страница №1
Саймон Кларк. Ночь триффидов
km
Simon clark "The night of the triffids" 2001
Copyright "Hodder and Stoughton Limited a member of the Hodder
Headline Group"
Перевод с английского Косова Г.Б.
Изд: "Издательство АСТ", М., 2002
OCR: Николаев Андрей
Spellcheck: Николаев Андрей, 3 октября 2002
ПРОЛОГ
Двадцать пять лет прошло с тех пор, как три сотни переживших катастрофу
мужчин, женщин и детей покинули Британские острова, чтобы основать колонию
на острове Уайт.
Сейчас в каждой библиотеке, каждой школе и даже во многих домах можно
увидеть отпечатанный на мимеографе отчет Уильяма Мэйсена о Великом
Ослеплении, появлении триффидов и гибели цивилизации.
На двухстах переплетенных в оранжевый картон страницах нет иллюстраций и
имеется всего лишь одна фотография. Но тем не менее это весьма впечатляющее
и увлекательное повествование. Заканчивается оно следующими словами:
Таким образом, задачу, стоящую перед нами, будем выполнять мы сами, без
посторонней помощи. Теперь уже виден путь, но придется затратить еще много
усилий и выполнить много исследований. А потом наступит день, и мы (или наши
дети) переправимся через узкие проливы и погоним триффидов, неустанно
истребляя их, пока не сотрем последнего из них с лица земли, которую они у
нас отняли.*
И вот - новый рассказ о мире, который все еще находится во власти ужасных
триффидов...
* Дж. Уиндем. День триффидов (перевод с английского С. Бережкова). -
Примеч. ред.
Глава 1
МИР ПОГРУЖАЕТСЯ ВО ТЬМУ...
Если летом в девять часов утра вокруг вас царит тьма, словно в глухую
зимнюю полночь, - значит в мире что-то очень неладно.
В то утро я проснулся бодрым, свежим и вполне готовым начать новый день.
Как могла бы сказать моя мама Джозелла Мэйсен, у меня были сияющие глаза и
хвост трубой.
Однако я, хоть убейте, не мог понять, почему так себя чувствую.
Приподнявшись на локте, я обвел взглядом спальню. Там царила не просто
темнота и даже не тьма - освещение отсутствовало напрочь. Я не видел ни
блеска звезд в небе, ни света окон в доме на противоположной стороне улицы.
Я не мог рассмотреть своей руки, даже поднеся ее к носу. Ни-че-го.
Только тьма в ее тотальном чернильном воплощении.
В этот момент, насколько помню, я твердо сказал себе, что, по-видимому,
все еще стоит глубокая ночь, а меня разбудили либо вопли кота, повинующегося
своим извечным инстинктам, либо шаги старика в соседней комнате,
поднявшегося с постели по каким-то одному ему известным причинам. Короче,
сказал я себе, будем спать дальше.
После этого я улегся на спину и смежил веки.
Но что-то определенно было не так. Где-то в глубинах сознания негромко, но
очень назойливо звенел будильник.
Я открыл глаза - и опять ничего не увидел. Подозревая неладное, я
прислушался к тишине, как прислушивается домовладелец, которому показалось,
будто он слышит на первом этаже чьи-то негромкие шаги. Теперь я был
полностью уверен: на дворе глубокая ночь. Глаза не могли меня обмануть -
сквозь занавеси на окнах еще не пробивались даже самые первые лучи летнего
рассвета. И почти тут же я сообразил: меня разбудили звуки летнего утра -
времени суток, когда солнечные лучи заливают зеленые поля нашего острова.
Вот и сейчас из-за окон коттеджа до меня доносились цокот лошадиных копыт
и громкий стук трости шагавшего по своим делам слепца. Затем послышался стук
входной двери и звук выплеснутой в дождевой сток воды. Но самым ярким
признаком наступившего утра был соблазнительный запах жарящегося на завтрак
бекона.
В желудке заурчало. И только ощутив голод, я понял - в нашем мире что-то
неладно. Что-то очень неладно.
В тот миг для меня наступил конец прежней жизни, которую я вел целых
двадцать девять лет. Если быть точным, то это случилось в среду двадцать
восьмого мая. Теперь все пошло по-иному, но ни один погребальный колокол не
отметил смену эпох своим звоном. Раздавались лишь звуки, которые, судя по
отсутствию света, раздаваться были не должны. Просто не должны! Цокот копыт
лошади, влекущей экипаж к берегу моря, дробный стук палочки слепца, бодро
шагавшего вверх по склону в направлении Дома Материнства, и веселое прощание
с супругой спешащего на работу человека совершенно не соответствовали
царившей вокруг меня полуночной тьме.
Я лежал, вслушиваясь в эти звуки, и ни один из них не имел для меня
никакого смысла. Я уставился в потолок и пялился на него пять минут - пять
бесконечных минут, - надеясь, что глаза привыкнут к темноте.
Но этого не произошло.
Я ничего не видел.
Было так темно, словно меня уже положили в гроб и закопали в землю.
Я начал испытывать беспокойство. Через несколько мгновений у меня от этого
беспокойства начался такой зуд, что оставаться в горизонтальном положении
больше было невозможно. Я сел и опустил ноги на холодный линолеум.
Комнату я знал плохо и весьма слабо представлял себе, где находятся двери.
В этот коттедж судьба привела меня случайно. Мне поручили совершить короткий
прыжок на летающей лодке - четыре мили над сверкающим морем - из Шанклина в
Лаймингтон, где я должен был забрать партию фуражиров. Шанклин, как
известно, находится на острове Уайт, а Лаймингтон лежит уже на Британских
островах.
Я летел в одиночестве на одномоторном самолете, после всех этих лет
короткие перелеты с острова на большую землю стали для меня столь же
рутинными, как поездка на местном автобусе. Небо было ясное, гладкое, как
зеркало, море отражало его голубизну, и я испытывал подъем духа, радуясь
спокойному полету в столь прекрасный день.
Но судьба, как известно, постоянно выжидает момента, чтобы подставить
ножку, добиваясь порой комического, а порой и трагического результата.
В тот самый момент, когда я оставил позади побережье острова Уайт,
здоровенная чайка, решив променять свою земную жизнь на птичий рай,
врезалась в единственный мотор моей летающей лодки. Деревянный пропеллер,
естественно, разлетелся в щепки, а как вам, наверное, известно, летающая
лодка без пропеллера держится в воздухе немногим лучше обычного кирпича.
По счастью, мне удалось развернуть нос лодки в обратную сторону, и под
свист ветра в растяжках я начал планировать к земле.
Приземление вряд ли можно было назвать элегантным, но оно оказалось вполне
приличным, поскольку машина не развалилась, плюхнувшись в воду в нескольких
ярдах от берега.
