Герберт Франке. Сириус транзитный
страница №2
... выбрали столик на смотровом балконе; официант расставляетперед ними чашки, наливает кофе.
Ютта дожидается, пока он уйдет.
Ютта. Вы брат Гаса Гриффина, я ужасно рада, что нашла вас. Почему вы не
предупредили о своем приезде?
Барри (неуверенно). Хотел сделать Гасу сюрприз. Решение пришло как-то
вдруг, неожиданно,--и вот я здесь. Пробовал дозвониться, навестить, но не
сумел его разыскать.
Ютта. Гас очень занят. Вы же знаете, какова его роль в этом городе.
Барри. Конечно.
Ютта. Вот и надо было предупредить. Вы впервые здесь?
Барри кивает.
Ютта. Ясное дело, откуда вам знать, как тут все обстоит. Гас не просто
президент "Сириуса-Транзитного", он еще и знаменитость. Идея принадлежала
ему самому: он не хотел окапываться за столом, принимать решения при
закрытых дверях... Он тип современного руководителя и работает в открытую.
Так повелось с самого начала. Вы ведь знаете его первое большое
выступление... Когда он призвал к освоению Сириуса?
Барри опять кивает.
Барри. Почему я не могу попросту с ним связаться? Мне везде отказывали,
даже высмеивали.
Ютта снисходительно глядит на него.
Ютта. Я же сказала: он--знаменитость. Кто к нему только не рвется,
любыми средствами! И чего они только не требуют. Одним нужен всего лишь
автограф, фотография с посвящением. Другие думают, что он даст им денег или
работу. Ведь они доверяют ему--именно с таким расчетом он и создавал свой
имидж. Да он и в самом деле постоянно трудится ради всеобщего блага. Только
вот о каждом в отдельности заботиться не может. Мы должны оберегать его...
Вопреки его желанию.
Барри. Да, но...
Ютта. Для них все способы хороши. То на давнее знакомство ссылаются, то
за родственников себя выдают. Иные являются с подарками, которые обязательно
надо передать из рук в руки, другие уверяют, будто имеют для него какие-то
важные сведения. Все они обманщики.
Барри. Но мне вы верите? Или нет?
Ютта кладет руку ему на плечо.
Ютта. Конечно, верю. Безусловно. Вы совсем другое дело.
Она пристально смотрит на него.
Ютта (задумчиво, не столь официально). Вы похожи на него. Да, так Гас
выглядел, наверно, еще год-другой назад. Вы моложе и мягче, но сходство
неоспоримо... Удивительно!
Барри. Когда же я увижу Гаса? Он наверняка обрадуется.
Ютта. Конечно, обрадуется! Жаль, правда... Но сейчас у него и
пятнадцати минут свободных не найдется.
Она жестом показывает на космопорт.
Ютта. Посмотрите, сколько у нас работы! Осваивать целую планету--это
вам не пустяк. Вы даже не представляете, сколько всего надо как следует
обдумать и учесть. Мы на решающем этапе, и Гас хочет исключить любые
случайности. Он за всем следит сам, успевает повсюду. Обстоятельства в самом
деле уникальные... К вашему сожалению. Наверно, я вас разочаровала?
Барри. Но должна же быть какая-то возможность...
Ютта. Я вам помогу. Если действовать по инструкции, вы никогда брата не
увидите. Но я, кажется, знаю один способ...
Ютта смотрит на часы: похоже, ей вдруг стало некогда. Она встает.
Барри тоже.
Ютта. Давайте встретимся... Может, сегодня вечером? Вам удобно? Барри.
А где?
Ютта. В баре отеля "Шератон". Не возражаете? Барри. О нет. В восемь?
Ютта. Лучше бы чуть попозже. В десять. Барри. Хорошо. Я приду. И спасибо
вам...
Ютта с улыбкой протягивает ему руку.
Ютта. Зовите меня Юттой. До свидания, Барри. Барри. До свидания, Ютта.
Нью-Йорк, Бостон, Чикаго — один исполинский город, раскинувшийся по
озерной равнине на многие сотни километров, до самой Атлантики. Только
станции подземки напоминали о прежних названиях: "Нью-Йоркский;
муниципалитет", "Чикагский аэровокзал", "Бостонский клуб св. Патрика".
Лишь кое-где уцелели остатки старинных домов, сады и парки; они были
отданы ученым, а всем остальным доступ туда был воспрещен. Даже не верится,
что где-то на юге и на западе есть якобы еще нетронутая природа--горы,
дремучие леса, пустыни, еще не заселенные человеком, не засеянные, не
климатизированные. А над этими просторами якобы синеет небо, прозрачное,
точно купол из синего стекла, а не висит смог из пыли, сажи и крохотных
капелек нефти, вынуждающий средь бела дня включать искусственное освещение.
Заметно нарушали эту унылую мозаику из бетона и пластика только
аэродромы для внутриконтинентальных рейсов, с косой штриховкой ВПП, да
трансконтинентальные ракетодромы с их обугленными посадочными полями. Ракеты
стартуют вертикально, поэтому собственно стартовые площадки для ракетных
лайнеров были очень невелики, хотя на самом деле места требовалось гораздо
больше: вокруг широким двухкилометровым кольцом тянулась защитная зона,
население которой пришлось эвакуировать, еще когда освоение новой техники
только начиналось. Это была мера предосторожности, ведь катастрофический
взрыв на одном из европейских paкетодромов унес сто тысяч жизней. При
тамошней нехватке пространства жилые районы непосредственно примыкали к
ракетным портам; здесь, в Америке, правительство предприняло определенные
шаги, чтобы обезопасить население. Людей в приказном порядке отселили в
другие места, которые почти совершенно не отличались от прежних.
Гас и Барри жили как раз неподалеку от такого ракетодрома, всего в
нескольких километрах. Доступ в кольцевую зону здесь тоже был воспрещен,
только ведь охота пуще неволи, а лазейка всегда найдется. Вот и обретались
там всякие отщепенцы, асоциальные элементы, беглые преступники, люди без
роду, без племени, незарегистрированные наркоманы, лица, преследуемые за
политику, анархисты. Возможно, среди них были и шпионы с Востока, ведь--хотя
об этом уже и думать забыли — война, вспыхнувшая не один десяток лет назад
в Северной Азии, еще продолжалась. Пустые дома старели и разрушались, улицы
были усеяны обломками, а кое-где стали непроходимы. И на всем лежал
мерцающий серебристо-серый налет-- остаточный продукт сгорания ракетного
топлива. Мрачный лабиринт без уличных фонарей, без водопровода и
электричества. Днем сюда по крайней мере заглядывали лучи ядерных
светильников, "подвешенных" на километровой высоте в помощь солнечному
свету, едва пробивающемуся сквозь шапку смога, но по ночам в зоне царила
кромешная тьма. Лишь временами ярко полыхал над этим призрачным пейзажем
трепетный багровый отблеск стартового пламени, и тем непрогляднее казалась
чернота, заливавшая округу в следующий миг.
