Эдгар Берроуз. Приключения Тарзана в джунглях
страница №6
...колько дней вотлучке, охотясь в одиночку и навещая хижину у моря, они все еще не забыли
его предостережений. Теперь можно было уже быть уверенным, что если они
будут продолжать еще некоторое время ставить часовых, это войдет в обычай и,
таким образом, увековечится.
Но Тарзан, знавший обезьян лучше, чем они знали сами себя, был убежден,
что они перестанут ставить караульных с того момента, как он от них уйдет, и
теперь он рассчитывал слегка позабавиться на их счет и дать им урок
осмотрительности, играющей в джунглях еще большую роль, чем в цивилизованных
странах. Если мы с вами существуем в настоящее время, мы обязаны этим
осмотрительности какого-нибудь косматого антропоида, жившего задолго до
потопа. Разумеется, обезьяны Керчака были всегда предусмотрительны
по-своему, Тарзан же лишь предложил новый дополнительный способ защиты.
На северной стороне просеки был сегодня поставлен Гунто. Он сидел,
скорчившись на разветвлении дерева, откуда можно было видеть джунгли на
значительном расстоянии. Он первый заметил неприятеля. Шорох внизу привлек
его внимание, и минуту спустя он увидел часть косматой гривы и мохнатой
желтой спины. Мимолетный взгляд в густой переплет зелени внизу — и из
мощных легких Гунто вырвалось пронзительное: "Криг-а!". Этот крик служит у
обезьян предупреждением о приближающейся опасности.
Все племя подхватило этот крик, и "Криг-а!" прозвучало по всему
пространству джунглей, пока обезьяны не укрылись в безопасные места среди
нижних веток деревьев. Большие же самцы поспешили туда, где был Гунто.
Тогда на прогалине показался Нума-лев — величественный и могучий — и
из глубины груди его раздавался хриплый раскатистый рев. Шерсть его стояла
дыбом во всю длину мощного хребта.
Войдя на прогалину, Нума остановился, и в ту же минуту с ближайших
деревьев на него посыпался град каменных обломков и сухих сучьев, отломанных
от старых деревьев. Много раз удары попадали в цель; потом обезьяны
спустились на землю и, набрав еще камней, беспощадно преследовали льва и
дальше.
Нума обратился в бегство, но ему преградил дорогу целый ливень острых
обломков, а в конце просеки Тог встретил его с громадным обломком скалы,
величиной с человеческую голову, и повелитель джунглей упал, сраженный
камнем.
С криком, ревом и громким лаем взрослые самцы племени Керчака ринулись
на упавшего льва. Палки, камни и желтые клыки угрожающе тянулись к
неподвижно лежащему телу. В следующий момент Нума, не успев опомниться, был
бы убит и растерзан, и ничего, кроме кровавой массы сломанных костей и
спутанных волос не осталось бы от того, кто был когда-то самым страшным изо
всех обитателей джунглей.
Но в ту минуту, когда палки и камни были уже занесены над ним, а
огромные клыки обнажились, чтобы растерзать его, — с дерева, как кусок
свинца, шлепнулась тщедушная фигурка с белыми бакенбардами и сморщенным
личиком. Она упала прямо на тело Нумы и стала плясать, визжать и громко
бранить самцов Керчака.
С минуту они стояли, парализованные от удивления. Это была Ману.
Мартышка Ману, маленький трусишка, проявляя полное пренебрежение к гневу
великих Мангани, прыгала вокруг тела Нумы-льва и кричала, что Мангани не
смели бить его. Что это могло значить?
И когда самцы остановились, Ману вытянула руку и смело схватилась за
мохнатое ухо льва. С напряжением всех своих маленьких сил она тянула тяжелую
голову до тех пор, пока она медленно не скользнула вниз, обнаружив
растрепавшуюся шевелюру и четкий профиль Тарзана-обезьяны.
Некоторые из старых обезьян настаивали на том, чтобы докончить то, что
ими начато. Но Тог, угрюмый, могучий Тог, одним прыжком очутился возле
Тарзана и, сев верхом на безжизненное тело, угрожал каждому, кто вздумал бы
ударить товарища его детских игр. И Тика, его жена, подошла также и заняла
свое место около Тарзана, оскалив клыки. Остальные последовали их примеру, и
под конец Тарзан был окружен кольцом волосатых бойцов, которые ни одного
врага не подпустили бы близко.
Удивленный Тарзан несколько минут спустя открыл глаза, придя в
сознание. Он посмотрел вокруг на окружающих его обезьян, и медленно к нему
вернулось сознание того, что произошло.
Постепенно широкая улыбка осветила его черты. Ушибов у него было много,
и они причиняли боль; но то благо, которое получилось из этого приключения,
стоило того, во что это обошлось ему. Он узнал, что обезьяны Керчака
послушались его совета, он узнал также, что у него есть друзья среди этих
угрюмых животных, которых он считал неспособными иметь чувств. Он узнал
также, что Ману-мартышка, даже маленькая трусливая Ману, рисковала своей
жизнью, защищая его.
Для Тарзана было очень приятно узнать все это; но он получил и еще
урок, который заставил его покраснеть. Он всегда был шутником, единственным
шутником в этой свирепой и страшной серьезной компании; но теперь,
полумертвый от побоев, он почти давал торжественную клятву раз навсегда
забыть проказы — почти... но не совсем.
IX
КОШМАР
Чернокожие деревни вождя Мбонги пировали. А в это время над ними на
ветвях огромного дерева сидел Тарзан-обезьяна — злой, страшный, голодный,
полный зависти. Охота была в этот день неудачна; голодные и сытые дни
попеременно выпадают на долю даже крупнейших хищников джунглей. Часто
Тарзану случалось не есть в течение всего того времени, что солнце совершает
свой обход. Иногда проходило несколько лунных месяцев, в течение которых ему
приходилось почти умирать с голоду; но такие времена выдавались не часто.
Однажды среди травоядных был период каких-то заболеваний, после которых
в долинах несколько лет почти отсутствовала дичь. Потом случилось, что
огромные хищники кошачьей породы так быстро расплодились и так опустошили
страну, что их добыча, которая была также и добычей Тарзана, была на долгое
время отпугнута из этих мест.
Но большей частью Тарзан питался хорошо. К сожалению, сегодня выдался
неудачный день; ему не везло на охоте, и всякий раз, когда он выслеживал
добычу, что-нибудь мешало ему овладеть ею. И теперь, когда он сидел,
примостившись на дереве над пирующими чернокожими, он испытывал все муки
голода, и острая ненависть к исконным врагам волновала его грудь.