Во всем остальном это происшествие было полностью лишено драматизма.
Рыбачий баркас отбуксировал меня к молу, и я, ошвартовав покалеченный
самолет, прошел в небольшую прибрежную деревушку Байтуотер. Оттуда по радио
я отрапортовал начальству, что был сбит заблудшей чайкой.
После неизбежной порции смеха и шуток в мой адрес я получил приказ
подыскать себе помещение на ночь и ждать утром прибытия механика с новым
пропеллером.
Затем мне пришлось потратить целый час на то, чтобы, извозившись до ушей,
выскрести из мотора останки бедной птички.
Мне следовало бы сохранить хотя бы перышко, чтобы использовать его в
качестве охраняющего от бед амулета, Чайка тогда спасла мне жизнь.
Если бы птица не пожертвовала собой, вы наверняка не читали бы этих строк.
Но в то время я этого не знал.
Я восседал на краю кровати, а мои дедуктивные способности не желали
проявлять никаких признаков улучшения. Глаза утверждали, что глухая ночь еще
не кончилась; слух столь же упорно заявлял, что солнце уже давно взошло.
До меня доносился шум работы. За окном раздавались шаги. Словом - обычные
утренние звуки.
Затем где-то вдалеке послышались невнятные выкрики. Казалось, супруги
выясняют отношения на повышенных тонах. Я даже ждал, что финалом семейной
драмы станет звук хлопнувшей двери.
Но голоса резко оборвались.
Столь же внезапно затих и стук палочки слепца.
Еще несколько секунд - и размеренное цоканье копыт идущей шагом лошади
превратилось в дробный стук. Лошадь перешла на рысь. Вскоре и этот звук
затих.
Тьма не желала исчезать...
Ну это уж явный перебор!
Я летчик, человек с железными нервами, но темнота начала подтачивать даже
мою нервную систему. Подтачивать больше, чем я мог себе признаться.
- Мистер Хартлоу... Мистер Хартлоу! - позвал я хозяина дома и замолчал,
выжидая, когда откроется дверь и послышится ласковый голос мистера Хартлоу:
"Я здесь, Дэвид. К чему весь этот шум?"
Однако мистер Хартлоу, который после тридцати лет слепоты ориентировался в
своем доме, как юноша со стопроцентным зрением, так и не появился.
- Мистер Хартлоу...
Ненасытная темнота поглотила мой голос.
У меня возникла страшная догадка: это начали возвращаться детские страхи,
от которых я сумел избавиться, лишь значительно повзрослев.
Страх темноты. Той темноты, когда любая тень на стене может стать ужасным
безымянным чудовищем, которое только и ждет момента, чтобы вцепиться когтями
в горло... когда скрип половой доски шепчет о том, что за дверью притаился
безумец с окровавленным топором...
И тогда я понял, что страхи не уходят без следа, они всего лишь впадают в
спячку. Как только возникают благоприятные условия, они снова являются как
призраки из глубин мозга...
Я ничего не вижу, я только слышу людей, двигающихся средь бела дня,
потому...
Когда еще не до конца оформившееся слово зародилось в сознании, меня
пробрала дрожь. Я ничего не вижу по очень простой причине - я ослеп.
Как у только что ослепшего человека, у меня не было той уверенности,
которую успели обрести люди, потерявшие зрение тридцать лет назад, в ночь,
когда в небе возник поток странных зеленых огней.
Я наверняка выглядел очень жалко, пытаясь пересечь комнату с нелепо
вытянутыми перед собой руками. Тяжелый стук сердца был единственным звуком,
достигавшим моих ушей.
- Мистер Хартлоу... вы меня слышите? Никакого ответа.
- Мистер Хартлоу... Мистер Хартлоу!
Молчание.
Нащупав дверь, я выбрался на лестничную площадку. Кругом царила та же
всепоглощающая тьма. Теперь под ногами был мягкий ковер. Я двинулся вперед.
Пальцы скользили по выпуклым узорам дешевых обоев. Вот они коснулись дверной
рамы, за которой последовала и сама дверь.
- Мистер Хартлоу! - распахнув дверь, позвал я.
Ответа не последовало. Мое тяжелое дыхание заглушало теперь не только стук
сердца, но и все прочие звуки.
Я с трудом передвигался по дому, открывая двери и взывая к мистеру
Хартлоу.
Через некоторое время я потерял ориентацию и уже не мог определить, где
находится моя комната.
- Так вот что значит быть слепым, - громко сказал я самому себе. - Это
всего лишь мир бесконечной ночи.
У меня появилась совершенно нелепая мысль - не вернулся ли к нам тот
метеорный дождь, который ослепил девяносто процентов человечества тридцать
лет назад? В ту ночь мой отец Билл Мэйсен валялся на больничной койке с
повязкой на глазах, после того как яд триффида попал ему в лицо.
Я попытался вспомнить вчерашний вечер. Я отправился спать, приятно проведя
время, послушав по радио фортепьянный концерт и мило поболтав с хозяином
дома мистером Хартлоу. Для придания живости беседе он угостил меня парой
стаканчиков превосходного виски из пастернака. Клянусь жизнью, я тогда не
видел в ночном небе ничего такого, что могло бы повлиять на мое зрение.
Однако, может быть, для того чтобы ослепнуть, и нет необходимости видеть эти
метеоры? (Если, конечно, это они виновны в плачевном состоянии моих
зрительных органов.) Не исключено, что они пронеслись в небе днем, невидимые
людям, занятым своими трудами. Разве не может быть так, что их таинственное
излучение просто сжигает глазной нерв?
- Ох! - Это я нашел лестницу, соскользнув с верхней ступени. Прежде чем я
сумел нащупать перила, мои ноги успели проскользнуть по меньшей мере по трем
ступенькам. Шею я себе не сломал, но голеностопный сустав потянул изрядно.
Лодыжка здорово болела.
Как ни странно, но пронизавшая ногу боль благоприятно подействовала на мою
нервную систему. Она положила конец бесполезной игре воображения, я перестал
испытывать всепоглощающую жалость к себе и оставил бесплодные размышления о
том, что могло и что не могло случиться. Мне стало ясно - пора приступать к
действиям.
Добравшись до нижнего этажа, я остановился и прислушался. Каменные плиты
кухонного пола приятно холодили босые ступни.
Но - нет. До моего слуха не доносилось ни звука.
Я вытянул вперед руки и, слегка прихрамывая, двинулся через кухню. Через
пару шагов ударился большим пальцем ноги о ножку табурета и, утратив интерес
к дальнейшему исследованию, прошипел сквозь зубы слова, которые никогда бы
не осмелился произнести в присутствии мамы, несмотря на ее легендарную
невозмутимость.