Зона, точно магнит, притягивала банды подростков, которыми кишмя кишел
огромный город. Остаться в стороне от этих группировок было практически
невозможно, ведь каждая из них сулила своим участникам какую-никакую защиту,
а при нападениях конкурирующих банд--хотя бы месть.
Гасу тогда было тринадцать, он примкнул к "Огненным всадникам" и, как
обычно в подобных случаях, скоро занял там солидное положение. А Барри опять
оказался в проигрыше, опять волей-неволей следил за жизнью старшего брата
издалека — когда тот изредка рассказывал ему о своих подвигах. Рассказывал
об испытаниях мужества, какие должен был пройти каждый, желающий стать
постоянным членом банды, расписывал их базу в запретной зоне — брошенный
фабричный цех, который они приспособили для жилья, натащив туда мебели из
окружающих домов,--говорил о набегах в различные части города. Хотя порой
они забирались в магазины и прихватывали там добычу, ни воровство, ни грабеж
не были для них самоцелью, речь шла совсем о другом. По существу. У них ведь
всего хватало--их кормили-поили, одевали и обували, у всех был дом, все
ходили в единую обязательную школу, которая обеспечивала старательным и
смекалистым реальные шансы: по результатам проверок умственного развития,
регулярно включаемых в учебный план, компьютеры определяли, в каком
направлении стоит продолжать учебу, так каждый и шел своим собственным путем
к взрослению, к профессии, которую мог выбрать в пределах своей
квалификации. Единственное, что позволяло вырваться из тисков заранее, от
начала и до конца, спланированной жизни, были деньги. Впрочем, в виде монет
и банкнотов они встречались теперь довольно редко; львиная их доля состояла
из одних только цифр и компьютерных данных--магнитные точки на лентах
электронной памяти, что-то, по сути не существующее, а все-таки выполняющее
определенную функцию; никто этого "чего-то" в глаза не видел, а все-таки мог
извлечь из него выгоду, мог использовать, чтобы воплотить свои мечты.
Каждому хотелось иметь деньги, многие все бы отдали ради богатства, но
давным-давно уже не стало никакой возможности раздобыть его примитивным
способом, отняв у другого. Нынче тому, кто норовил присвоить деньги в обход
закона, нужно было знать тонкости компьютерной экономики, противопоставить
изощренной системе нечто по меньшей мере столь же изощренное, а разве такое
по силам заурядному преступнику прошлого, реликту, который, возможно, еще и
влачил там и сям незадачливо-жалкое, обреченное существование. Прогресс,
приведший к дематериализации ценностей, вызвал к жизни и новый вид
преступлений, которые переместились теперь в умозрительные, непонятные
народу сферы. Участники подростковых банд преступниками не были, поэтому
полиция молча терпела их--хотя и держала под негласным надзором,-- видя в их
действиях проявления личной свободы, которая по сей день относилась к числу
основных прав человека.
Главным для подростков было совсем иное, правда, тогда они наверняка об
этом не подозревали: им хотелось вырваться из регламентированного бытия, где
нечего ждать и не на что надеяться, хотелось разнообразия и приключений,
хотелось распоряжаться территорией, на которой законы не властны, на которой
можно установить свои собственные порядки, охранять ее, отстаивать и таким
путем завоевывать снова и снова. Это был недолгий прорыв вспять, в общество
прошлого, когда люди еще несли ответственность за то, чем они владели, когда
еще действовало право сильного, зиждущееся на власти, хитрости,
беспощадности, подавлении и подчинении, борьбе за место под солнцем и
интриге. Здесь еще дорожили ценностями, которые для остального мира
существовали разве что в умах романистов,--дружба и вражда, борьба, месть и
победа. Удивительное дело, те, кто никогда ни с чем таким не соприкасался,
мгновенно выучивались уважать авторитет и завоевывать его. Их мир был
жесток, но эти годы подростковой анархии помогали в конечном счете
уразуметь, что теперешнее государство организовано лучшим из возможных
способов.
Обо всем об этом Барри даже не подозревал; слушая рассказы брата, он не
задумывался над смыслом, целями и последствиями, его занимали только лишь
невероятные события, которые в историях Гаса сверкающими бусинами
нанизывались одно рядом с другим, затеи, порознь бессмысленные--и все же
полные огромного значения: испытания мужества, самоутверждение, похвалы,
встречи с неизвестным, риск, результаты символического толка и все же
поразительные, захватывающие дух, неподражаемые, плоды фантазии, которая
поневоле ищет выхода и без устали изобретает диковинные выверты, поступки,
на которые никто еще не отваживался и которых никто не повторит, ведь иначе
они утратят новизну, исключительность, необычность. Лазанье по фермам
монорельса, угон пожарной машины, состязания по бегу в туннеле подземки.
Однажды они сыпанули фиолетовой краски в водопровод, питающий переполненный
народом бассейн. В другой раз вышвырнули пассажиров из вагона монорельса и
устроили там вечеринку. Часто все сводилось к тому только, чтобы проникнуть
в запретные зоны, в чужие владения, где поджидали опасности, стычки с
хозяевами, блюстителями порядка, соперниками и прочее. По нескольку дней
кряду они проводили настоящие исследовательские экспедиции--в вентиляционных
колодцах подземных сооружений, в коридорах заброшенной линии подземки, в
лабиринте канализации.
Важное место занимали сражения с другими бандами. Были среди, них
дружественные группировки, были и прямо-таки заклятые враги, но этот расклад
то и дело менялся. Мелкие стычки зачастую быстро перерастали в войны между
бандами, а если вдруг воцарялся мир и покой, можно было не сомневаться:
скоро опять жди провокаций-- возьмут в плен "языка", изобьют, измажут
краской или, пробравшись на территорию противника, разгромят его базу,
захватят трофеи вроде знамен, самодельного оружия, украшенных орденскими
регалиями кожаных курток и сверкающих хромом мопедов. Дорожишь
честью--изволь нанести ответный удар; день-другой раскачки, и дело доходило
до открытых рукопашных схваток. Бывало, такие противоборства тянулись и
неделями. Тогда над развалинами запретной зоны повисала затаенная
напряженность, едва ли не физически ощутимая. Никто не звал, где ударит
противник, укрывались в штаб-квартире, высылая в разведку лишь самых
отчаянных смельчаков, чтобы своевременно выяснить вражеские намерения.
