводом для приступа безумной ярости.
Вспомни про мышек, которые бились о стенки своих клеток, гонялись за
собственными хвостами, про мышек, про мышек...
Схватившись обеими руками за голову, как будто пытаясь физически
задавить эту ненужную и странную мысль, Эрик с трудом поднялся на ноги. Ему
хотелось помочиться и поесть. Два хороших признака, доказывающих, что он
жив, по крайней мере, больше жив, чем мертв, и он порадовался этим двум
простым человеческим потребностям.
Он направился в ванную комнату, но неожиданно остановился, потому что
из угла комнаты выпрыгнули языки пламени. Не настоящий огонь, а призрачный.
Кроваво-алые языки с серебряной каемочкой. Жадно потрескивая, они поедали
тень, из которой возникли, но светлее от этого не становилось. Прищурив
слезящиеся от света глаза, Эрик, как и раньше, почувствовал, что почему-то
должен смотреть в огонь, и разглядел за ним, как ему показалось, странные
фигуры, манящие его к себе...
Несмотря на то, что он по непонятной причине был страшно напуган этими
огнями, часть его каким-то непостижимым образом стремилась войти в пламя,
пройти его насквозь и узнать, что же там за ним.
Нет!
Почувствовав, что его стремление перерастает в острую потребность, он в
отчаянии отвернулся от огня и остался стоять, покачиваясь в замешательстве и
страхе, а эти два ощущения в его теперешнем состоянии быстро
трансформировались в гнев, гнев и ярость. Казалось, в ярость его приводило
все, словно то был конечный и неизбежный выход для всех эмоций.
Недалеко от кресла, только протяни руку, стояла напольная лампа из
бронзы с оловом, с матовым хрустальным абажуром. Он схватил ее обеими
руками, поднял высоко над головой и швырнул через всю комнату. Абажур от
удара о стену разлетелся на куски, и хрустальные осколки посыпались на пол
со звуком ломающегося льда. Металлическое основание лампы ударилось об угол
белого полированного шкафа и с грохотом свалилось на пол.
Наслаждение от разрушения, дрожью прошедшее по его телу, по силе своей
напоминало оргазм. До смерти он вечно куда-то стремился, строил свою
империю, настойчиво умножал богатство, но после смерти стал разрушающей
машиной, так же нацеленной на уничтожение имущества, как когда-то он был
нацелен на его накопление.
Обстановка вокруг была выдержана в ультрамодернистском стиле, примером
чему служила разбитая лампа. Хотя этот стиль и не очень подходил для
пятикомнатного домика, но зато удовлетворял потребность Эрика в новизне и
модерновости. В бешенстве он принялся превращать изысканное убранство
комнаты в груду разноцветного мусора. Схватил кресло с такой легкостью, как
будто оно весило всего пару фунтов, и швырнул его в тройное зеркало на стене
за кроватью. Зеркало взорвалось осколками и осыпало кровать сверкающим
дождем. Тяжело дыша, Эрик схватил сломанную напольную лампу за подставку и,
размахнувшись, врезал ею по бронзовой скульптуре, стоящей на комоде,
использовав тяжелое основание как огромный молоток - бам! - скульптурка
полетела на пол. Затем дважды ахнул лампой-молотком по зеркалу над комодом -
бам! бам! Осколки брызнули в разные стороны. Он с размаху ударил по картине,
висевшей на стене рядом с дверью в ванную комнату, картина свалилась со
стены, и он разделался с произведением искусства уже на полу. Он чувствовал
себя замечательно, великолепно, лучше некуда, живым. С радостью отдавшись
безумной ярости, рычал со звериной злобой или выкрикивал что-то бессвязное,
хотя одно слово ему удалось выговорить совершенно четко.