Наконец я достиг противоположной стены. Очень осторожно, словно на пути
вдруг могла оказаться клыкастая пасть и откусить мне пальцы (слепота
порождала ничем не оправданные, иррациональные страхи), я ощупью двинулся
вдоль стены. Вначале я добрался до окна с закрытыми жалюзи (слепые по
привычке продолжали их опускать) и резким движением их поднял. Мне казалось,
что в помещение должен был ворваться поток света.
Однако ничего не изменилось.
Темнота. Сплошная тьма.
Я вздохнул и двинулся дальше, прикасаясь поочередно к висящим на крюках
кастрюлям и сковородам, ряду ножей и связкам сушеных растений. Откуда-то
доносилось мерное, похожее на стук барабана судьбы тиканье часов.
Тик-так, тик-так, тик-так...
Этот звук я возненавидел всем своим существом. Вот вам еще одно проявление
иррациональных страхов слепца.
Тик-так...
Если бы я смог добраться до этих проклятых часов, то расколотил бы их об
пол.
- Мистер Хартлоу! - позвал я и совершенно невпопад спросил: - Вы меня
слышите?
Вопрос был абсолютно нелепым, ибо если бы мистер Хартлоу меня слышал, то
уже давно бы ответил.
Тик-так...
- Мистер Хартлоу!
Тик-так...
Ближе к дверям рука наткнулась на электрический выключатель. В маленькие
поселения, подобные этому, ток не подавался - электричество считалось
драгоценностью, и его экономили для мастерских, больниц, клиник, учреждений
связи и лабораторий типа той, которой заправлял мой отец. Тем не менее я
щелкнул выключателем. Им, видимо, не пользовались уже несколько десятилетий.
Когда раздался щелчок, из выключателя посыпалась пыль - скорее всего это
была ржавчина.
Света, естественно, не прибавилось.
Такого результата, если рассуждать рационально, и следовало ожидать. Но
проклятый голос в мозгу сказал мне ясно и четко, что лампа под потолком
загорелась и яркий свет залил кухню. "Но ты, Дэвид Мэйсен, - продолжал
голос, - ты ничего не видишь, потому что ослеп... Ты слеп, как любая из трех
слепых мышек... Трех слепых мышек, преследующих жену фермера..."
- Перестань! - громко приказал я себе, чтобы побороть накатившую волну
ужаса. - Перестань немедленно!
Я снова побрел вдоль стены. Вначале под моими пальцами оказалась
водопроводная раковина, затем плита. За плитой последовали шкафы и посудные
полки...
Я замер.
Стоп. Плита...
Я поспешно двинулся обратно. Вот и плита. Я нащупал газовые горелки и
чугунные решетки, на которые ставили кастрюли, рукоятки пуска газа -
холодные и твердые.
Газ... Точно...
Где-то поблизости должна быть зажигалка.
Я похлопал вокруг себя ладонями и после нескольких секунд бесплодных
поисков предался другому, столь же бесплодному занятию - начал ругаться
вслух.
Здесь же, как я догадывался, должны были обретаться свечи и лампы. Мистер
Хартлоу ими, естественно, не пользовался. Осветительные приборы
предназначались для его зрячих друзей.
Но для меня все эти полезные вещи находились, если можно так выразиться,
на обратной стороне луны. Шлепая ладонями по бесконечным рядам сотейников,
сковородок, кастрюль и разнокалиберных тарелок, на свечи и лампы я мог
наткнуться лишь в том случае, если бы они вдруг оказались прямо под моими
пальцами.
Как бы то ни было, но от окончательного безумия меня спасло мое знаменитое
нетерпение. Бросив шлепать ладонями по полкам, я снова нашел плиту.
Или, вернее, обжегся, погрузив ладонь в расплавленное свиное сало на
горячей сковороде. Отдернув руку, я повернул газовый кран и тут же услышал
шипение газа и уловил его характерный запах.
Что же, возможно, этот метод несколько грубоват... но если он сработает...
меня это вполне устроит.
Я снова добрался до полок и нащупал сковороду. Судя по весу, она вполне
отвечала моим целям. Вернувшись к плите, я поднял тяжелую посудину и что
есть силы хватил ею о металлическую решетку горелки.
В результате раздался чудовищной силы звон.
Я снова ударил по чугунной решетке плиты.
И снова единственным результатом моих усилий был лишь громкий звон
металла.
В третий удар я вложил всю свою силу. Деревянная рукоятка сковороды
разлетелась в щепы, зато метод сработал.
Два металлических тела, ударившись одно о другое, высекли единственную
искру.
Раздался громкий хлопок, за хлопком последовал удар, и под самым моим
носом расцвел огненный шар.
Невыносимый жар заставил меня отпрянуть, но запах паленой щетины подсказал
мне, что реакция была несколько замедленной и что я сжег себе брови и
ресницы.
Впрочем, на подобный пустяк мне было наплевать. Утрата части волосяного
покрова меня совершенно не беспокоила, потому что случилось чудо.
Я снова мог видеть!
Я видел во всех подробностях огненный шар. Он был голубым с желтоватыми
прожилками. Мгновение спустя шар исчез, и моему восхищенному взору открылись
четыре голубоватых диска газовых горелок. Газ, как ему и положено, горел,
вырываясь из отверстий.
Ярким этот источник света назвать было нельзя, но тем не менее кухня
озарилась голубоватым свечением, в котором можно было рассмотреть лестницу,
стол и радиоприемник. А на полке у окна я увидел кисет с табаком и трубку
мистера Хартлоу.
Но самое главное - я увидел на стене часы, так напугавшие меня своим
тиканьем. На мгновение мне показалось, что глаза продолжают надо мною
издеваться.
Часы - если они, конечно, шли верно - показывали десять минут десятого.
Резким движением руки я отбросил в сторону занавески на окне и выглянул на
улицу.
Именно в этот момент я решил, что у меня поехала крыша и начались
галлюцинации, а если не так, стало быть, наступил конец света. Передо мной
была абсолютная темнота, а внутренний голос, не теряя времени, принялся
нашептывать: "Ты прав, Дэвид Мэйсен, солнце погасло и наступила вечная
ночь".
Глава 2
СТАРИННЫЙ НЕДРУГ
Облегчение, которое я начал испытывать, вернув себе способность видеть, в
один миг сменилось чудовищным недоумением.
Был май. Девять часов утра. Деревню и все окрестные поля должен был
заливать яркий дневной свет. Но место солнца в мире заняла похожая на черный
бархат тьма. Итак, куда же исчезло солнце?
Вначале у меня мелькнула мысль, что оно просто не взошло. Возможно, ночью
произошла катастрофа космических масштабов и Земля сместилась со своей
орбиты? А может быть, планета прекратила вращение и теперь обращена к Солнцу
одной стороной, уподобившись Луне, которая вечно смотрит на землю одним
боком?