Действительно, это были муки Тантала — сидеть тут голодным в то время, как
эти Гомангани наполняли себя пищей до верха, так что их животы, казалось,
готовы были лопнуть. К тому же, они ели ломти слоновьего мяса.
Правда, что Тарзан с Тантором были лучшими друзьями, и Тарзан никогда
не отведывал слонового мяса. Но Гомангани все равно уже убили слона, и так
как они ели мясо животного, убитого не Тарзаном, а ими, то Тарзану не было
оснований терзаться сомнениями в этичности своего поступка, если бы ему
представился случай последовать их примеру. Знай он, что слон умер от
болезни за несколько дней до того, как чернокожие нашли его труп, он,
пожалуй, не пожелал бы с такой страстностью принять участие в их пиршестве:
Тарзан-обезьяна не был пожирателем трупов. Голод, однако, мог бы притупить и
самый эпикурейский вкус, а Тарзан вовсе не был эпикурейцем.
Он был в этот момент очень голодным диким животным, и только
осторожность держала его на привязи, так как большой кухонный котел в центре
деревни был окружен черными воинами, сквозь строй которых даже
Тарзан-обезьяна не мог надеяться пройти невредимым. Поэтому ему пришлось
ограничиться ролью наблюдателя и оставаться голодным до тех пор, пока
чернокожие не наедятся до отвала, до оцепенения, и тогда, если они оставят
какие-нибудь объедки, наилучшим способом использовать их. Но нетерпеливому
Тарзану казалось, что жадные Гомангани скорее лопнут, чем бросят пиршество,
не пожрав последнего куска. Время от времени они прерывали свое однообразное
занятие, исполняя отрывки охотничьего танца, те именно движения, которые
достаточно верно воспроизводили процесс пищеварения. Это было необходимо для
того, чтобы позволить им предаться еде с новой энергией; но после
истребления ужасающего количества слоновьего мяса и туземного пива они стали
слишком тяжелы для каких бы то ни было физических упражнений, и некоторые из
них дошли до такого состояния, что уже не в силах были подняться с земли, и,
устроившись поудобнее около большого котла, впали в бессознательное
состояние.
Было уже далеко за полночь, когда Тарзан убедился, что пиршество
подходит к концу. Чернокожие быстро погружались в сон, и лишь немногие еле
держались на ногах. Глядя на них, Тарзан не сомневался, что он легко может
войти в деревню и выхватить из котла большой кусок мяса под самым их носом,
но этого ему было мало. Только как следует наполненный желудок мог укротить
грызущие муки этого ужасного голода. Ему требовалось достаточно времени,
чтобы он мог спокойно опорожнить котел.
Под конец только один-единственный воин остался верен велениям своего
желудка. Это был старик с морщинистым животом, который теперь был гладок и
упруг, как барабан. С признаками дурноты и даже боли, он подобрался к котлу,
медленно ползя на коленях; в этом положении он проник внутрь котла и
выхватил оттуда кусок мяса. Потом он покатился на спину с громким стоном и
так, лежа на спине, старался пропихнуть пишу в свой переполненный желудок.
Для Тарзана было очевидно, что старик будет есть, пока не умрет, или
пока не останется ни куска мяса. Человек-обезьяна с отвращением покачал
головой. Что за гнусные существа были эти Гомангани! И, однако, изо всех
обитателей джунглей они одни походили на Тарзана, по крайней мере, внешним
видом. Тарзан был человек, и они тоже должны были быть какой-то породой
людей, подобно тому, как маленькие мартышки, большие обезьяны Керчака и
гориллы Болгани, — все, очевидно, принадлежали к одному многочисленному
роду, хотя и отличались друг от друга величиной, наружностью и привычками.
Тарзану было стыдно за себя, так как изо всех животных, населяющих джунгли,
человек был им наиболее презираем — человек и Данго-гиена. Только человек и
гиена ели до тех пор, пока не распухали, как мертвая крыса. Тарзан видел,
как Данго прогрызала себе путь в трупе мертвого слона, и как она продолжала
есть до тех пор, что не была уже в состоянии вылезти через то отверстие, в
которое она вошла.
Теперь он готов был поверить, что человек, если ему представится
случай, сделал бы то же самое. Человек был одним из самых противных существ,
со своими худыми ногами, большим животом, со своими ровными желтыми зубами и
толстыми красными губами. Человек внушал ему отвращение. Взгляд Тарзана был
пригвожден к отвратительному старому воину, который с омерзительными
гримасами катался под ним на земле.
Наконец, омерзительное существо, ползя на коленях, пыталось достать
другой кусок мяса. Старик громко стонал от боли, и в то же время, упорно
продолжал есть и есть, бесконечно есть. Тарзан не мог больше вынести: голод
и отвращение одинаково мучили его. Молча он соскользнул на землю; большой
ствол дерева был между ним и обжорой.
Человек все еще стоял на коленях, почти вдвое перегнувшись от боли
перед кухонным котлом. Его спина была обращена к человеку-обезьяне. Быстро и
бесшумно Тарзан приблизился к нему. Не раздалось ни одного звука, когда
стальные пальцы обхватили черную шею. Борьба была короткая, так как обжора
был стар и наполовину отупел от пресыщения и пива.
Тарзан опустил на землю неподвижную массу и зачерпнул из кухонного
котла несколько кусков мяса — достаточно больших для того, чтобы
удовлетворить даже свой сильный голод, потом поднял тело обжоры и пропихнул
его в котел. Когда остальные чернокожие проснутся, им будет над чем
призадуматься. Тарзан усмехнулся. Когда он вернулся к дереву с мясом в
руках, он подхватил сосуд с пивом и поднес его к губам, но после первого же
глотка выплюнул его изо рта и отшвырнул глиняный кувшин далеко в сторону. Он
был совершенно уверен в том, что даже Данго отвернет нос от такого
отвратительного напитка, и его презрение к человеку еще усилилось.