- Рейчел! - прокричал он с безграничной ненавистью, брызгая слюной. -
Рейчел, Рейчел. - Он стукнул своим импровизированным молотком по
подвернувшемуся под руку белому полированному столику, который стоял около
кресла, и колотил по нему, пока тот не превратился в щепки. - Рейчел,
Рейчел. - Саданул по лампе на прикроватной тумбочке, и лампа грохнулась на
пол. Бам! Кровь бешено пульсировала в висках, в ушах стоял звон, а он
колотил по тумбочке, пока не отбил все ручки у ящиков, колотил по стене,
повторяя: "Рейчел", колотил и колотил, пока его импровизированное орудие не
согнулось так, что больше не годилось для его целей. Со злостью отбросив его
в сторону, Эрик ухватился за занавески и сорвал их с перекладины, сдернул
еще одну картину со стены и пробил ее ногой насквозь: "Рейчел, Рейчел,
Рейчел". Он уже заметно качался, хватаясь за воздух руками, и поворачивался
по кругу, как взбесившийся бык, потом вдруг почувствовал, что не может
дышать, что безумный гнев покидает его, что сумасшедшая потребность
разрушения уходит, уходит, и он опустился на пол, сперва на колени, потом
лег ничком, повернув голову набок и зарывшись лицом в ковер, пытаясь
отдышаться.
Его спутанные мысли были такими же странными и мутными, как его глаза,
рискни он взглянуть в зеркало, и хотя у него уже не было той дьявольской
энергии, но все еще хватало сил, лежа на полу, снова и снова повторять то же
имя:
- Рейчел... Рейчел... Рейчел...
Часть вторая - Темнее тьмы
У ночи есть тайны, и смысл их
Скорее для мертвых, чем для живых.
Книга Печалей
Глава 17 - Люди в пути
На вертолете из Палм-Спрингс Энсон Шарп прибыл к размещенным для
бактериологической безопасности под землей лабораториям Генеплана еще до
рассвета. Там его встретил целый отряд из шести агентов Бюро по оборонной
безопасности, четырех судебных исполнителей и их восьми заместителей,
которые явились туда за пять минут до него. Ссылаясь на угрозу национальной
безопасности, что было подтверждено целой кучей судебных постановлений и
ордеров на обыск, они представились ночным охранникам Генеплана, вошли в
помещение, опечатали все папки с материалами исследований и компьютеры и
расположились лагерем в роскошном кабинете, принадлежащем доктору Винсенту
Бареско, заведующему научной частью.
Пока над подземными лабораториями в мир вступал день, Энсон Шарп,
развалившись в огромном кожаном кресле, принимал по телефону отчеты своих
подчиненных, разбросанных по Южной Калифорнии. Отчеты сводились к тому, что
все сообщники Эрика Либена по проекту "Уайлдкард" находятся под домашним
арестом. В округе Ориндж доктор Морган Юджин Льюис, координатор исследований
по проекту "Уайлдкард", был задержан вместе с женой в их доме в Северном
Тастине. Доктор Феликс Джеффелз сидит под охраной в своем доме здесь, в
Риверсайде. Доктора Винсента Бареско, руководителя всех исследовательских
работ в Генеплане, агенты Бюро обнаружили в штабе Генеплана в Ньюпорт-Бич:
он лежал без сознания на полу в кабинете Эрика Либена. Все в кабинете
говорило о стрельбе и жестокой драке.
Вместо того чтобы везти Бареско в общественную больницу и тем самым
хотя бы частично упустить его из-под контроля, ребята Шарпа перевезли
ученого на воздушную базу морской пехоты США в Эль-Торо, где его в медпункте
осмотрел тамошний врач. Бареско, схлопотавший два сильных удара по горлу,
говорить не мог, поэтому воспользовался ручкой и блокнотом, чтобы сообщить
агентам, что на него напал Бен Шэдвей, любовник Рейчел Либен, когда он,
Бареско, поймал его за ограблением сейфа в кабинете Эрика. Ужасно
расстроился, когда агенты отказались поверить, что он рассказал им все, и
был поражен до глубины души, узнав, что они в курсе...