Нет, все это слишком фантастично. Если в Землю со скоростью нескольких
тысяч миль в час врезалась комета, подобная катастрофа не обошлась бы без
землетрясений, гигантских приливных волн и сотрясающих континенты взрывов.
На острове Уайт царили мир и покой, как и должно быть тихим летним утром.
Но в голове у меня буйствовал смерч. Я хорошо помнил, что, проснувшись,
слышал, как люди приступали к трудовому дню так, словно ничего не случилось.
Я слышал цокот лошадиных копыт, постукивание палочки слепца о мостовую,
хлопанье дверей. Обитатели деревни спокойно сели завтракать, о чем
свидетельствовал восхитительный аромат жареного бекона.
Но почему они вели себя так, будто ничего не произошло, так, словно мир не
полетел кувырком?
Ответ на этот вопрос был ошеломляюще прост. Я понял, что жизнь здесь шла
как обычно только потому, что Байтуотер был сообществом слепцов.
Как они могли узнать, что мир остался без света?
Ведь темнота не действует на кожу, она не имеет запаха, ее невозможно
определить на вкус. Если человек слеп, то света от тьмы он отличить не
может. Если, конечно, не находится под солнцем, согревающим своими лучами
его тело. Время суток слепец может определить только по часам или полагаясь
на слова зрячих.
Таким образом, обитатели Байтуотера, проснувшись в абсолютной тьме,
приступили к трудам в полной уверенности, что все идет как обычно.
Я целых три минуты вглядывался через окно в темноту. Так ничего и не
увидев,я покачал головой и прекратил это бесполезное занятие. Надо было что-
то предпринимать; не мог же я торчать здесь в надежде, что солнце вдруг
вернется на небеса и вновь засияет во всей своей славе. Прежде всего,
естественно, следовало одеться.
Найти свечу теперь не составляло никакого труда. И вот в доме появился
свет - замечательный, великолепный свет! Настоящее чудо во тьме, указавшее
мне путь назад в спальню.
Облачившись, я провел поверхностный осмотр всех помещений. Мистера Хартлоу
в доме не было. Видимо, ушел кормить кроликов, посчитав меня ленивцем,
который спит, когда все уже приступили к работе.
Я сменил свечу на более яркий масляный фонарь и вышел из коттеджа, не
забыв плотно прикрыть за собой дверь. Мистер Хартлоу не поблагодарит меня,
если в его кухню по моей вине вторгнутся все местные кошки. После этого я
зашагал по дороге, ведущей в глубь острова.
Свет фонаря создавал впереди меня желтоватое пятно - едва заметный мазок
на фоне всепоглощающей тьмы. Тогда я еще надеялся, что рассвет всего лишь
ненадолго задержался и что необычное облако, затмившее солнце, скоро
рассеется, вернув миру его первоначальный облик.
Время от времени я останавливался и, высоко подняв фонарь, искал взглядом
слепцов, ухаживающих за скотом или обрабатывающих свои наделы. Эти люди
могли не знать, что на земле воцарилась тьма.
Но никого не было видно.
Вдоль дороги тянулись белые деревянные перила, следуя которым слепые
обитатели деревни могли определить свой маршрут. На перилах - указатели с
надписью, выполненной шрифтом Брайля. Надписи говорили о том, куда следует
свернуть, чтобы добраться до определенного коттеджа, постоялого двора или
Дома Материнства. Слепцы, чтобы не столкнуться лоб в лоб с соседом, должны
были двигаться, оставляя перила слева от себя. Однако незрячие обитатели
острова настолько привыкли к своему положению, что быстро передвигались по
своей округе, лишь время от времени прикасаясь к перилам кончиками пальцев.
Я пошел быстрее.
Рефлектора у масляного фонаря не было, и управлять лучом я не мог, поэтому
приходилось шагать в центре своеобразной световой сферы с сильно размытыми
краями. В результате я мог видеть не более чем на десяток футов в любую
сторону.
Вот почему мистер Хартлоу, сидевший у края дороги на скамье, возник передо
мной внезапно.
Мистер Хартлоу был высоким, крепким мужчиной лет шестидесяти пяти, с
коротко остриженными, сплошь седыми волосами. Когда-то он слыл прекрасным
специалистом по авторскому праву и имел обширную практику в Лондоне.
Хоть я и замер, он все равно поднял голову. Наверное, услышал мое дыхание.
- Кто здесь? - спросил он чрезвычайно усталым голосом.
- Это Дэвид Мэйсен, - ответил я, направляясь к нему.
- А, Дэвид... подойди ко мне... пожалуйста... Он вытянул руку, я взял его
ладонь, и мистер Хартлоу сильно сдавил мои пальцы.
- Что случилось, Дэвид? Ведь в мире что-то не так? Разве я не прав?
- Кругом темно. Так темно, словно солнце вообще не взошло.
- Темнота... Вот как... - Его голос звучал по-прежнему утомленно и оттого
хрипло. - На какой-то момент мне показалось... - он покачал седой головой, -
...показалось, что снова вернулись зеленые огни. - Мистер Хартлоу обратил
невидящие глаза к небу и произнес: - Я недавно слышал, как кричал Том
Аткинсон... ах да, совсем забыл, ты не знаком с Томом.
Я сказал, что не имею чести знать мистера Аткинсона.
- Том - один из немногих зрячих жителей деревни. Он рыбак и при этом
страшный ворчун. По нему все не так. То слишком холодно, то чересчур жарко,
рыба у него не клюет, а ветер всегда дует не в ту сторону... Ох...
Мистер Хартлоу неожиданно умолк, и мне показалось, что он вот-вот свалится
со скамьи. Я поднял фонарь, чтобы взглянуть ему в лицо, но его голова упала
на грудь, и я ничего не увидел.
- Мистер Хартлоу?!
- Прости, Дэвид, - ему, кажется, удалось взять себя в руки, - я не могу
понять, что со мной произошло сегодня утром. Я наткнулся на живую изгородь.
Наверное, споткнулся о собственные ноги. Похоже, я превращаюсь в неуклюжую
развалину. Ничего подобного со мной раньше не случалось... - Окончательно
придя в себя, мистер Хартлоу заговорил уверенно и живо: - Итак, я
рассказывал тебе о Томе Аткинсоне. Он орал во всю глотку, что ничего не
видит. Вначале я решил, что снова начался метеорный дождь - тот проклятый
звездопад, который тридцать лет назад сжег нам глаза. - Мистер Хартлоу
помолчал, сделал глубокий вдох и продолжил: - Знаешь Дэвид, - он еще крепче
сжал мои пальцы, - ко мне вернулся страх. Я опять испытал тот ужас, который
обрушился на меня тридцать лет назад в ночном саду. Боже мой... Мы тогда
устроили вечеринку на свежем воздухе, поскольку все решили, что подобного
зрелища никогда больше не увидим... - Он глухо рассмеялся. - Мы и
представить тогда не могли, насколько будем правы. К утру все как один
ослепли. И я больше никогда не видел близких мне людей, хотя они были в
одном доме со мной. Только слышал, как они кричат. Боже мой, я слышал, как
они кричали в ужасе, когда исчезало их зрение.