Напряженность день ото дня нарастала и наконец разряжалась взрывом. Как
правило, та группировка, которая чувствовала за собой силу, шла в
наступление, вторгаясь на территорию соперников. И где-нибудь на пыльной
площади, на замусоренной, грязной улице происходила решающая битва.
Стремление участвовать во всех этих авантюрах настолько завладело
Барри, что он вновь и вновь пробовал увязаться за братом, но несколько раз
терял его из виду, а дважды Гас, заметив преследователя, сердито отсылал его
домой. Барри, однако, не унимался, он просто хвостом ходил за старшим
братом, уже не прячась, а делая вид, будто имеет полное право на участие. В
конце концов Гас пожал плечами--дескать, пеняй на себя! — и взял его с
собой. Они проехали подземкой две остановки и очутились поблизости от
запретной зоны. Гас отпер отмычкой откидную дверь в безлюдном коридоре, и по
ветхой железной винтовой лестнице они спустились к какому-то ленивому,
зловонному ручью. Сто лет назад он, как и множество других ручьев, бежал
наверху, но город строился, воду отвели и упрятали под землю. Лестницу еще
худо-бедно освещали предусмотренные инструкцией аварийные химические лампы,
здесь же, внизу, их обступила непроглядная тьма, и Гас достал из кармана
куртки фонарик, луч которого едва рассеивал мглу. По узенькой тропке они
минут десять шли вдоль речушки, до того места, где сверху падал дневной
свет. Подземный канал тут частично обвалился, и по обломкам стен, бетонным
блокам, железным сваям и лестничному остову им удалось вылезти на
поверхность. Гас намекнул, что это территория противника и, хотя сейчас мир,
нужно поскорее отсюда убираться. И они быстро зашагали по улицам, карабкаясь
порой через груды развалин, а за ними плыла туча пыли. Наконец они добрались
до старой фабрики, которая служила "Огненным всадникам" штаб-квартирой.
Несколько "всадников" сидели развалясь на диванах и в креслах, на Барри они
не обратили ни малейшего внимания очевидно, им было достаточно, что его
привел Гас.
— Не воображай, что тебя уже приняли,--сказал Гас,--сперва надо
выдержать испытание. А пока будешь делать все, что велят.
Кроме Барри, было еще несколько стажеров, в большинстве не намного
старше его. Полноправные члены использовали их как прислугу: они бегали с
поручениями, носили с холода напитки, мели полы или просто были
наготове--вдруг что понадобится. Хотя все это не имело ничего общего с
приключениями, Барри чувствовал, что стоит на пороге крупных событий, и без
звука делал все, что ему велели, не протестовал, даже когда старшие избирали
его мишенью для своих шуточек.
Однажды с улицы донесся топот и пение. Для Барри песня была
незнакома--это оказался "Интернационал",--но один из старших вскочил и,
подойдя к окну, крикнул:
— А-а, коммунистическое отродье! Правда, их там немного. По-моему, они
решили бросить нам вызов. Ступайте-ка и вздуйте их как следует!
Приказ относился к стажерам, они ретиво высыпали на улицу и кинулись на
чужаков--на пять-шесть подростков в черной коже, вооруженных кастетами и
велосипедными цепями. Атака ничуть не смутила противника, и, хотя численный
перевес был за нападающими, их крепко отколотили. "Огненные всадники" все
это время наблюдали за дракой в окно. Когда ребята в черном наконец
удалились, взгляду "всадников" открылось довольно-таки жалкое зрелище: кучка
стажеров бесславно возвращалась назад, в синяках, с расквашенными носами. Не
прошло и пятнадцати минут, как снаружи опять послышалось пение, младших
опять послали на улицу, и опять им здорово досталось. На сей раз чужаки,
однако, не отступили, а вслед за побежденными вошли в штаб-квартиру, где их
с распростертыми объятиями встретили "огненные всадники". Парни были из
дружественной банды, а весь инцидент оказался шуткой, забавой из тех, что,
видимо, нет-нет да и позволяли себе старшие.
Но в целом это было прекрасное время, хоть и отмеченное кой-какими
неприятностями, правда вполне терпимыми. Часто они весь день сидели среди
своих, обсуждали разные происшествия, строили новые планы. Пили меска-колу,
которая слегка ударяла в голову--быть может, именно поэтому настроение к
вечеру всегда поднималось, по крайней мере так казалось Барри. Когда ядерные
светильники вечером гасли, они зажигали свечи, а в окна плескало огненное
зарево стартующих ракет. Они как бы держали связь с далекими мирами, которые
мнились недосягаемыми, во всяком случае до поры до времени, но Барри не
оставляло ощущение, что запретная зона каким-то образом причастна к этому,
словно преддверие внешнего мира, где сплетались цели всех его мечтаний.
ДЕНЬ УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЙ КВАРТАЛ
Вторая половина дня. Дел у Барри никаких нет, и он осматривает город.
Центр--это гигантский увеселительный парк, ярмарка, огромный базар.
Пешеходная зона незаметно переливается в залы универсальных магазинов, а
предлагают здесь не только товары. Фильмы и театр ужасов, эротика и
экзотика... И все на глазах у всех — девицы, прогуливающиеся по коридорам,
гадалки, предлагающие свои услуги, зазывалы питейных заведений и игорных
домов. Эффектное искусственное освещение соперничает с дневным светом,
падающим через световые шахты на рифленое стекло.
Рекламные объявления из мегафонов, музыка из громкоговорителей и галдеж
толпы соединяются в оглушительную симфонию. Лишь временами шум немного
спадает--и тогда порой слышен рев стартующих ракет.
Запах людей, пота, сигаретного дыма. Здесь можно провести не один день,
и притом находить все новые и новые развлечения. Солидный ассортимент. Игры
для взрослых--детей в этом городе как бы и нет. Игры для мужчин--ведь на
мужчин-то и работала вся эта гигантская машина увеселений, рассчитанных на
мужскую доблесть, жажду приключений, воинственность.