Тарзан опять запрыгал по веткам, направляясь в глубину джунглей, и
только пройдя полмили остановился, чтобы съесть украденную пищу. Он заметил,
что она издавала странный и неприятный запах, но приписывал это тому
обстоятельству, что мясо лежало в сосуде с водой, над огнем. Тарзан не мог
привыкнуть к вареной пище и не любил ее; но он был очень голоден и успел
съесть значительную часть своей добычи, прежде чем ему пришлось сознаться,
что пища эта вызывает тошноту. Ему понадобилось для утоления голода
значительно меньшее количество, чем он думал. Бросив остаток на землю, он
свернулся клубком на удобном разветвлении дерева и попытался заснуть. Но
призвать сон было трудно. Обычно Тарзан-обезьяна засыпал так же быстро, как
собака, когда она свернется на коврике перед пылающим огнем; но в эту ночь
он корчился и метался, так как в глубине его желудка появилось своеобразное
ощущение: покоившиеся в нем куски слоновьего мяса как будто делали попытку
вылезти наружу и, углубившись в ночную тьму, отыскивали там своего хозяина;
но Тарзан был стоек, как кремень. Он стиснул зубы и втянул их обратно. Он не
хотел, чтобы у него отняли обед после того, как он так долго его ждал.
Ему удалось задремать, но вдруг рев льва разбудил его. Он поднялся и
увидел, что было уже совсем светло. Тарзан протер глаза. Возможно ли, чтобы
он на самом деле спал? Он не чувствовал себя бодрым, как это бывает после
хорошего сна. Шум привлек его внимание. Он посмотрел вниз и увидел под
деревом льва, глядящего на него голодным взглядом. Тарзан состроил гримасу
царю зверей, на что Нума, к великому удивлению человека-обезьяны, стал
взбираться вверх по сучьям по направлению к нему. Никогда раньше Тарзан не
видал, чтобы львы лазали по деревьям, и, однако, по какой-то необъяснимой
причине, он был не очень удивлен поступком этого необыкновенного льва.
Пока лев медленно пробирался к нему, Тарзан взбирался на более высокие
ветки; но, к своему огорчению, он убедился, что может лазить только с
большим трудом. Он то и дело соскальзывал вниз, теряя то, что успел
наверстать, в то время, как лев уверенно подвигался вверх, подступая все
ближе и ближе к человеку-обезьяне. Тарзан видел голодный блеск желто-зеленых
глаз; видел слюну на отвислой челюсти и огромные клыки, раздвинувшиеся,
чтобы схватить и растерзать его. Отчаянно цепляясь ногтями, человек-обезьяна
успел, наконец, выгадать некоторое расстояние у своего преследователя. Он
добрался до более тонких веток на самом верху, куда, он хорошо знал, лев не
мог последовать. Но все дальше и дальше продвигался дьявольски ловкий Нума.
Это было невероятно, но это было так. И что более всего изумляло Тарзана,
это то, что, хотя он и понимал невероятность всего этого, он в то же самое
время воспринимал все происходящее так, как будто это было в порядке вещей,
а именно, что лев может лазить, и что он может взобраться на самые высокие
ветви, куда даже Шита-пантера не осмеливается забираться.
К самой верхушке высокого дерева человек-обезьяна проложил себе дорогу
— и следом за ним явился и Нума-лев, со зловещим рычанием. Под конец Тарзан
стоял, балансируя на самой высокой точке качающейся вершины, высоко над
остальным лесом. Дальше он не мог идти. Лев под ним уверенно продвигался
вверх, и Тарзан-обезьяна понял, что час его пробил. Он не мог бы на
тоненькой ветке вступить в бой с Нумой-львом, в особенности с таким Нумой,
для которого качающиеся ветки на расстоянии двухсот футов над землей
представляли такую же верную опору, как сама земля.
Ближе и ближе подходил лев. Еще минуту — и он достанет своей громадной
лапой и потащит человека-обезьяну в свою раскрытую пасть. Шуршание листьев
над головой Тарзана заставило его боязливо взглянуть вверх. Большая птица
близко кружилась над ним. Он никогда не видел такой большой птицы за всю
свою жизнь, и, однако, он тотчас же узнал ее; разве не видел он ее сотни раз
в одной из книг, в маленькой заросшей мхом хижине на берегу бухты — в
хижине, которая, со всем ее имуществом, составляла единственное наследство,
оставленное его умершим неизвестным отцом ему, юноше, лорду Грейстоку.
На картинке большая птица летала высоко над землей с маленьким ребенком
в когтях, в то время как внизу обезумевшая мать стояла с поднятыми кверху
руками.
И вот лев уже протянул когтистую лапу, чтобы схватить Тарзана. Но птица
налетела и запустила не менее страшные когти в спину человеку-обезьяне. Он
онемел от боли; но в то же время с облегчением почувствовал себя избавленным
от когтей Нумы.
Взмахнув крыльями, птица быстро поднялась, пока лес не остался далеко
внизу. Тарзан чувствовал дурноту и головокружение, смотря вниз с такой
высоты, поэтому он закрыл глаза и затаил дыхание. Выше и выше взвивалась
огромная птица. Тарзан открыл глаза. Джунгли были так далеко внизу, что он
мог видеть только тусклое, туманное пятно под собой, а вверху, совсем
близко, было солнце. Тарзан протянул руки и погрел их, так как они были
очень холодные. Вдруг внезапное бешенство овладело им. Неужели он должен
покориться этому пернатому созданию, как бы ни было оно огромно? Неужели он,
Тарзан-обезьяна, могучий боец, должен умереть, не пошевельнув даже пальцем
для своего спасения!
Он выхватил свой охотничий нож из ножен и, подняв его вверх, всадил
раз... другой... третий... в грудь птицы над своей головой. Могучие крылья
судорожно взмахнули несколько раз, когти разжались, и Тарзан-обезьяна,
кружась, упал в далекие джунгли.
Человеку-обезьяне казалось, что он летел несколько минут, пока не
достиг расступившейся перед ним с шумом зеленой листвы верхушек деревьев.
Маленькие ветки ломались при его падении, так что он очутился на той самой
ветке, на которой искал сна в предыдущую ночь. С минуту он балансировал над
ней, и в тщетной попытке вернуть равновесие, отчаянно цепляясь, он успел
ухватиться за ветку и повиснуть в воздухе.
Он снова открыл глаза. По-прежнему было темно. С прежней ловкостью он
влез обратно на то самое разветвление, с которого свалился. Под ним рычал
лев и, глядя вниз, Тарзан мог видеть желто-зеленые глаза, горевшие голодным
блеском при свете месяца.
Человек-обезьяна задыхался. Холодный пот выступил у него по всему телу.
В глубине желудка чувствовалась сильная боль. Тарзан-обезьяна первый раз в
своей жизни видел сон.
Долгое время он сидел, выжидая, когда Нума полезет за ним на дерево, и
прислушиваясь к шуму крыльев вверху, так как для Тарзана-обезьяны его сон
был действительностью.