Он обратил на меня невидящие глаза и снова крепко сжал мне руку. И хотя я
знал, что мистер Хартлоу принадлежит к первому поколению слепцов, мне
казалось, что он не только видит меня, но и проникает взором в самую глубь
моей души.
- У меня были красивая, умная жена, Дэвид, и пара прелестных дочурок -
десяти и тринадцати лет. И вот тридцать лет назад мы все вдруг ослепли...
Каждый божий день я выходил к дверям своего дома и взывал о помощи. И три
месяца кряду я слышал рыдание жены и дочерей. Родные мне люди рыдали до тех
пор, пока их не оставляли силы и они не засыпали. Потом у нас иссякли запасы
пищи, и я не мог найти новых припасов... - Мистер Хартлоу снова покачал
головой. - Ты не можешь представить, Дэвид, как я себя ненавидел. Я оказался
слишком слаб, чтобы найти способ помочь им. Боже мой, как мне хотелось,
чтобы часы пошли вспять... Я мечтал лишь о том, чтобы избавить их от
страданий... У меня была единственная возможность, потому что... - Его голос
внезапно оборвался.
- Позвольте отвести вас в коттедж, - ласково произнес я.
- Хорошо, но только через пару минут. Знаешь, у меня почему-то совсем не
осталось сил. Господи, Дэвид, что со мной происходит?
- Не волнуйтесь, мистер Хартлоу. Это, должно быть, всего лишь легкий шок
от падения.
- Упал в кусты? Смешно, правда? По-моему, настало время отправить меня на
небесное пастбище.
- Бог с вами, мистер Хартлоу! Очень скоро вы опять будете в полном
порядке.
- Возможно, Дэвид. Возможно. Все-таки скажи, ты не видел следов этого
старого нытика Аткинсона?
- Я вообще почти ничего не видел. Нельзя сказать, что фонарь дает слишком
много света.
- Но почему вдруг стало так темно? Дождя нет, значит, облака не такие
плотные... Ох...
Он неожиданно отпустил мою руку, а его голова упала на грудь.
- Мистер Хартлоу!
- ...что? Прости, Дэвид... просто закружилась голова. У меня такое
состояние, будто я выпил эля на пару кувшинов больше, чем следовало. Итак,
мы с тобой толковали о темноте... как ты думаешь, почему она могла
возникнуть?
- Не знаю. Возможно, облака. Но если это так, то они имеют неимоверную
плотность. Без фонаря я не вижу собственной руки, даже если подношу ее к
лицу.
- Выходит, это такая тьма, которая ставит тебя в равное положение со мной.
Разве не так? - В его словах я не слышал никакого злорадства, голос старика
звучал так же ласково, как и раньше.
- Мистер Хартлоу, я помогу вам вернуться в...
- Нет, Дэвид, не сейчас, - сказал он, отстраняя мою руку. Потом глубоко
вздохнул и продолжил: - Знаешь, Дэвид, я всегда подозревал, что нечто
подобное должно случиться. Все эти годы, сидя в своем коттедже, я размышлял
о том ужасном бедствии, которое постигло нашу планету, и о том, какой подвиг
свершили люди, подобные твоим родителям и Айвону Симпсону. Они свершили
чудо... спасли столько людей - слепых и зрячих... благодаря их усилиям на
этот остров вернулась цивилизация. Пусть пока тонким, как серебро, слоем...
- Он помолчал и снова вздохнул. - Но уже давно я пришел к выводу, что это
было пустой тратой времени и сил. Три десятилетия назад мать-природа, рок
или сам Господь решили, что люди слишком долго правили этой планетой и что
пришла пора стереть их с лица земли. Человечество должно быть уничтожено,
решили неведомые нам силы - и едва не преуспели в этом. Лишь благодаря таким
людям, как Мэйсены и другим им подобным, род человеческий избежал полной
гибели. Нам казалось, что мы обманули Бога. Но вот что я скажу тебе,
Дэвид... - Мне казалось, он снова пронзил мою душу взглядом невидящих глаз.
- Творца обмануть невозможно. Человек не способен изменить планы Божий. Мы
все скоро умрем. Так решил Он.
Последние двадцать пять лет были для нас всего лишь мирной передышкой -
своего рода антрактом между двумя частями грандиозной катастрофы, призванной
положить конец пребыванию человека на земле. И вот теперь Он, - мистер
Хартлоу указал перстом в небо, - намерен завершить работу. Припомни Библию -
я имею в виду "Исход", Вторую книгу Моисееву. Бог наслал на фараона тьму, и
была эта тьма девятой казнью египетской. Сказал Господь Моисею:
"...простри руку твою к небу, и будет тьма на земле Египетской, осязаемая
тьма". - Глаза старика странно поблескивали. Он поднял руку, словно
прикасаясь к окружающей его черноте. - Во всех известных нам культурах тьма
является предвестницей Армагеддона. Викинги верили в то, что конец света
наступит тогда, когда чудовищный волк Фенрир проглотит солнце и мир
погрузится во тьму. Древние шумеры утверждали, что почти все люди на земле
погибли, "когда свет превратился во тьму", а их бог "разбил мир, словно
хрупкую чашу...". Запомни мои слова, Дэвид. Запомни их как следует... Это -
конец света.
- Вы просто устали, мистер Хартлоу. Позвольте мне отвести вас домой.
- Благодарю тебя, пожалуй... Ох...
- Что случилось?
- Мое лицо горит огнем. Я, наверное, сильно оцарапался, когда упал. - Он
прикоснулся ладонью к щеке.
- Разрешите мне взглянуть... мистер Хартлоу... мистер Хартлоу!
Он уронил голову на грудь и качнулся вперед - пришлось схватить его за
плечи, чтобы удержать от падения. Впрочем, это не имело никакого смысла.
Укладывая мистера Хартлоу на скамью, я уже понял - он умер.
Я поднял фонарь и посмотрел на его лицо.
Фонарь горел слабо, но даже в неярком свете я смог увидеть на щеке старика
красную полоску.
Теперь я точно знал, что убило мистера Хартлоу.