Барри ненароком попадает в гигантский полутемный зал--телеэкраны,
голографические декорации. Перед ним--стрелковые стенды, всевозможное
оружие, точь-в-точь как настоящее. А весь антураж повторяет Сириус--каким
его себе представляет бесхитростная душа: сказочный край, джунгли, оазисы,
причудливые растения, стада копытных... не то газелей, не то ланей, не то
гну. И тут же рядом--свирепые хищники, когтистые чудища, чешуйчатые
динозавры, исполинские ящеры, змеи... и на всех на них можно охотиться,
можно убивать их, поодиночке и десятками, из пулеметов, лазерных пушек,
минометов и прочих смертоносных орудий...
Барри производит впечатление состоятельного туриста, поэтому его
поминутно кто-нибудь теребит.
Мужчина. Есть билет в экзотический театр, только для вас, вы непременно
должны пойти. Всего лишь пять долларов.
Девица. Такой милашка--и в одиночестве! Идем, я покажу тебе кое-что
интересненькое!
Мужчина. "Побалдеть" не хочешь? Спецзаказ сплошные ужасы. Уникальное
впечатление, можешь мне поверить!
Барри отстраняет назойливых приставал, оставляя без внимания их
призывы. Тычки локтями, скользящие касания. Немного спустя он попадает в
другие коридоры, в другие залы, где нет торговых лотков и обстановка
поспокойнее, люди топчутся без дела, стоят привалясь к стенам, сидят на
парапетах и перилах. И с виду они мало похожи на веселую толпу в давешних
коридорах--хилые какие-то, бедно одетые. Сродни тем горемыкам, которых Барри
видел возле управления кадров в "Сириусе-Транзитном". Здесь тоже очереди--по
всей вероятности, за билетами в кино или в театр.
Из боковых коридоров временами тянет затхлой сыростью.
В настенных витринах, под стеклом,-- яркие картины, эпизоды
предлагаемых зрелищ. Барри останавливается, разглядывает фотографии.
И снова все бьет на мужской интерес, все сделано с расчетом на имидж
приключения, риска, опасности, ее преодоления и победы. Мужчины в кабинах
ракет, в танках, в глайдерах... Мужчины то среди фантастической природы, то
в лесах кристаллов, то в вихре песчаных бурь, в бешеных речных стремнинах,
на вершинах гор под грозовым небом. Мужчины в битвах со змеями и
исполинскими насекомыми, с зеленолицыми космическими пришельцами, с роботами
и со своими собратьями. Мужчины в дивных садах, мужчины на пляже, мужчины у
игорных столов, в обществе очаровательных девушек. Правда, такие кадры
редки: в здешнем придуманном мире женщина явно не играла особой роли. Тут
все строится на мужской энергии, мужском стремлении к экспансии, мужской
жажде власти, мужской тяге к завоеваниям... Рядом с Барри появляется некто
— высокий лоб, прическа во вкусе художников. И с виду он не такой
оборванец, как другие. Кивком показывает на серию фотоснимков. Уэс. Прямо
как в жизни. Кое-кто даже верит во все это.
Барри уже готов отвернуться, но любопытство одерживает верх.
Барри. А разве это не правда, не настоящее?
Уэс. Фабрика грез. Диснейленд. Профессионалы, знают свое дело.
Барри. Как же там в действительности? На Сириусе?
Уэс. Утопия все это. Может, когда-нибудь она и станет реальностью--лет
через десять, через двадцать. Но сейчас? Сириус пока не освоен. Когда еще
там все наладится!..
Барри подходит к другой витрине--опять приключенческие сцены.
Барри. А здесь?
Уэс. Не смешите меня! Великое приключение. Битвы с плотоядными
растениями, с чудовищами, с туземцами-- курам на смех! Планета Сириус --
безмятежный край. Если угодно, скучный. Хищников там нет, туземцев тоже.
Сила тяжести чуть поменьше земной, чувствуешь себя на удивленье легким.
Климат мягкий, таких резких перепадов температуры, как у нас, там нет. Зимой
— минус пятнадцать, летом--плюс двадцать четыре, кондиционер и тот лучше не
сделает. Синее небо, покатые волны холмов, цветы на берегах ручьев. Зеленые
луга, светлые, чистые леса. Красиво, должно быть. Идешь--и ни одного
человека. И вообще ничего. Луга, кустарники и лес. Ей-богу, недели через две
вам все это опостылеет.
Барри. Не знаю... Звучит по крайней мере увлекательно. А неурядиц и на
Земле хватает. Кому охота воевать, может записаться добровольцем на Восток.
Драка с красными уже больше ста лет не утихает. О ней даже говорить
перестали. Но на Сириусе? Что может быть лучше безмятежного мира.
Уэс. Вообще-то в логике вам не откажешь. Здесь не много найдется таких,
кто смотрит на это, как вы. Вы что, приезжий? Барри. Да.
Уэс замечает на куртке Барри пилотский значок.
Уэс. Вы пилот? В отпуск приехали?
Барри. Нет, не в отпуск. Пять лет на рейсовых машинах летал. Пять
лет--это больше чем достаточно. А о Сириусе я много слышал. Работа на
Сириусе была бы мне очень по душе.
Они медленно идут дальше, мимо других театров, изредка задерживаясь у
рекламных витрин.
Уэс. Вы летчик. По-моему, у вас определенно есть шансы. Такие люди, как
вы... В большинстве на Сириус записываются зеленые юнцы, бродяги, а еще те,
у кого земля горит под ногами. Но вы-то летчик...
Барри (заинтересованно). Думаете, у меня есть шансы?
Уэс. Конечно. Более того, летчики нужны. Ведь только самолет позволяет
освоить безлюдные просторы. Есть громадные территории, которых еще никто не
видел, белые пятна на карте. А условия--просто идеальные для летчика! Погода
почти всегда замечательная. И каждый полет--прорыв в неведомые края,
открытие! Пилот, не старше тридцати... Да вам любой позавидует!
Барри. Вы хорошо осведомлены. Уже бывали на Сириусе?
Уэс (задумчиво). На Сириусе? Да, конечно. Бывал.
Барри. А почему вернулись?
Коридор меж тем расширился, превратился в подобие зала. Здесь тоже
сумрачно, тоже слоняются какие-то люди, без дела, выжидающе. В боковых
стенах — ниши, закрытые двери, над ними лампы, красные или зеленые. Там и
сям вывески, обычные или светящиеся: ГЛОБОРАМА.
Уэс. Здесь начинается глоборамная зона. Театр живых впечатлений.
Слыхали?
Барри. Слыхать-то слыхал. Но сам не видел. У нас такого нет.