Он не мог поверить тому, что он видел и, тем не менее, видя даже такие
невероятные явления, он не мог не доверять правдивости своих собственных
ощущений. Никогда, в течение всей жизни, чувства Тарзана не обманывали его,
и поэтому, естественно, он придавал им большую веру. Всякое ощущение,
которое когда-либо передавалось мозгу Тарзана, было с различной степенью
точности правильным. Он не мог постичь, каким образом случилось это
волшебное приключение, в котором не было ни одного зерна правды. Он ни за
что не мог бы поверить, что желудок, расстроенный от употребления гнилого
слоновьего мяса, и лев, рычавший в джунглях и книжка с картинками, что все
это в совокупности может так отчетливо создать четкие и яркие подробности
его кажущегося переживания. Это было выше его понимания. Однако он знал, что
Нума не может лазить по деревьям, знал, что в джунглях нет такой птицы,
какую он видел, знал также, что он не мог пролететь и самой малой доли того
расстояния, какое пролетел, и остаться живым.
Короче говоря, Тарзан чувствовал большое смущение, когда пытался опять
устроиться на ночлег, — смущение и тошноту.
Он глубоко задумался над странными ночными происшествиями и вдруг
заметил еще другое замечательное явление. Это было совершенно нелепо, и, тем
не менее, он видел это собственными глазами. Снизу по стволу дерева ползла,
извиваясь и оставляя за собой липкий след, Хиста-змея с головой старика,
которого Тарзан запихнул в кухонный котел. Когда страшное лицо старика, с
неподвижным стеклянным взглядом устремленных вверх глаз, подплыло вплотную к
Тарзану, его челюсти открылись, чтобы схватить Тарзана. Человек-обезьяна
свирепо ударил по отвратительному лицу, и видение исчезло.
Тарзан сидел, вытянувшись прямо, на своей ветке, дрожа всем телом,
задыхаясь, с широко открытыми глазами. Он всматривался кругом своими
зоркими, привычными к темноте глазами, но не видел вокруг себя ничего, что
походило бы на страшного старика с телом Хисты-змеи; лишь на своем голом
бедре он заметил гусеницу, упавшую на него с верхней ветки. С гримасой он
швырнул ее прочь.
Так проходила ночь; один сон следовал за другим, кошмар сменялся
кошмаром, и обезумевший человек-обезьяна вздрагивал, как испуганный олень,
от шороха ветра в листве или вскакивая на ноги, когда жуткий смех гиены
внезапно нарушал молчание джунглей. Но, наконец, наступило запоздалое утро,
и больной, горящий в лихорадке Тарзан слез с дерева и стал вяло пробираться
сквозь сырой и мрачный лабиринт леса в поисках воды. Он чувствовал, что все
его тело горело, как в огне, сильная тошнота подступала волнами к горлу. Он
видел спутанную, почти непроницаемую чашу кустарника и, подобно дикому
зверю, пополз туда, чтобы там умереть одиноким, невидимым никем, не
подвергаясь нападению прожорливых хищников.
Но он не умер. В течение долгого времени он желал этого; но его натура
победила болезнь; человек-обезьяна покрылся обильным потом, а затем заснул
нормальным, спокойным сном, который продолжался до вечера. Когда он
проснулся, он чувствовал себя слабым, но не больным.
Он опять отправился искать воду и, напившись как следует, медленно
пошел к хижине у моря.
В минуту одиночества и скорби он привык искать там покой и тишину,
которых не мог найти нигде в другом месте.
Когда он подошел к хижине и поднял щеколду, сделанную его отцом много
лет тому назад, два маленьких налитых кровью глаза следили за ним, скрываясь
за листвой джунглей. Из-под мохнатых нависших бровей они злобно и с острым
любопытством наблюдали за ним. Тарзан вошел в хижину и запер за собой дверь.
Здесь, запершись от всего мира, он мог мечтать без помехи. Он мог
рассматривать картинки, которые находились в странных предметах, называемых
книгами; мог доискиваться смысла печатных слов, которые он научился читать,
не имея понятия о том разговорном языке, выражением которого они были, мог
жить в чудесном мире, о котором он не имел никаких знаний, кроме тех,
которые он мог почерпнуть из своих любимых книг. Пусть кругом бродят Нума и
Сабор, пусть бушуют бешеные стихии, здесь Тарзан мог спокойно отдыхать,
отдаваясь величайшему из всех своих удовольствий.
Сегодня он занялся картинкой, изображающей огромную птицу, которая
уносила в когтях маленького Тармангани. Тарзан наморщил брови, рассматривая
изображение. Да, это была та самая птица, которая несла его накануне ночью.
Для Тарзана сон был неоспоримой реальностью, и он был уверен, что прошел
целый день с тех пор, как он улегся на дерево спать.
Но чем больше он думал о происшедшем, тем менее был он уверен в
истинности приключения, которое ему пришлось испытать. И все-таки он
совершенно не в силах был определить, где кончалась действительность и
начиналось фантастическое. Был ли он на самом деле в деревне чернокожих,
убил ли он старого Гомангани, ел ли мясо слона, был ли болен? Тарзан
почесывал свою растрепанную шевелюру и удивлялся. Все это было очень
странно, и, однако, он знал, что никогда еще не приходилось ему видеть,
чтобы Нума лазил по деревьям, и встречать Хисту с головой и животом старого
чернокожего, который был убит Тарзаном.
Под конец он со вздохом отказался от намерения понять непостижимое. И
все же в глубине сердца Тарзан-обезьяна чувствовал, что в его жизнь вошло
что-то новое, особенное, чего он прежде никогда не переживал, какая-то новая
жизнь, которая развивалась в то время, когда он спал, и сознание которое
переносилось в часы его бодрствования.
Затем он принялся размышлять, не могли ли те странные существа, которых
он видел во сне, убить его. Во время сна Тарзан-обезьяна казался совсем
другим Тарзаном — ленивым, беспомощным, робким — желающим убежать от своих
врагов, подобно тому, как бежал Бара-олень, самый робкий из всех существ.
Так вместе со сном впервые явился слабый проблеск понятия страха --
чувства, которого Тарзан никогда не испытывал в состоянии бодрствования.
Вероятно, он теперь испытывал то, через что прошли его ранние предки, и что
они передали потомству сначала в виде суеверий, а позднее в виде религии;
ибо они, как и Тарзан, видели по ночам такие вещи, которых не могли
объяснить, как объясняли свои дневные восприятия. И строили для них
фантастическое объяснение, заключавшее в себе причудливые образы; образы эти
обладали странной и жуткой силой, и в конце концов, именно им и стали они
приписывать необъяснимые явления природы, которые, повторяясь, вызывали в
них страх, удивление или ужас.