Я опустился на корточки, поднял фонарь как можно выше и, используя спинку
скамьи как щит, вгляделся в темные заросли кустов и в затененное
пространство между деревьями. Но для того чтобы определить отдельные виды
растений, света не хватало. Это вполне могли быть самые заурядные ростки
ольхи, платанов, молодые дубки или юные каштаны... но, с другой стороны,
темные заросли могли таить в себе совсем иных представителей растительного
мира - гораздо более зловещих и смертельно опасных.
Я знал, что помочь мистеру Хартлоу уже невозможно. Теперь у меня была одна
цель - связаться как можно скорее с Ньюпортом и предупредить об опасности
штаб по чрезвычайным ситуациям.
Слегка пригнувшись, я помчался назад к коттеджу. Тут-то все и началось.
Послышались глухие, похожие на барабанную дробь удары дерева о дерево.
Распознавать этот звук учили всех детей чуть ли не с пеленок.
В живой изгороди рядом со мной раздался шелест. Пригнувшись еще ниже, я
припустился быстрее. Прямо передо мной лежала лошадь. Естественно, мертвая.
Чуть дальше я заметил пару болотных сапог. Сапоги торчали из растущих
вдоль дороги кустов. В кустах, наверное, лежал Том Аткинсон, поскольку там
же серебрилась выпавшая из корзины рыба. Том так и не смог донести до дома
свой последний улов.
Барабанная дробь становилась все громче. Тук-тук, тук-тук, тук-тук... Этот
звук мог свести с ума.
Я заметил дом, на котором висел знак почтовой службы, и побежал к нему,
следя краем глаза за чудовищной тенью, передвигающейся судорожными рывками
вдоль дороги. Вбежав в здание, я закричал:
- Эй! Есть здесь кто-нибудь?
Ответом было молчание, такое же давящее, как и окружающая меня тьма.
Похоже, во всей деревне, кроме меня, никого не осталось. Я заметался в
поисках радиопередатчика, на стенах плясали отбрасываемые фонарем тени.
Наконец мне удалось найти комнату, служившую переговорным пунктом. Усевшись
перед маленьким аппаратом, я повернул тумблер и уже через несколько секунд
увидел сквозь вентиляционные отверстия кожуха красноватое свечение
радиоламп. В окне над моей головой раздался знакомый стук. Прикрыв лицо
сборником инструкций, напечатанным шрифтом Брайля, я подскочил к окну,
захлопнул створки и опустил шпингалет.
Теперь наконец я мог вызвать помощь.
Я нажал кнопку и заговорил в микрофон:
- Срочно вызываю штаб по чрезвычайным ситуациям на девятой частоте. Алло,
штаб, вы меня слышите? Прием...
В ответ - шипение и хрип атмосферных помех.
На какой-то миг мною овладело отчаяние: ответа не будет, я опоздал, остров
захвачен.
Взяв себя в руки, я повторил вызов:
- Штаб по чрезвычайным ситуациям, Ньюпорт, отвечайте. Вы меня слышите?
Прием... - Мой голос звенел от напряжения.
- Мы вас слышим. Просим освободить частоту и прекратить передачу.
В голосе радиста я почувствовал бесконечную усталость. Наверное, работал
всю ночь.
- Но мне необходимо доложить вам о возникновении чрезвычайной ситуации!
Прием...
- О темноте? Благодарим вас, но нам уже все известно. - Радист явно держал
меня за идиота. - Прошу освободить частоту, так как я ожидаю сообщение о
ряде пожаров. Поэтому еще раз прошу вас выйти из эфира. Конец связи.
- Черт бы тебя побрал! - заорал я, начисто забыв об этикете
радиопереговоров. - Ты можешь меня выслушать или нет?!
- Сэр, я понимаю вашу обеспокоенность, но власти рекомендуют всем
набраться терпения. Судя по всему, мы имеем дело с необычайно плотным
облачным слоем, не пропускающим солнечный свет. Поэтому прошу вас
выключить...
- Да нет же... выслушай меня! Я хочу доложить совсем о другом. Прием...
- Ну что же, докладывайте, - неохотно согласился голос.
- Меня зовут Дэвид Мэйсен, и я говорю из Байтуотера. Я хочу доложить вам о
вторжении триффидов.
Возникла пауза, нарушаемая лишь потрескиванием атмосферных помех.
Немного помолчав, штаб все же ответил. Теперь в голосе радиста можно было
уловить смесь изумления и недоверия.
- Повторите, мистер Мэйсен. Мне послышалось, что вы употребили слово
"триффиды". Возможно, я ослышался? Прием...
Что-то ударило над моей головой в закрытое окно.
- Нет, вы не ослышались. И пока мне не докажут обратное, я не перестану
утверждать, что на остров напали триффиды.
Глава 3
ГЛАЗ УРАГАНА
Более двадцати лет назад мой отец Билл Мэйсен, коротая бесконечно долгую
снежную зиму, составил очень личную летопись своих мытарств после дня
Великого Ослепления и появления триффидов. Теперь его труд стал настольной
книгой не только для колонистов острова Уайт, но и для тех, кто предпочел
поселиться на островах Чэннел. Отпечатанную на мимеографе книгу в ярко-
оранжевой бумажной обложке все узнавали с первого взгляда. Наряду с
принадлежащей перу Элспет Кэри "Истории колонии" и кинохроникой Матта и
Гвинн Ллойд, запечатлевших на пленке повседневную жизнь колонистов, книга
отца является великолепным отчетом о событиях, которые привели нас на
остров. Мы относительно спокойно существовали в своей крепости, когда весь
остальной мир страдал под пятой триффидов, первоначально объявленных
"чудесным видом способной к хождению флоры" и ставших через несколько лет
нашей судьбой, нашим роком, грозящим гибелью роду человеческому.
Само собой разумеется, что я еще мальчишкой прочитал творение отца, с
превеликим изумлением обнаружив, что мой веселый оптимист и иногда чересчур
занятый папа - не только "папа", но и тот самый знаменитый на всю колонию
Билл Мэйсен.
Мне никогда и в голову не приходило, что я когда-нибудь засяду писать что-
то отдаленно напоминающее его книгу. До сих пор мне приходилось составлять
лишь сводки погоды, записывать скорость ветра и проводить штурманские
вычисления. Делал я это, как правило, на обороте конверта или на бумажных
пакетах для сандвичей, украшенных не слишком живописными отпечатками
замасленных пальцев.
И вот сейчас я сижу за столом, передо мной - стопка белой бумаги. Я
задумчиво постукиваю карандашом по зубам, размышляя о том, как, дьявол их
побери, связно изложить все те странные - а порой и кошмарные - приключения,
которые мне пришлось пережить после того рокового двадцать восьмого мая
Тридцатого года от Гибели цивилизации.
Это был день, когда я проснулся во тьме. День, когда триффиды снова
вторглись на наш безопасный прежде остров.
