Эдгар Берроуз. Приключения Тарзана в джунглях
страница №2
...еским ли ужасом и трусостью,или постоянным раздражением, как это принято думать. Но решение этого
вопроса вряд ли представляет особый интерес для тех, с кем Буто столкнулся
на своем пути и подмял под себя, так как обычно все шансы за то, что
несчастный ничем уже больше никогда интересоваться не сможет.
И должно же было случиться, что Буто помчался прямо на Тарзана! Только
несколько скачков оставалось ему сделать по траве. Случайность погнала его в
сторону человека-обезьяны. Он успел своими полуслепыми глазами заметить
врага и с громким фырканьем бросился на него. Маленькие клювороги порхали и
кружились вокруг своего огромного повелителя.
Несколько мартышек расположились на краю поляны на нижних сучьях
дерева. Беззаботно тараторили они и переругивались между собой, как вдруг
громкое фырканье свирепого зверя спугнуло их. В страхе спрятались они на
самой верхушке. Один только Тарзан, видимо, сохранил спокойствие и
самообладание.
Он стоял как раз напротив врага. Было уже поздно искать спасения в
бегстве, да Тарзан и не собирался изменять своего маршрута ради какого-то
там Буто. Он и прежде встречался с ним и проникся презрением к этому глупому
зверю.
С опущенной вниз головой мчался Буто вперед, уже настигая Тарзана.
Своим длинным тяжелым рогом он готов был вонзиться в тело мальчика, но
бешеный натиск его пропал даром — Тарзан легким кошачьим прыжком отскочил в
сторону и очутился теперь позади зверя. Как серна, несся Тарзан по
направлению к деревьям.
Разъяренный и одураченный носорог повернулся кругом и бешено бросился
вперед, но на этот раз ошибся в направлении. Человек-обезьяна благополучно
достиг ближайшего дерева и продолжал свое прерванное путешествие.
Тантор тем временем брел по звериной тропе. Немного поодаль сидел,
притаившись в листве дерева, черный воин и внимательно всматривался вдаль.
Наконец он услышал желанный звук — хрустение и шум сломанных веток, которые
ясно указывали на близость слона. Много других черных воинов сидели кругом
на деревьях и ждали появления слона. Первый воин сделал им знак
предупреждения, что слон близок. Тотчас же кинулись они к тропинке и
расположились по обе ее стороны на ближайших деревьях так, чтобы Тантор не
мог их миновать. В скором времени они были вознаграждены за свое ожидание
видом огромного животного, клыки которого представляли такую ценность, что у
них захватило дух от радости. Как только они увидали слона, они выскочили из
засады. Теперь им больше не нужно было сидеть спокойно. С шумом и гамом
прыгнули они наземь. В тот же миг Тантор навострил уши и с поднятым хоботом
и хвостом застыл на месте. Затем бросился стремглав в бегство по направлению
к замаскированной яме с торчащими в ней острыми кольями.
За ним с криком неслись черные воины. Они прилагали все старания, чтобы
привести огромное животное в состояние паники и заставить его кинуться
вперед, не разбирая дороги.
Слон Тантор, который мог одним взмахом хобота опрокинуть и уничтожить
всех мчавшихся за ним воинов, бежал как испуганная серна, бежал навстречу
верной, мучительной смерти.
Позади всех находился Тарзан. С быстротой и проворством белки, мчался
он по лесу. Он слышал крики чернокожих и правильно понял их. Он испустил
дикий, предостерегающий крик, застывший в воздухе джунглей; но Тантор, в
своем паническом бегстве, не услышал этого крика, а если слышал, то не
рискнул остановиться.
Слон-гигант быстро приближался к пропасти, зиявшей под его ногами, и
торжествующие чернокожие кидали в воздух свои копья. Они мысленно уже делили
между собой всю ту чудесную слоновую кость, которая им достанется в добычу,
и вкусное мясо слона, уже предназначенное к предстоящему ночному пиршеству.
Они поздравляли друг друга с успехом и не заметили странной фигуры
человека-обезьяны. Бесшумно мчался тот над их головами по деревьям. И даже
Тантор не видал и не слышал Тарзана, хотя последний много раз окликал слона.