Как только Тарзан сосредоточил свое внимание на маленьких букашках,
какими представлялись ему буквы лежащей перед ним печатной страницы, живое
воспоминание о странных ночных приключениях поглотилось содержанием того,
что он читал. Это была история Болгани, гориллы, в неволе. Тут были
иллюстрации в красках, изображавшие Болгани в клетке, и нескольких
Тармангани, которые стояли у решетки и с любопытством глазели на
огрызающегося зверя. Тарзан, как всегда, немало удивлялся при виде странного
и, по-видимому, бесполезного убора из ярких перьев, которые покрывали тела
Тармангани. Он с усмешкой смотрел на эти странные существа: покрывают ли они
таким образом свои тела из чувства стыда за отсутствие волос на теле, или
они думают, что эти странные предметы придают красоту их внешности? В
особенности забавляли Тарзана причудливые головные уборы людей на картинках.
Он удивлялся, каким образом некоторые самки ухитряются удержать свои головы
в равновесии, и громко хохотал, рассматривая забавные маленькие круглые
штуки на головах самцов.
Медленно доискивался человек-обезьяна до смысла различных комбинаций
букв, и когда он читал, маленькие букашки — как он всегда мысленно называл
буквы — стали беспорядочно разбегаться в разные стороны, застилая зрение и
спутывая мысли. Дважды протер он с силой глаза; но только однажды ему
удалось увидеть буквы так, как они расположены. Он плохо спал прошлой ночью,
и в настоящее время был изнурен от потери сна и от легкой лихорадки,
перенесенной им, так что ему становилось все труднее и труднее
сосредоточивать внимание и держать глаза открытыми.
Тарзан убедился, что засыпает, и как только он проникся этим
убеждением, он решился покориться этой потребности, причинявшей ему почти
физические страдания. Но вдруг он был разбужен неожиданным стуком в дверь.
Быстро обернувшись, Тарзан с минуту стоял изумленный при виде показавшейся в
дверях огромной волосатой фигуры Болгани-гориллы.
Навряд ли существовал еще другой обитатель джунглей, которого Тарзан
так мало желал бы иметь своим гостем в маленькой хижине. И однако он не
почувствовал страха, даже тогда, когда заметил, что Болгани был в припадке
бешенства, которое нападает иногда на самых свирепых самцов. Обыкновенно
огромные гориллы избегают столкновений и прячутся от других обитателей
джунглей и в этом отношении являются наилучшими соседями; но когда на них
нападают, или когда на них находит бешенство, то на всем пространстве
джунглей нет ни одного существа, которое решилось бы искать с ними ссоры.
Но для Тарзана не было иного выхода. Болгани гневно смотрел на него
своими злыми, окаймленными красными кругами глазами. Тарзан потянулся к
охотничьему ножу, который он положил перед собой на стол. Но пальцы его не
нащупали оружия; он бросил быстрый взгляд на стол, отыскивая его. Взгляд его
упал на книгу, которую он рассматривал, она была открыта на изображении
Болгани. Тарзан нашел свой нож, лениво взял его в руки и с усмешкой взглянул
на приближающуюся гориллу.
Он не даст себя снова дурачить призраками, которые являются к нему,
когда он спит. Совершенно ясно, что через минуту Болгани превратится в
Намбу-крысу с головой Тантора-слона. Тарзан минувшей ночью достаточно
насмотрелся на эти превращения и знал теперь, чего можно ожидать. Но на этот
раз Болгани не изменил своей формы, он в своем обычном виде медленно
подходил к человеку-обезьяне.
Тарзан был немного смущен еще и тем, что он не ощущал неистового
желания броситься в какое-нибудь безопасное убежище, что было его
преобладающим чувством в необычайных ночных приключениях. Он был теперь
самим собой и будет готов к борьбе, если явится необходимость; но он все еще
был уверен, что перед ним не настоящая горилла, а таинственное призрачное
существо.
Сейчас она растает в воздухе, думал Тарзан, или превратится во
что-нибудь другое. Однако ни того, ни другого не случилось. Напротив того,
"видение" обрисовалось четко и ясно, как сам Болгани; великолепная черная
горилла дышала жизнью и здоровьем в полосе солнечного света, прорывавшейся
сквозь высокое окно позади юного лорда Грейстока.
— Это одно из самых реальных переживаний, какие случаются во сне, --
думал Тарзан, пассивно выжидая, каков будет следующий забавный эпизод.
И вдруг горилла кинулась на него. Две могучие шершавые лапы схватили
Тарзана, огромные клыки сверкнули около самого его лица; отвратительное
рычание раздалось из звериной глотки, горячее дыхание обвеяло щеки Тарзана,
а он, все еще усмехаясь, смотрел на привидение. Тарзана можно ведь одурачить
раз или два, но не бесконечное же число раз подряд. Он знал, что этот
Болгани — не настоящий Болгани, что будь он настоящий — он никак не мог бы
найти вход в хижину: ведь один только Тарзан знал, как открыть щеколду.
Горилла, казалось, была смущена странной пассивностью безволосой
обезьяны. Она постояла с минуту, ее оскаленные челюсти были у самой шеи
Тарзана, потом она неожиданно пришла к какому-то решению. Вскинув
человека-обезьяну на свои волосатые плечи, с такой легкостью, с какой мы с
вами взяли бы на руки ребенка, Болгани повернулся, выскочил из хижины и
побежал к большим деревьям.
Теперь Тарзан был уже окончательно уверен, что это происходит с ним во
сне; поэтому он широко усмехнулся, когда гигантская горилла, не встретив
сопротивления, уносила его.
— Сейчас, — размышлял Тарзан, — я проснусь и увижу себя опять в
хижине, где я уснул. — При этой мысли он оглянулся и увидел, что дверь в
хижину открыта настежь. Что же это значит? Тарзан всегда заботился о том,
чтобы дверь была закрыта и заперта на щеколду для защиты от диких непрошеных
посетителей. Даже маленькая Ману-мартышка произвела бы роковые опустошения
среди сокровищ Тарзана, попади она внутрь хижины только на пять минут.