Уэс (с коротким смешком). Охотно верю. Фантастическая штука. Всего
несколько лет как придумана. Только в Санта-Монике. Лицензию держит
"Сириус-Транзитный". Не хотите словить кайф?
Барри. Кайф... Вы это о наркотиках?
Уэс. Ну что вы. Я имею в виду глобораму. Ведь, собственно, это не
зрелище, это непосредственное переживание, прямое участие. Потому мы и
говорим "кайф", хотя наркотики здесь ни при чем. Это непревзойденный
генератор иллюзий.
На лице у Барри опять мелькает недоверие--недоверие к соблазнам этого
города. Он уже готов отказаться. Но тут его взгляд падает на фотографию...
Барри. Ведь это же Гас! Гас Гриффин.
Уэс. Верно, он самый.
Барри. Я его... его родственник. Меня зовут Барри Гриффингер. Гас
фамилию укоротил.
Уэс встречает сообщение Барри с полнейшим равнодушием. Вроде бы и не
слышит.
Уэс. Меня зовут Уэс Шнайдер. Очень приятно, Барри.
Барри. Гас и глоборама... Какая между ними связь?
Уэс (насмешливо фыркает). Гас Гриффин--знаменитость. Он все сделал,
чтобы стать популярным. Своим успехом он и обязан этой популярности. Ему
ничего не стоило сняться в кино, участвовать в шоу. Теперь у него нет на это
времени, а жаль.
Барри присматривается к снимкам внимательней — в основном это полетные
сцены. В нем просыпается интерес.
Барри. Здесь что, особая программа? И она имеет отношение к полетам?
Из полутьмы выходит пожилой мужчина в берете с вышитой эмблемой "СТ".
Билетер. Само собой, мистер, тут вы сможете полетать. В ракете,
пилотом. Подниметесь высоко в небо — неповторимое впечатление. Можно быть
полным профаном в этом деле--и все равно будешь вести машину, что
называется, с закрытыми глазами. Доставьте себе удовольствие, мистер. Не
пожалеете...
Барри еще сомневается, но тут билетера поддерживает Уэс.
Уэс. А почему бы и нет, Барри? Всего-то несколько долларов, для тебя
сущий пустяк. Ты же не из той голытьбы, которая норовит пробраться сюда
любыми способами. Они за это последнюю рубаху отдадут. Но впечатление и
впрямь необычайное, поверь.
Барри (билетеру). Сколько же вы берете?
Билетер. Десять долларов. Прошу, кабина свободна. Заходите.
Уэс (вдогонку Барри). Это недолго, каких-то несколько минут, я подожду!
ДЕНЬ ГЛОБОРАМА
Барри входит в демонстрационную кабину. Это круглое помещение, вместо
стен и потолка--серовато-белый купол экрана. Посредине одно-единственное
зрительское место, удобное кресло с толстой мягкой спинкой и подлокотниками.
Перед креслом пульт, точь-в-точь как в кабине ракеты. Билетер приглашает
Барри сесть.
Билетер. Пристегните ремни! И наденьте вот этот шлем!
Тихий шорох из динамика.
От шлема к штепсельному контакту на приборной доске ведет кабель.
Билетер проверяет, правильно ли вставлена вилка. Подтягивает ремни, плотно
обхватывающие бедра и плечи Барри.
Билетер. Все в порядке, сейчас начнем! Приятных развлечений, мистер!
Билетер выходит из кабины, закрывает дверь, купол экрана смыкается.
Барри один.
Свет гаснет... Мгновение тьмы, затем мигающие сполохи огня, тревожные,
резкие. На слепяще-оранжевом фоне четкими линиями прорисовывается оправа
выпуклых кварцевых стекол кабины.
Свистящее шипение и треск.
Металлический голос из микрофона. Десятисекундная готовность! Десять,
девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... пуск!
Последнее слово тонет в оглушительном реве старта.
Тяжесть, кровь отливает от мозга. В этот миг огненные сполохи уходят
вниз, на секунду в поле зрения обозначаются силуэты зданий, а еще через
несколько мгновений открывается широкая панорама Земли... Затем горизонт
вдруг наклоняется, мимо летят клочья облаков.
Свистящий шум, ракета вибрирует, и внезапно все успокаивается...
Невесомость, мягкое плавное покачивание. Облачный покров далеко внизу
удаляется все быстрее, и вот уже перед глазами вся планета, знакомый любому
астронавту голубовато-зеленый шар. Какой восторг--с головокружительной
скоростью мчаться вперед, все дальше от Земли, ощущать за собой могучую
силу, которая способна взорвать вековечные оковы тяготения. Голубизна неба
давно потемнела, уступив место черной бездне открытого Космоса. Появляются
звезды. Затем почти прямо по курсу возникает светящаяся точка-- какое-то
раскаленное тело, быстро увеличиваясь в размерах, летит на Барри.
Он мгновенно забывает о своих восторгах, настораживается. Руки
автоматически хватают рычаг управления. Взгляд на приборную доску--и решение
принято. Не раздумывая он перебрасывает рычаг влево... Неизвестный снаряд
проносится мимо...
Нарастающая перегрузка вдавливает Барри в кресло. Поворотный маневр,
надо открыть задний обзор: там неведомый объект круто меняет направление,
сперва медленно, потом все быстрее, и опять летит прямо на Барри.
Секунду он промедлил, поддался чувству радостного удовлетворения,
оттого что мгновенная реакция уберегла его от беды. Но это не случайность,
не ошибка навигаторов. Это умысел, агрессия!
Секунды три Барри потерял, но вновь сосредоточился. Он рывком
перебрасывает рычаг управления, боковые двигатели плюются огнем,
первозданная мощь вдавливает его в сиденье, сознание затуманивается. Но он
берет себя в руки, следит за приборами, ищет противника. Вот он, на экране
радара; Барри атакует с тыла, однако противник опять уходит в головоломном
вираже. Вскоре Барри свободно и уверенно владеет ракетой, будто всю жизнь
только и делал, что управлял ею.
Перепады давления, вибрация.
Град трассирующих снарядов... Еще бы чуть-чуть и... Рука Барри тянется
к спусковому механизму собственных орудий, не задумываясь находит его и тоже
выпускает очередь фугасов.
Бой продолжается минуты две, не больше, но время в такие мгновения
течет по-иному... С тем же успехом могли пройти и два часа, и два дня.