Всего несколько шагов отделяли Тантора от верной гибели. Тарзан мчался
по деревьям все быстрее и быстрее, пока не перегнал слона. На самом краю
бездны Тарзан соскочил на землю и стал посреди дороги. Тантор чуть не насел
на него своей тушей. Вдруг он увидел своего верного друга.
— Стой! — крикнул Тарзан и поднял руку. Слон остановился. Тарзан
наклонился и раздвинул кусты, служившие прикрытием ямы. Тантор взглянул вниз
и все понял.
— Готовься к бою! — приказал Тарзан. — Они сейчас тебя настигнут!
Но слон Тантор, огромный комок нервов, не чувствовал себя в состоянии
принять бой.
Прямо перед ним зияла бездна. Справа и слева от него раскинулись
девственные джунгли. Со звериным визгом слон вдруг повернулся направо и
одним движением раздвинул сплошную стену густых зарослей, которая остановила
бы каждого, кроме него.
Тарзан стал на краю пропасти и повернулся к ней спиной. Он улыбнулся
при виде трусливо бегущего Тантора. Скоро придут чернокожие. Надо уйти
прочь! Приготовившись к прыжку, он откинулся назад и занес свою правую ногу
над бездной. Земля поднялась под тяжестью его тела. Тарзан судорожно
метнулся вперед, но слишком поздно. Он полетел прямо на острые колья,
расставленные на дне ямы.
Уже издали, по размеру отверстия, черным воинам было видно, что слон не
попался в расставленную ими ловушку. Они сперва решили, что слон ступил
одной ногой в яму, а затем, почуяв опасность, попятился назад. Но когда они
подошли к самому краю ямы и взглянули вниз, то широко раскрыли глаза от
удивления. Внизу, на самом дне пропасти, лежало тихо и неподвижно нагое тело
белого гиганта.
Те из них, которые раньше уже видели лесного бога, попятились в ужасе
назад: они боялись этого демона, обладающего чудодейственной силой. Но
все-таки, нашлись смельчаки, которые спустились на дно ямы и подняли Тарзана
наверх.
У Тарзана на теле не было ни одной царапины. Острые колья не задели его
— огромная шишка, вскочившая на затылке, указывала на род его ранения. Во
время падения он стукнулся головой о перекладину и лишился сознания.
Чернокожие быстро поняли это и так же быстро связали пленника по рукам и
ногам, пока он еще не очнулся. Они питали глубокое уважение, смешанное со
страхом, к странному человеку-обезьяне, который мало чем отличался от
волосатых лесных своих собратьев.
Они несли его на плечах в деревню. Тарзан очнулся и раскрыл глаза. С
удивлением глядел он вокруг; потом окончательно пришел в себя. Он сразу
понял серьезность своего положения. Он с детства приучился рассчитывать
только на самого себя, а не на постороннюю помощь, и направил теперь все
силы своего ума на изыскание способов к бегству.
Он не пытался вырваться из связывавших его оков, боясь навлечь на себя
внимание чернокожих и тем побудить их связать его еще крепче. Чернокожие
заметили, что он пришел в себя, и, не имея желания при палящем солнце
таскать на голодный желудок тяжелое тело пленника, спустили его на землю и
заставили идти рядом с собой. Они понуждали Тарзана двигаться быстрее, время
от времени покалывая его своими острыми пиками, несмотря на суеверный страх,
который сумел им внушить человек-обезьяна.
Когда же они убедились, что их пленник словно не чувствует уколов, то
их обуял панический ужас. Они прониклись уверенностью, что человек-обезьяна
— сверхъестественное существо, не знающее ощущения боли, и уже не
прикасались больше к нему.
Дикари оглашали воздух торжествующими криками, и когда они, танцуя и
подбрасывая вверх свои копья, подошли к частоколу, их встретила огромная
толпа мужчин, женщин и детей, с нетерпением ждавшая возвращения воинов с
охоты.
Но когда толпа увидела пленника, то она ошалела от удивления, ужаса и
радости. Много месяцев прожили они под гнетом постоянного страха перед
изобретательным белым демоном, которого стоило только встретить, чтобы
тотчас же умереть.
Почти на виду у жителей деревни таинственно исчезали воины так
неожиданно, точно проваливались сквозь землю. Чья-то невидимая рука бросала
их трупы ночью на улицу спящего поселка.