Вопрос, возникший в душе Тарзана, смутил его. Где кончались сновидения и
начиналась действительность? Как мог он быть уверен в том, что дверь хижины
не была на самом деле отперта? До сих пор все кругом него казалось вполне
нормальным, не было никаких причудливых искажений, вроде того, какие были во
время его первого сновидения. Не постараться ли немного изменить ход
сновидения — пойти и затворить дверь? Так будет спокойнее. И во всяком
случае, это не принесет вреда, даже если все, что кажется действительно
происходящим, на самом деле вовсе не имело места.
Тарзан попробовал соскочить с плеч Болгани, но огромный зверь только
предостерегающе заворчал и прижал его к себе.
Могучим усилием человек-обезьяна вырвался, и когда он соскользнул на
землю, "приснившаяся" ему горилла свирепо повернулась к нему, снова схватила
его и запустила огромные клыки в загорелое, гладкое плечо.
Насмешливая улыбка сразу растаяла на губах Тарзана. Боль и горячая
кровь из раны пробудили в нем инстинкты борца. Во сне или на яву, но это не
было уже больше шуткой.
Кусаясь, царапаясь и рыча, они оба катались по земле. Горилла теперь
рассвирепела. Она то и дело выпускала из лап плечо человека-обезьяны, чтобы
захватить шейную артерию. Но Тарзану случалось не раз драться с такими
противниками, которые прежде всего старались повредить артерию жизни, и
всякий раз он увертывался от опасности, стараясь ухватить пальцами горло
своего соперника. К этому же стремился он и сейчас. Наконец это ему удалось
— его громадные мускулы напряглись под смуглой кожей, когда он собрал всю
свою могучую силу, чтобы оттолкнуть от себя волосатый торс. И когда он душил
и сжимал Болгани, его другая рука поднималась до тех пор, пока острие
охотничьего ножа не дошло до свирепого сердца: быстрое движение руки — и
нож погрузился по самую рукоятку.
С криком ужаса вырвалась Болгани-горилла из рук человека-обезьяны,
поднялась, сделала, шатаясь, несколько шагов вперед и повалилась на землю.
Несколько конвульсивных движений — и животное затихло.
Тарзан-обезьяна стоял, смотря вниз на убитого, и запустил пальцы в
черную густую копну своих волос. Потом он нагнулся и тронул мертвое тело.
Красная, теплая кровь гориллы окрасила его пальцы. Он поднес их к носу и
понюхал. Потом покачал головой и повернулся к хижине. Дверь по-прежнему была
открыта. Он притворил ее и запер на щеколду. Вернувшись к мертвой горилле,
он опять остановился и почесал свою голову.
Если это было сновидением, что тогда было действительностью? Как мог он
отличить одно от другого? Что именно из того, что случалось в его жизни,
было реально и что было нереально?
Он поставил ногу на распростертое тело и, подняв лицо к небу, издал
воинственный крик обезьяны-самца. Где-то далеко отозвался лев. Это было
очень реально и... тем не менее, он не был в этом уверен. Смущенный, он
повернулся и ушел в джунгли.
Нет, он не знал, что было действительностью, и что ею не было. Но одно
было ясно и несомненно — и он знал это твердо — он никогда не будет есть
мясо Тантора-слона.
X
БОЙ ЗА ТИКУ
Утро было великолепное. Свежий ветер умерял зной тропического солнца. В
среде обезьян в течение нескольких недель царил полный мир, и никакой
внешний враг не покушался на их владения. Для обезьяньего ума все это было
очевидным доказательством того, что так будет и дальше, и что их жизнь
превратилась в вечное блаженство.
Часовые, постоянно назначавшиеся теперь на охрану, (это уже вошло в
обычай) ослабили свою бдительность, а порой самовольно покидали свои посты,
по собственному капризу. Племя разбрелось в разные стороны в поисках пищи.
Мир и благополучие грозили подорвать безопасное существование этой
обезьяньей общины, как иногда случается и с самым культурным государством.
Даже обезьяны-одиночки стали менее бдительны и осторожны, и можно было
думать, что Нума, Сабор и Шита совершенно исчезли с горизонта. Самки и балу
бродили, никем не охраняемые, по огромным джунглям в то время, как
прожорливые самцы охотились далеко в лощине. Таким образом и случилось, что
Тика и Газан, ее детеныш, бродили у самой окраины занимаемого племенем
места, и около них не было ни одного большого самца. Еще дальше к югу брела
лесом зловещая фигура — огромный обезьяний самец из дальнего племени,
обезумевший от одиночества и неудач. Неделю тому назад он неудачно добивался
царской власти над своим племенем и теперь, избитый и больной, бродил в
пустыне, как отверженный. Потом, когда-нибудь, он вернется к своему племени
и опять покорится воле волосатого животного, которого он пытался свергнуть с
трона; но в настоящее время он не решался этого сделать, так как он
добивался тогда не только короны, но и жен своего господина и повелителя.
Потребуется по меньшей мере целый лунный месяц, чтобы тот забыл обиду и
обидчика. И потому Туг скитался по незнакомым джунглям, свирепый, страшный,
полный ненависти.
В таком-то состоянии духа Туг неожиданно наткнулся на молодую самку,
которая бродила одна в джунглях — чужую самку, гибкую, сильную и красивую,
каких он еще не видал. Туг затаил дыхание и быстро перебежал на одну сторону
тропинки, где густая листва тропического кустарника скрывала его от Тики,
позволяя ему в то же время любоваться ею.
Но его глаза были заняты не одной Тикой, они скользили по джунглям,
отыскивая других обезьян ее племени, самцов в особенности.
Тот, кто домогается самки чужого племени, всегда должен иметь в виду ее
свирепых, огромных, волосатых стражей. Они редко уходят далеко от тех, кого
оберегают. И, разумеется, они будут драться насмерть с чужеземцами, защищая
самку и детеныша своего товарища, точно так же, как он защищал бы их
собственных.
Туг, однако, не заметил поблизости никаких других обезьян, кроме чужой
самки и ее детеныша, который играл неподалеку. Злые, налитые кровью глаза
Туга наполовину закрылись, когда он созерцал прелести миловидной самки.
Детеныш, конечно, не помеха. Достаточно куснуть сзади его маленькую шейку
огромными клыками, чтобы предупредить нежелательный шум и тревогу.