Некоторые считают, что второе пришествие триффидов не случайно совпало с
тем временем, когда ночь отказалась уступить место дню. Одни видят в этом
руку Дьявола, другие, напротив, - промысл Творца, воздающего людям за их
грехи. Я, увы, не в силах пролить свет - прошу прощения за неумышленный
каламбур - на эту темную историю. Тем не менее в моей памяти крепко засел
один пассаж книги отца, в котором он пытается осмыслить тот факт, что люди
ослепли именно тогда, когда бесчисленные орды триффидов вырвались на волю из
садов и с ферм. "Совпадения, конечно, происходят постоянно, - писал он, - но
люди их просто не всегда замечают..."
Словом, совпадение ли это или промысл Божий, я не знаю, а знаю только, что
пытаюсь что-то сочинить, оказавшись совсем не в том мире, в котором вырос и
к которому привык.
За стенами завывает ледяной ветер. Крики чаек, похожие на вопли баньши, то
и дело напоминают мне о том, что я, несмотря на отсутствие литературного
дара, обязан написать эту книгу.
Я старательно запишу все, что со мной случилось.
И начну самого начала...
Детство мое было безоблачным. Я рос среди пологих меловых холмов и зеленых
полей острова Уайт. Это небольшое пятнышко плодородной земли стало островом
каких-то шесть тысяч лет назад, когда уровень моря поднялся и вода затопила
долину, ныне известную как пролив Те-Солент. Со времени своего возникновения
остров был убежищем для доисторических охотников и собирателей, римских
крестьян, именовавших его Вектис, беглецов саксов. При королеве Виктории
Уайт стал излюбленным курортом многих аристократов, включая лорда Теннисона,
с присущим великому поэту пафосом заявившего: "...а воздух меловых холмов
там стоит больше, чем шесть пенсов пинта!" И вот в наше время остров Уайт
стал убежищем для тех, кто смог бежать с Британских островов или Большой
земли, как стали называть их сейчас. Я немало удивлен, что запомнил кое-что
из уроков истории, которые давным-давно давал мне мистер Пинз-Уилкс. Бедный
мистер Пинз-Уилкс делал все, чтобы вложить в меня хотя бы минимум
гуманитарных знаний. Думаю, мой старый учитель, уже вкушающий заслуженный
покой на небесах, был бы изумлен моими познаниями не меньше, чем его
нерадивый ученик. Помню, как он много-много раз возводил в отчаянии к небу
свои невидящие глаза, ибо, как это ни печально, моя память удерживала
исторические факты столь же надежно, как решето - воду.
Наша семья, состоявшая из меня, папы, мамы и двух малолетних сестриц,
занимала большой дом в самом сердце острова Уайт в поселении Арреттон,
насчитывающем сорок пять жителей.
Став немного старше, я частенько отправлялся в пестревшие маком поля с
целью лучше узнать округу и разыскать наконец Мантун.
Мантуном я назвал рожденный моим воображением давно исчезнувший сказочный
город, и эта детская фантазия ставила в тупик моих родителей. В то время,
когда дождь или болезнь удерживали меня дома, я брал в свою пухлую ручонку
карандаш и рисовал скопления высоких домов, весьма похожих на бамбуковое
удилище - такими тонкими и длинными они у меня получались. Когда родители
спрашивали, что нарисовал их сынок, я с гордостью отвечал:
- Мантун!
Мое воображение выходило за рамки обычного, и то, что с младых ногтей
занимало меня, приводило в недоумение других.
Отец в основном работал дома - в оранжерее или в лаборатории. Он с большим
тщанием выращивал и препарировал триффидов, внимательно изучая малейшие
особенности их строения. Когда мне было пять или шесть лет, я с интересом
наблюдал, как папа смешивает различные питательные вещества, растворяет их в
воде и подкармливает растения с помощью лейки. Он поглаживал листья
триффидов так, как другие гладят любимую кошку, а иногда даже что-то
бормотал, обращаясь к растению, словно к близкому другу. Я очень долго
считал, что отец любит триффидов не меньше, чем остальных членов нашей
семьи, и мне пришлось испытать сильное потрясение, когда в возрасте восьми
лет я узнал, что он изыскивает способы их уничтожения. Еще больше я
удивился, когда папа сказал мне, что хочет истребить триффидов не только в
нашей оранжерее, но и во всем мире. Поглаживая ладонью свою прекрасную, чуть
серебрящуюся шевелюру, он с упоением рассказывал мне о дефолиантах, гормонах
роста, средствах, стимулирующих вырождение клеток, ингибиторах опыления, о
триффидах-мутантах с нулевой способностью к воспроизводству и еще о чем-то,
столь же занимательном. С моей точки зрения, это была полнейшая галиматья!
Когда мне надоедало слушать лекции, я тянул папу за рукав лабораторного
халата и просил помочь мне запустить змея. В ответ на это требование папа,
как правило, добродушно улыбался и говорил:
- Дай мне еще десять минут поработать, а потом встретимся на холме.
Подобное отношение сына к рассказам о триффидах, наверное, ясно говорило
отцу о будущем его ребенка. В склонном к аналитическому мышлению мозге отца
должно было родиться уравнение: "Равнодушие к ботанике (рассказы о
триффидах) + отсутствие интереса ко всякого рода науке (тщетные потуги
мистера Пинз-Уилкса) = ничтожно малой вероятности того, что сын, следуя по
стопам отца, станет биологом".
У меня нет сомнений, что папа втайне лелеял надежду, будто я подобно ему
стану биологом и посвящу жизнь истреблению триффидов. Я очень любил отца и
изо всех сил старался овладеть как тарабарским языком ботаники, так и по-
византийски изощренным миром пробирок, реторт и бунзеновских горелок.
Несмотря на все усилия, у меня мало что получалось, и я был для папы в
некотором роде загадкой, а может, даже разочарованием. Хотя "разочарование",
пожалуй, все-таки слишком сильное слово. Разочарованием это быть не могло -
ведь Билл Мэйсен очень любил своих детей и позволял им иметь собственные
интересы. Ни папа, ни мама не хотели видеть в нас свои копии. Одна из моих
сестричек, правда, унаследовала мамин литературный дар и ее тягу к эпатажу.
Сестра сочинила несколько пикантных любовных историй и опубликовала их в
"Фрешуотер ревю". Эти рассказы, по словам ее классной дамы, должны были
заставить любую приличную девицу семнадцати лет покраснеть. Из записок отца
вы, наверное, знаете о том, что мама, находясь в нежном возрасте, сочинила
скандальную книжку под названием "Мои похождения в мире секса".
"Похождения", конечно, были вымышленными, но сочинение произвело фурор.