Рефлексы у Барри действуют с автоматической точностью. В одиночестве
Космоса ракеты ведут уже не бой на жизнь или смерть, нет, это танец,
демонстрация изящества, отраженного в законах силы, массы и ускорения. Вот
Барри взял противника на мушку, держит его в перекрестье прицела, жмет на
спуск и какие-то доли секунды видит снаряды на линии визира. А потом чужак
мгновенно как бы наливается жаром и, точно шутиха, рассыпается огненным
цветком. Внезапная невесомость.
Руки Барри снова машинально нащупывают рычаг управления, на миг он
закрывает глаза, вокруг становится все светлее, затем мягкий толчок... И
внезапно он опять в кабине глоборамы, в зрительском кресле, под куполом
экрана.
Барри замечает, что совершенно измучен.
Он расстегивает ремни, но тут же хватается за подлокотники: кружится
голова. Чтобы прийти в себя, он несколько раз глубоко вздыхает. Потом
встает. На ватных ногах идет к двери, которая сама распахивается перед ним.
ДЕНЬ ВЕСТИБЮЛЬ ГЛОБОРАМЫ
Билетер и Уэс подходят к Барри, жмут ему руку, хлопают по плечу.
Билетер. Отличная работа, мистер. Я ведь не знал, что вы летчик. Но все
равно... (Облизывает губы.)
Уэс. В самом деле, отличная работа. (Кивает на монитор.) Мы следили за
ходом боя на экране. Уму непостижимо, как ты владел ракетой. Ты что, на
курсах учился?
Барри качает головой.
Тупая тяжесть в голове, колени слегка дрожат, но он быстро приходит в
норму.
Барри. Я кое-что об этом читал, ракетоплавание меня очень интересует,
как ты понимаешь. С приборами я знаком. Если умеешь водить самолет,
управлять ракетой невелика премудрость. Но скажи, что происходит с теми, кто
ничего в этом деле не смыслит? Они же совершенно беззащитны перед
противником.
Уэс. Все равно победа за ними. Игра идет тогда несколько иначе,
приспосабливается к конкретному субъекту. Глоборама есть глоборама: в итоге
ты непременно побеждаешь. Потому парни так сюда и рвутся.
Он кивает на мужчин, которые мало-помалу начинают прислушиваться и
подходят ближе.
Уэс тянет Барри за собой.
Уэс. Не знал, что ты такой хороший пилот. С твоими данными работа на
Сириусе, считай, обеспечена. У меня есть кой-какие связи, если хочешь,
помогу.
Барри. Мне обещали... завтра я должен...
Уэс (перебивает). Они так и будут кормить тебя завтраками. Им же
невдомек, какой ты мастер! Нет-нет, через этих бюрократов ты ничего не
добьешься. Решено: замолвлю за тебя словечко! Кстати, одолжи сотню--это мне
облегчит дело.
Барри с некоторым сомнением смотрит на Уэса. Увы, похоже, и этот
зарится на его деньги. А впрочем, кто его знает. Он достает из бумажника
стодолларовую купюру, протягивает Уэсу.
Уэс. Спасибо, Барри! Можешь на меня рассчитывать. Жди известий!
Барри открывает рот, хочет что-то крикнуть ему вслед, но Уэс уже
скрылся в одном из боковых коридоров.
Дни шли за днями, уходили недели, месяцы, годы, проплывали мимо, словно
на транспортере с вечным, бесперебойно работающим мотором,-- бегучая лента,
с которой не соскочить, попутные события, мельканье огней, мимолетные
образы, блекнущие, не успев еще толком запечатлеться... Годы без зимы, без
лета, без погожих и дождливых сезонов, без жары и холода--вечное однообразие
искусственного климата, унылый свет ядерных светильников, вяло струящийся
затхлый воздух... Все происходило, как бы не затрагивая сути бытия, вне
связи с общей судьбой — изолированные процессы, случайности, следствия без
причин, процессы без последствий, краткие разрывы бесформенной зыбкой
монотонности, материал для дискуссий и рассказов, в целом ничтожный.
Подлинные изменения происходили незаметно: мальчики становились старше,
подрастали, узнавали великое множество вещей, не ведая, что важно, а что
нет. Школа была доведенным до совершенства механизмом, автономной системой,
на первый взгляд никак не связанной с тем, что происходило вовне. Она
работала безостановочно, хотя и не безукоризненно, функционировала в силу
законов, а не в силу осознания собственной необходимости, впрочем, доказать
эту необходимость было бы весьма трудно, ведь никто не задумывался над тем,
какие задачи и требования может выдвинуть будущее.
Нет, корни изменений надо было искать не в школе и не в семье, которая
так и осталась оптимальной ячейкой человеческого общества, хотя время от
времени и приходилось обращаться к помощи психолога из социальной службы.
И все же перемены были, перемены, которые не ощущались как таковые,
проходили незамеченными, переломные рубежи, минуты решений... Братья давно
вышли из того возраста, когда увлеченно играли в запретной зоне в войну, и
пусть не вполне еще забыли эти игры, но уже посмеивались над ними — время
романтических чувств, ребячеств, мечтаний и стремлений, которые теперь
вызывали только недоумение, если о них вообще заходила речь.
Отныне школа занимала в их жизни больше места, к аудиовизуальным урокам
в учебных кабинах и к групповым занятиям прибавились разнообразные
предметные курсы, якобы подобранные в расчете на будущую профессиональную
деятельность,-- языки программирования, количественная логика, психология
информации, социокибернетика. Занятия продолжались до трех-четырех часов
дня, а досуг сместился на вечер. Теперь никто из домашних уже не спрашивал,
когда они уходят и когда возвращаются. Радиус их походов увеличился,
подземкой или монорельсом они уезжали за двадцать, тридцать, сорок
километров от дома. Тем самым они узнали множество интересного, в их жизнь
вошли новейшие завоевания развлекательной индустрии, невероятные возможности
убить свободное время--только выбирай, чем заняться, что испробовать.
Например, были огромные, площадью в несколько квадратных километров, катки с
круговыми дорожками, которые движет ветер, со спусками, по которым можно
было мчаться со скоростью мотоцикла, хоккейные поля и танцевальные площадки.
Был плавательный стадион с двумя десятками бассейнов, в том числе один
огромный, с морским прибоем, а еще коралловый сад с погруженными в воду
воздушными павильонами, длинная скоростная вода, где можно было буквально
лететь за реактивным катерком, полоса препятствий для байдарок с
искусственным течением и скалами из железобетона, круглый зал для спектаклей
балета на воде, дельфинарий и "плавучий цирк" — купол для прыгунов в воду.