Туг был красивый толстый самец, во многих отношениях похожий на мужа
Тики, Тога. Оба были молоды, оба обладали удивительной мускулатурой,
прекрасными клыками и были так ужасающе свирепы, как только самка могла
пожелать. Если бы Туг был из ее собственного племени, Тика, несомненно, с
такой же охотой покорилась бы ему, как и Тогу, когда наступило брачное
время, но теперь она принадлежала Тогу, и никакой другой самец не мог
предъявить на нее своих прав, не победив сначала Тога в единоборстве. И даже
тогда Тика удерживала за собой право свободного выбора. Если новый
претендент ей не нравился, она могла вступить с ним в борьбу и сделать со
своей стороны все возможное, чтобы отклонить его притязания и поддержать
своего господина и повелителя... У Тики были менее крупные клыки, чем у
самцов, но она могла действовать ими с большим успехом.
В настоящий момент Тика была поглощена добыванием жуков и не обращала
ни на что другое внимания. Она не заметила, далеко ли она отошла от своего
племени, и ее обычная осторожность оставила ее. Долгие месяцы, в течение
которых они благоденствовали под охраной часовых, усыпили бдительность
обезьян и развили в них уверенность в полной и неизменной безопасности. Но и
люди нередко пребывают в сладостном заблуждении, будучи уверены, что если на
них не нападали до сих пор, то не нападут никогда.
Туг, убедившись, что в непосредственной близости были только самка и ее
детеныш, украдкой пополз вперед. Тика повернулась к нему спиной. Туг
бросился на нее. Но сознание опасности вдруг проснулось в ней, и она
обернулась, чтобы встретить лицом к лицу чужого самца, еще прежде, чем он
приблизился к ней. Туг остановился в нескольких шагах от нее. Его гнев
улетучился перед соблазнительной прелестью незнакомки. Шевеля своими
широкими, толстыми губами, он испустил глухие воркующие примирительные
звуки.
Но Тика оскалила в ответ свои клыки и зарычала. Маленький Газан хотел
было бежать к своей матери, но она предостерегла его быстрым "Криг-а",
приказывая забраться высоко на дерево. На Тику ее новый обожатель отнюдь не
произвел приятного впечатления. Туг это понял и соответственно с этим
изменил свой способ ухаживания. Он выпятил вперед могучую грудь, ударил по
ней своими шершавыми лапами и отрекомендовался:
— Я — Туг! — хвастался он. — Взгляни на мои клыки. Взгляни на мои
большие и могучие боевые лапы! Своими зубами я могу загрызть самого крупного
из ваших самцов. Туг хочет тебя...
Потом он стал ждать, какое это произведет впечатление. Ждать его
пришлось недолго. Тика повернулась и с быстротой, которую трудно было от нее
ожидать при ее массивности, пустилась бежать. Туг с сердитым ворчанием
бросился в погоню, но самка была гораздо проворнее его. Он преследовал ее на
протяжении нескольких ярдов, потом остановился и, весь покрытый пеной, с
воем ударил по земле своим тяжелым кулаком.
Сверху с древа на него смотрел маленький Газан; он был свидетелем
неудачи чужого самца. По молодости лет и считая себя недосягаемым для
тяжеловесного самца, Газан легкомысленно провизжал оскорбительные замечания
по адресу неприятеля. Туг гневно взглянул вверх.
Тика в это время остановилась — она не уйдет далеко от балу. Туг
быстро сообразил это и также быстро решился этим воспользоваться. Он видел,
что дерево, на котором сидела, скорчившись, обезьянка, стояло одиноко. Ясно,
что Газан не может перебраться на другое, не спустившись на землю. Отлично!
Туг овладеет матерью, воспользовавшись ее любовью к балу.
Он повис на нижних ветвях дерева. Маленький Газан перестал оскорблять
его; игривое настроение сменилось боязнью, боязнь — паникой, когда Туг стал
подниматься к нему. Тика крикнула Газану, чтобы он забирался выше, и ее балу
послушно и испуганно полез вверх, цепляясь за тоненькие ветки, которые не
могли выдержать тяжести большого самца; несмотря на это Туг продолжал
взбираться к нему. Тика испугалась. Она знала, что он не сможет подняться
настолько, чтобы достать Газана; поэтому она села на недалеком расстоянии от
дерева и стала осыпать его всеми позорными кличками, которые были в ходу в
джунглях. Как особа женского пола, она была большой мастерицей в этом.
Но она не подозревала, на какое злобное коварство способен маленький
мозг Туга. Тика была уверена, что самец будет взбираться наверх к Газану,
пока для него это будет возможно, и тогда кинется опять за ней, а это — она
знала — будет также бесплодно. Она была так уверена в безопасности своего
детеныша и в своем умении защитить себя, что она не позвала никого на
помощь.
Туг медленно добрался до того предела, где он еще мог рискнуть
довериться тонким веткам. Газан все еще был на пятнадцать футов выше его.
Самец укрепился на своем месте и, обхватив ствол своими могучими лапами,
стал неистово трясти дерево. Тика была поражена. Она моментально поняла,
какую цель преследовал самец. Газан висел на качающейся ветке. При первом
сотрясении он потерял равновесие, но не упал, цепляясь всеми четырьмя лапами
за ветку; но Туг удвоил свои усилия: от сотрясения сильно хрустнула ветка,
за которую цеплялась молодая обезьянка. Тика поняла, чем грозит все это, и,
забывая собственную опасность и подчиняясь зову глубокой материнской любви,
бросилась вперед, чтобы взобраться на дерево и с боем вцепиться в страшное
существо, которое угрожало жизни ее детеныша.
Но прежде, чем она достигла дерева, Тугу удалось неистовым сотрясением
ветки разжать пальцы Газана. С криком полетел малыш вниз сквозь листву,
безуспешно пытаясь ухватиться за какую-нибудь ветку, и с болезненным воплем
упал у ног матери. Он лежал там, молча и неподвижно. Со стоном наклонилась
Тика, чтобы поднять неподвижное тело; но как раз в эту минуту Туг был уже
возле нее.
Отбиваясь и кусаясь, она пыталась освободиться; но для ее слабых сил
было немыслимо сопротивляться гигантским мускулам огромного самца. Туг бил и
душил ее, пока наконец почти лишившись сознания, она сделала вид, что
покорилась... Тогда самец взвалил ее на плечи и направился к югу, свернув на
тропинку, по которой пришел.
На земле лежало неподвижное тело маленького Газана. Он не стонал, не
двигался. Солнце медленно поднялось. Какое-то тощее шелудивое существо,
подняв нос и нюхая воздух, пробиралось сквозь кустарник. Это была
Данго-гиена. Внезапно ее морда высунулась из листвы, и злые глаза уставились
на Газана.