Однако позвольте мне вернуться к нашим баранам. Моя несовместимость с
лабораторными приборами в полной мере проявилась в один из тех дней, когда
я, вернувшись из школы, должен был помогать отцу. Кажется, это был вторник.
Мне было всего двенадцать лет, но я все же ухитрился (правда, ненамеренно)
создать сильнейшее взрывчатое вещество, смешав в равных пропорциях два таких
простых и безобидных компонента, как нерафинированное триффидное масло и
древесный спирт. Отец велел поставить мне мензурку в какое-нибудь теплое
место, чтобы спирт испарился. Но на меня накатило вдохновение и, чтобы
ускорить процесс выделения алкоголя, я решил поставить изобретенную мною
смесь на бунзеновскую горелку.
Затем я уселся рядом с горелкой, радуясь своей блестящей выдумке.
Последовавший вскоре взрыв оказался весьма впечатляющим и очень громким.
Говорят, что его слышали даже в Доме Материнства в Арреттоне. Огненный столп
унес с собой не только большую часть моих волос, но и пост помощника
лаборанта.
Волосы вскоре отросли, но в моей черной шевелюре навсегда осталась белая
прядь, за что в школе меня прозвали "Снежинка". Вы представить не можете,
как я выходил из себя, когда приятели принимались дразнить меня этим
дурацким прозвищем.
Позже, в день взрыва, после того как более умелые лаборанты в основном
ликвидировали нанесенный мною урон, отец навестил меня в моей спальне. Он
стоял надо мной со свечей в руке, и его седые волосы серебрились в ее
колеблющемся свете. Думая, что я сплю, он долго смотрел на мою
перебинтованную голову, и до меня ясно доносилось его пробивающееся сквозь
белую щетину усов дыхание.
Я думал, что сейчас услышу от него весьма красочную оценку своих
способностей.
Вместо громких слов осуждения я услышал совсем иные слова. Глядя на меня,
папа благодарил Бога за то, что взрывом мне не снесло голову. Справедливости
ради следует отметить, что чуть позже доктор Вайссер вытащил из моей
физиономии с дюжину серебристых осколков стекла разного размера.
Папа заботливо укрыл мои плечи одеялом и, выражая свою любовь, взял меня
за руку.
- Я вовсе не хотел разрушать твою лабораторию, папа.
- Прости, Дэвид. Я тебя, кажется, разбудил?
- Нет. Я никак не мог уснуть.
- Болит?
- Не очень, - придав голосу максимальную мужественность, ответил я. -
Просто немного щиплет вокруг глаз.
- Не беспокойся, лекарство, которое дал тебе доктор Вайссер, скоро снимет
боль и поможет уснуть.
- Ты сможешь восстановить лабораторию?
- Ну конечно! - Он весело фыркнул и поставил свечу на стол. -
Потребовалось добрых два часа, чтобы исправить то, что ты сотворил всего за
две секунды. Но сейчас там уже все в порядке. Более того, мне удалось выбить
из старого генерала кое-какое новое оборудование, так что благодаря твоим
усилиям лаборатория стала даже лучше, чем прежде.
- Наверное, я никогда не смогу стать для тебя хорошим помощником, пап.
Думаю, что от Лиссбет и Энни толку будет больше.
- Пусть тебя это не беспокоит. Самое главное, что ты остался цел. Все
остальное не имеет значения. Да, о своей шевелюре можешь не рыдать, волосы
отрастут. - Может, я вообще не создан для того, чтобы быть ученым? - сказал
я, принимая сидячее положение. - Как ты считаешь, не стоит ли мне подумать о
другой карьере? Отец улыбнулся, и вокруг его ясных голубых глаз появились
веселые морщинки.
- Я тебе как-то рассказывал, что мой отец, царство ему небесное, был
бухгалтером в те далекие времена, когда Соединенное Королевство имело в
составе своих гражданских служб такое ненавистное всем подданным учреждение,
как Налоговое управление. Отец не сомневался, что я пойду по его стопам и
стану достойным членом, как он любил говаривать, семейного предприятия. -
Папа покачал головой и, по-прежнему улыбаясь, продолжил: - Но я, увы, всегда
был не в ладах с цифрами. - Так же как я с ретортами и прочими склянками? -
Именно. На пальцах я считал неплохо, но когда меня просили разделить сто
двадцать один на семь, являл собой жалкое зрелище. Я пыхтел и чесал в
затылке, пытаясь на пальцах произвести это неимоверно сложное арифметическое
действие. Отец никогда не критиковал меня вслух, наблюдая, с какими муками я
решаю задачи, он лишь все больше и больше краснел. Но в конце концов я все-
таки нашел свое призвание. Итак, сын, поверь тому, кто говорит на основании
собственного опыта - experto crede, как выразился один весьма достойный
древнеримский джентльмен. Наступит день, когда и ты...
Он не закончил фразы, поскольку, видимо, в первый раз узрел то, чем
заполнена вся моя комната. Стены были оклеены изображениями аэропланов и
дирижаблей. Повсюду валялись модели в разной степени готовности - начиная от
примитивных каркасов и заканчивая готовыми самолетами с крошечными моторами.
Крылья и фюзеляжи были обтянуты тонкой бумагой, чудесно превращенной в
твердую обшивку при помощи специального лака. В самом центре комнаты на
рыболовной леске висел прекрасный биплан замечательного клубничного цвета.
Эта модель, стартовав в нашем саду, пролетела над Домом Материнства и
совершила мягкую посадку на отдаленном поле у подножия мелового холма. Кроме
того, комната была завалена разнокалиберными змеями, чертежами,
руководствами по авиамоделизму и комплектами авиационных журналов,
напечатанных еще до гибели Старого мира. А на столе у окна стоял предмет
моей особой гордости и заботы - деревянный самолет с ракетным двигателем,
размах крыльев которого после окончания сборки должен был составить добрых
семь футов.
Как я уже сказал, папа взирал на все эти предметы так, будто с его глаз
только что сняли повязку и он видит дело рук моих в первый раз. И это
несмотря на то, что мама постоянно жаловалась ему на безобразное состояние
моей комнаты!
Для меня и для отца наступил момент прозрения.
Пилот! Вот кем мне предстоит стать.
Конечно, я был еще слишком молод, чтобы сразу начать учиться на летчика
нашего хилого воздушного флота. Но зерно попало на плодородную почву, и я
уже видел себя в кабине реактивного самолета, пронизывающего облака высоко
над морем и сушей.
Папа делал все, чтобы подогреть мой энтузиазм. Он где-то отыскивал для
меня все новые и новые журналы и книги по авиации. Кроме того, он выделил
мне мастерскую, где я мог собирать свои нежно любимые аэропланы. Узнав о
том, что топливом для ракетного двигателя моего детища является довольно
большое количество пороха (пока реактивное чудо не было ...