Рекорд по высотным прыжкам составлял ныне около девяноста метров — при
такой высоте у зрителя сердце замирало от страха, что прыгун не попадет в
бассейн и разобьется о кафельный борт. Но даже если промаха не было, это
вовсе не означало, что спортсмен остался цел и невредим-- легкое отклонение
от вертикали, плохая выправка, отставленная рука, разведенные ноги... тогда
поверхность воды словно превращалась в дощатую стену. Не одного претендента
на большой приз доставали из бассейна сетями и увозили прочь. О некоторых
никто больше никогда не слышал, а спустя неделю-другую они уже были
забыты...
Многих привлекал и мотодром, превосходный гоночный трек для мотоциклов
первого и второго класса, скоростных глайдеров и обычных мопедов; с
многоярусных трибун, частью подвешенных на тонких опорах, словно птичьи
гнезда, были отлично видны все изгибы и витки, повороты и серпантины,
туннели и петли трассы. Каждое воскресенье здесь рождались новые сенсации.
На первых порах все было непривычно и волнующе в этом мире, который
только еще предстояло для себя открыть, но постепенно они осваивались в нем,
заодно мотая на ус мелкие хитрости, без которых на даровщинку ничего не
увидишь,--тайные подвальные ходы, карабканье через ощетиненные острыми
пиками барьеры, поддельные магнитные билеты, которые электронный контролер
принимал за настоящие. Скоро они знали, с каких мест видно лучше всего, как
пролезть в первый ряд, какие есть способы взобраться на осветительные мачты,
чтобы следить за состязаниями чуть ли не с птичьего полета,-- так раньше
боги, наверно, взирали вниз с Олимпа на забавный людской мирок.
И они наперечет знали героев соревнований, бегунов и прыгунов,
байдарочников и серферов, гонщиков и пшютов. Они были очевидцами многих
громких событий; к примеру, у них на глазах Карло Буэновенте вышвырнуло из
мертвой петли, у них на глазах, совершая высотный прыжок, разбился Джек
Лентэм, у них на глазах рухнула южная трибуна автодрома — как раз когда под
ней находились гонщики... Само собой, они были не одиноки, нашлись
сверстники, разделявшие их увлечения и интересы, ходившие на те же
соревнования, выбиравшие своих фаворитов. Тесных отношений, как раньше в
запретной зоне, не возникало, разве что временные группы, компании, которые
отдавали предпочтение одним и тем же командам и во всю глотку их
поддерживали, имели на стадионах свои сборные пункты, бесцеремонно занимали
лучшие места и, наблюдая за происходящим, вырабатывали чувство локтя. Какая
встряска--стоять в стотысячной толпе, быть живой ее клеткой, неотторжимой и
все же обособленной частицей, пассивным зрителем и все же деятельным
участником, всецело захваченным состязаниями. Там, внизу, соревновались
немногие: боролись за сотые доли секунды, за миллиметровые преимущества,
измеримые лишь с помощью точнейшей электроники, старались провести мяч в
ворота или предотвратить гол, оказаться сильнее и ловчее других, жаждали
вырвать победу, а значит, славу и деньги,-- а они сопереживали этому,
принимали во всем не менее горячее участие, чем спортсмены на беговых
дорожках, на игровом поле, на воде. Быть может, их ощущения даже отличались
большей яркостью: во-первых, смотрели они со стороны, во-вторых, вынужденная
неподвижность позволяла им сосредоточиться на главном — и притом не надо
было бороться с усталостью, недостатком сосредоточенности, сомнениями и
страхом,-- вот почему они переживали то же, но по-другому, в каком-то смысле
даже ярче и сильнее. А когда знаменитости, грязные и измученные, шалые и
опустошенные, принимали там внизу награды, энергия молодежи разряжалась
восторгом или яростью, смотря по тому, выиграл их фаворит или нет, и они еще
долгими часами сидели на трибунах, от избытка силы оглашали гулкие помещения
неистовыми криками, размахивали флагами и значками, скандировали стихи и
лозунги. Порой случались столкновения с другими группами, и тогда дело
доходило до жутких драк; порой они, остервенев из-за проигрыша, крушили
сиденья и перила, а порой, после победы, шатались по улицам, сбившись кучей,
катались на движущихся тротуарах, горланя, врывались в станционные залы
ожидания и перекрывали целые улицы, исполняя странный ритуал, который
слагался из танцевальных па, жестов и пения.
Но мало-помалу и соревнования, и вообще спорт теряли свою
привлекательность, а сами они опять-таки ничего не замечали, все шло своим
чередом, они ссорились из-за дешевых билетов и удобных мест, обсуждали
игроков, тренеров и стратегию матчей, стремясь блеснуть знаниями, которые
день ото дня ценили все меньше и меньше.
Их интересы обратились на совсем другое, важность вдруг обрели вещи
второстепенные, вчерашние средства для достижения цели сами стали целью...
Первым занять самое опасное место, превзойти остальных, командовать ими --
вот что теперь было главным. Они еще не принимали в компанию девчонок, но
иные из своих предприятий затевали не без оглядки на девчонок-подростков,
которые якобы случайно кучками толпились неподалеку, проявляя к спортивным
событиям по меньшей мере сомнительный интерес. Со временем сложились особые
формы показного удальства — например, занятие лучших мест наперекор
противодействию стражей порядка, штурм игрового поля после матча.
Вскоре мальчишкам было уже мало таких косвенных демонстраций. Не желая
выказывать интереса к тем, кто вообще-то очень их интересовал, они выбирали
себе жертву среди зрительниц--девушек постарше и женщин. Шуточки были
довольно примитивные, и все же как раз то, что надо,--смесь хулиганства с
пробой мужества, бравады со спортом. Нужно было ущипнуть намеченную жертву
за грудь или ягодицы, отстричь прядку волос, расстегнуть поясок. В толчее,
особенно перед началом крупных соревнований, когда запоздавшие зрители через
боковые проходы протискивались мимо пришедших раньше, возможностей для этого
было хоть отбавляй. Вся компания, сидя на трибуне, самозабвенно следила за
добровольцем, который вызвался доказать свою ловкость и "геройство".