В этот день Тарзан рано утром отправился в хижину на берегу моря, где
он часто проводил те часы, когда племя бродило в окрестностях. На полу лежал
скелет мужчины — все, что осталось от бывшего лорда Грейстока — он лежал в
том же положении, как он упал двадцать лет тому назад, когда Керчак --
большая обезьяна — бросил сюда безжизненный труп. С тех пор давно термиты и
маленькие грызуны начисто обглодали крепкие кости англичанина. В течение
ряда лет Тарзан глядел на эти скелеты и уделял им не больше внимания, чем
бесчисленному множеству других костей, которые он находил в джунглях. На
кровати лежал другой, меньший скелет, и юноша не замечал его также, как не
замечал и первого. Как мог он знать, что это были останки его отца и матери?
Маленькая кучка костей в грубой люльке, сделанной с такой любящей
заботливостью бывшим лордом Грейстоком, ничего не значила для него. Мысль о
том, что настанет день, когда этот маленький череп поможет ему доказать свое
право на его высокий титул была далека от него. Для Тарзана это были просто
чьи-то кости и ничего больше. Они не были ему нужны, так как на них не
осталось мяса, и они ничем не мешали ему, а через скелет на полу легко
перешагнуть.
Сегодня он был неспокоен. Он перевернул страницы одной книги, потом
другой. Посмотрел на картинки, которые знал наизусть, и отложил книги в
сторону. В тысячный раз он стал рыться в шкафу. Вытащил мешок, в котором
находилось несколько маленьких металлических кружочков. Он много раз играл
ими в прежние годы, но всегда заботливо прятал обратно в мешок, и клал в
шкаф на ту самую полку, где впервые их нашел. Наследственность сказывалась
странным образом в человеке-обезьяне. Происходя от расы, любящей порядок, он
и сам был аккуратен и методичен.
Обезьяны, удовлетворив свое любопытство, швыряли заинтересовавшие их
предметы куда попало. То, что они роняли, они иногда находили вновь,
случайно, но не таковы были привычки Тарзана. Для своего небольшого
имущества он имел постоянное хранилище и, по миновении надобности, аккуратно
клал каждую вещь на свое место. Круглые кусочки металла всегда интересовали
его. На каждой стороне были вырезаны изображения, значения которых он
совершенно не понимал. Кружочки эти были ярки и блестящи. Его забавляло
располагать их на столе в различные фигуры.
Сотни раз он играл ими. Сегодня, играя таким образом, он обронил
хорошенький желтый кружок — английский соверен — и он покатился под
кровать, на которой лежало то, что осталось от некогда красивой леди Алисы.
Тарзан тотчас же встал на четвереньки и стал искать под кроватью
утерянный золотой кружок. Как это ни покажется странным, он никогда раньше
не заглядывал под кровать. Он нашел там то, что искал, и еще что-то другое
— маленький деревянный ящичек с открытой крышкой. Вынув то и другое из-под
кровати, он положил соверен обратно в мешок, а мешок на полку шкафа; потом
он исследовал ящик. В нем находилось несколько металлических трубочек
цилиндрической формы, конусообразных с одного конца и плоских с другого, со
вдавленной каймой. Все они были совершенно зеленые, покрытые плесенью.
Тарзан вынул горсть трубочек и стал рассматривать их. Он потер одну о
другую и открыл, что зелень сходит, обнаруживая блестящую поверхность на две
трети их длины и тусклую серую у плоского края. Найдя кусок дерева, он
быстро стал тереть им одну такую трубку и с радостью увидел, что она ярко
заблестела.
У него была сумка, снятая с тела одного из убитых им черных воинов. В
эту сумку Тарзан и положил горсть новых игрушек, намереваясь вычистить их на
досуге в джунглях; потом он снова поставил ящик под кровать и, не находя
больше ничего, что могло бы доставить ему удовольствие, покинул хижину и
отправился обратно к своему племени.
Не успел Тарзан дойти до своих товарищей, как понял, что среди обезьян
происходит какое-то волнение — его поразили громкие крики самок и
детенышей, дикий злой лай и рычание взрослых самцов. Моментально он ускорил
шаг, так как призывы "Криг-а", донесшиеся до его ушей, предупредили его, что
у его товарищей было что-то неблагополучно.
Пока Тарзан играл в хижине своего покойного отца, Тог, могучий супруг
Тики, охотился за милю к северу от места стоянки племени. Добыв пищи и
наполнив желудок, он лениво повернул обратно к прогалине, где в последний
раз видел своих соплеменников; скоро ему стали попадаться там и тут обезьяны
его племени, то в одиночку, то по двое и по трое. Нигде не видел он ни Тики,
ни Газана и стал расспрашивать у встречных, где они могут быть? Но никто не
мог дать ему на это ответа.
Низшие животные не обладают большим воображением. Они не могут, подобно
нам с вами, живо нарисовать в уме картину того, что могло тогда-то с тем-то
случиться, и поэтому Тог не опасался за Тику и Газана и не думал, что их
постигло какое-либо несчастие. Он только желал поскорее найти их. Тика ему
была сейчас нужна, главным образом, для того, чтобы, лежа в тени, дать ей
чесать ему спину в то время, пока он переваривает свой завтрак. Он звал и
искал ее и спрашивал о ней у всякого, кого встречал, но все-таки не мог
найти следа ни Тики, ни Газана.
Он рассердился и решился наказать Тику за то, что она уходит так
далеко, в то время, когда она нужна ему. Раздосадованный и мрачный, шел он к
югу по узкой тропинке. Он беззвучно ступал по земле своими шершавыми лапами.
Вдруг он набрел на Данго: гиена пряталась на противоположной стороне
маленькой просеки. Пожиратель трупов не видел Тога, так как был занят чем-то
другим в траве под деревом. Там что-то лежало, и гиена подкрадывалась туда,
с воровской осторожностью, свойственной ее породе.
Тог, всегда очень осторожный, как и подобало зверю, вечно рыскающему по
джунглям, бесшумно влез на дерево, откуда ему лучше можно было оглядеть
окрестность. Он не боялся Данго, но он хотел узнать, куда она крадется.
И когда Тог добрался до такого места на ветках, откуда мог видеть всю
просеку, он увидал, что Данго уже обнюхивала что-то, лежавшее у ее морды. И
Тог сразу узнал безжизненное тело маленького Газана.
С криком, столь ужасным, что он парализовал испуганную Данго, огромная
обезьяна ринулась всем своим могучим телом на ошеломленную гиену. Данго,
опрокинутая на землю, обернулась с воем и ворча...