Прикинув, где давка сильнее всего, он втирался в толпу зрителей, чтобы найти
подходящую жертву или — что было еще труднее — подобраться к намеченной
заранее. Для сидящих наверху подобное зрелище было гораздо увлекательней,
чем отборочные соревнования, на которые они пришли просто так, лишь бы не
потерять свои всегдашние места. На первых порах трудновато было следить за
дружком в мельтешенье людского водоворота... Обыкновенно все распадалось на
три этапа: во-первых, беспорядочное рысканье в поисках привлекательной особы
женского пола (таково было неписаное правило: избранница должна быть
хорошенькой, а еще лучше--броской); когда объект был найден, движения
становились медленнее и осторожнее--охотник старался незаметно подойти к
жертве поближе, а потом как бы случайно притиснуться к ней; затем следовал
долгожданный "поступок", большей частью сопровождаемый возмущенным криком,
небольшое завихрение в людском море--как правило, никто не понимал, что
стряслось,-- а виновник смятения тем временем успевал скрыться. Попадались
они крайне редко.
Как и всегда в таких случаях, Гас недолго оставался пассивным
наблюдателем, ему надо было участвовать самому, не ради того, чтобы
выставиться, скорее, чтобы добиться признания, занять в группе ключевую
позицию, а значит, руководить и командовать. И, как водится, все у него шло
гладко, без сучка без задоринки: большей частью он выбирал девушек, у
которых на лице было написано, что шуток они не понимают и реагировать будут
весьма бурно. Поразительно, с какой уверенностью Гас отыскивал свои жертвы:
девушек в яркой облегающей одежде, с лиловым или зеленым лаком на ногтях, с
белыми или рыжими волосами — короче говоря, таких, что изначально
стремились возбудить ажиотаж и привлечь к себе внимание окружающих. При этом
Гасу иной раз удавались поистине драматические эффекты, снискавшие ему
безграничный авторитет.
Споров о том, можно Барри пойти с ним или нет, больше не возникало: он
просто шел с братом, и все, хотя опять немного опережал события: был самым
младшим и самым маленьким. С этой ролью он, кстати, давно примирился; ему
достаточно было находиться рядом и хоть изредка перехватить лучик Гасовой
славы. Но в самом ли деле достаточно? Временами он ловил себя на
диаметрально противоположных мыслях. Иногда им на секунду-другую завладевала
ненависть к Гасу, особенно когда тот, играя на своем старшинстве, снова и
снова заставлял Барри оказывать ему разные услуги и принимал их как должное,
поучал младшего брата, чтобы похвастаться собственным перевесом, подшучивал
над ним. Правда, вспышки отрицательных эмоций продолжались недолго, ведь Гас
снова и снова делом доказывал, что любит брата и, считая его частью себя,
никому не позволит обижать Барри. Тогда Барри испытывал что-то вроде
раскаяния, жалел об этих вспышках и старался понагляднее выказать свою
преданность.
И все же эти кратковременные эмоциональные срывы не остались без
последствий. Мало-помалу в Барри зрело желание реализовать собственные
возможности, проявить себя. Когда заняться было нечем и время тянулось
бесконечно--в школьной столовой, на остановках в ожидании общественного
транспорта, перед началом фильма, поп-концерта или спортивных состязаний,--
он грезил наяву, рисуя в воображении невероятнейшие ситуации, в которых
умудрялся обставить брата. Обставить, но не подставить! Наоборот, высшей
наградой в мечтаниях Барри была Гасова похвала. В дерзновенных фантазиях ему
представлялось, как он вызволяет Гаса из беды, спасает брату жизнь,
вытаскивает его из пылающих развалин или разгоняет толпу вооруженных
налетчиков. Он добивался Гасова восхищения, а вовсе не победы над ним.
Возможно, подобные мысли и заставили Барри отважиться на "гасовский"
поступок. Он, правда, сознавал, что нет у него ни навыка, ни
самоуверенности, но надеялся, что сумеет превозмочь трусость и по крайней
мере выдержит испытание перед самим собой. С другой стороны, у него хватило
осторожности и здравого смысла не объявлять во всеуслышание о своей затее, а
попробовать силы тайком от публики, так сказать, для себя.
Было это перед началом важного футбольного матча на первенство
континента. По примеру Гаса Барри нырнул в гущу людского потока на одном из
ярусов поблизости от главного входа, где толчея была больше всего. Поначалу
он в нерешительности "плыл по течению"-- инициативы тут не требовалось, он
все равно поминутно натыкался на других людей, в том числе на девушек и
женщин; на ловца и зверь бежит, мелькало в голове. Но, очутившись вплотную
рядом с жертвой, притиснутый к женщине так, что мог ощутить исходящий от нее
запах пота и духов, украдкой заглядывая в лицо и видя на нем пласты грима и
накладные ресницы, он чувствовал, что любой контакт, пусть даже сколь угодно
механический, для него невыносим, и ему ужасно хотелось поскорее убраться
подальше. Невольно он стал озираться по сторонам в надежде отыскать более
отрадное явление и тут заметил девушку, примерно своего возраста, углядел
сперва только синий джинсовый костюм и светлые волосы, а лицо хоть и не мог
видеть, но представил себе, и представление было приятное. Он быстро
протиснулся ближе и ни капли не удивился, увидев наконец ее лицо:
точь-в-точь такое, как он ожидал,-- возможно, оттого, что это было лицо
молоденькой девушки, без грима, без краски на ресницах, без особых примет,
пожалуй, чуть плосковатое и невзрачное, но как раз оттого полное
естественной гармонии. Он вдруг оказался совсем рядом с девушкой, ощутил ее
тело, на миг смешался, потом все же поднял руку... Но получилось только
легкое прикосновение, секунду-другую он чувствовал на ладони ее грудь... Он
был взбудоражен и в то же время спокоен, готов одним прыжком юркнуть в
толпу, удрать, сбежать, но, как ни странно, девушка не закричала, он
посмотрел ей в глаза и не увидел в них ни ужаса, ни возмущения, разве что
некоторое замешательство...
И Барри отпрянул, хотя, может, его и оттерли, еще мгновенье он смотрел
девушке в лицо, а потом она исчезла из глаз, и только тогда он с изумлением
осознал, что все было не так, как он себе представлял, что невзначай он
открыл нечто совершенно новое, распахнул дверь в пространство, глубину
которого был не в состоянии измерить.
Он потихоньку вернулся к Гасу, который вместе с другими ребятами стоял
на трибуне. Тот ничего не заметил, сказал только:
— Где ты пропадал, а, Барри?
Барри пожал плечами. Второй попытки он так и не предпринял.
ВЕЧЕР ГОСТИНИЧНЫЙ ХОЛЛ
Барри сидит в мягком кресле, листает газету. Сиденье такое широкое, что
удобно не устроишься, и он ерзает туда-сюда. Потом встает--к нему
направляется Ютта. Они пожимают друг другу руки. Ее пожатие энергично, рука
про...