Чудовище проникало к ним глубокой ночью в хижины, убивало и загадочно
исчезало, оставляя за собой кровавый след бесчеловечного грубого
издевательства.
Но теперь он в их власти! Его насилиям пришел конец. Эта мысль медленно
овладевала их сознанием. С криком и визгом подбежала какая-то женщина к
Тарзану и ударила его по лицу. Другая последовала ее примеру, и Тарзан
вскоре оказался окруженным плотным кольцом кричащих и беснующихся дикарей.
Тогда выступил вперед их вождь Мбонга и, размахивая копьем, проложил
себе дорогу к пленнику сквозь возбужденную толпу своих подданных.
— До наступления ночи мы его не тронем! — сказал он.
В самую глубь джунглей устремился слон Тантор. Он постепенно приходил в
себя и остановился с поднятыми кверху ушами и с согнутым хоботом. Какая
мысль шевелилась в его диком мозгу? Искал ли он Тарзана? Отдавал ли он себе
отчет в важности только что оказанной ему Тарзаном услуги? Конечно, он ясно
сознавал это. Но чувствовал ли он к Тарзану благодарность? Стал бы он
рисковать жизнью для спасения друга? Многие не поверят этому. Все те
усомнятся, кто близко не соприкасался с жизнью слонов. Те англичане, которые
охотятся в Индии верхом на слонах, не могут, конечно, припомнить ни одного
случая, в котором слон в минуту опасности пришел бы на помощь человеку, даже
дружески к нему расположенному. Следовательно, остается открытым и вопрос,
сумел бы Тантор победить свой инстинктивный страх перед чернокожими, чтобы
прийти Тарзану на помощь.
Острый слух Тантора уловил вдали какой-то неясный шум. Он повернулся
кругом и бросился было в бегство; но что-то остановило его, он снова
повернулся обратно и, подняв кверху хобот, испустил резкий пронзительный
крик.
Затем он стал прислушиваться.
Мбонга между тем восстановил в деревне порядок и спокойствие.
Чернокожие не слыхали крика Тантора, зато у Тарзана блеснула неясная надежда
при звуке знакомого голоса.
Чернокожие повели его в избу, и приставили к нему стражу, поручив ей
стеречь его до начала ночной оргии, среди которой он должен был найти смерть
в невероятных изысканных пытках. При звуке голоса Тантора Тарзан поднял
голову и огласил воздух диким, оглушительным криком. Мороз прошел по коже
суеверных негров, и в разные стороны разбежалась испуганная стража, забыв,
что у пленника крепко связаны руки.
С копьями наперевес стали они затем медленно подходить к неподвижному
гиганту. Слабо донесся издалека другой, ответный крик. Тарзан с облегчением
вздохнул и спокойно двинулся по направлению к своей темнице.
День подходил к концу. Чернокожие делали приготовления к ночному
пиршеству. Тарзану через дверь было видно из хижины, как женщины топят печки
и ставят на них наполненные водою глиняные горшки; но все его внимание было
сосредоточено на мысли об идущем к нему на помощь Танторе.
Даже Тарзан не был уверен в том, что слон откликнется на его зов.
Тарзан знал Тантора лучше, чем тот знал самого себя. Он знал, какое
трусливое сердце бьется в этом громадном теле. Он знал, какой ужас внушает
мощному слону запах Гомангани, и с приближением ночи последняя надежда
покинула его. Со стоическим спокойствием дикого зверя готовился он встретить
смерть.
В течение всего дня он работал над стягивавшими кисти его рук
веревками. Медленно стали они поддаваться. Может быть, ему удастся
освободить руки прежде, чем его поведут на бойню, и в таком случае — тут
Тарзан провел языком по своим засохшим губам. Холодная, тяжелая усмешка
скривила его рот. Ярко рисовалась ему картина того, как он руками сожмет
мягкое тело негра, а белыми своими зубами перегрызет врагу горло. Они
почувствуют на себе силу его гнева, прежде чем сумеют расправиться с ним!
И вот они пришли — татуированные, раскрашенные воины — еще более
страшные, чем их создала природа. Они открыли ему двери его тюрьмы и повели
на свежий воздух. Громкими криками встретила Тарзана возбужденная толпа,
собравшаяся на улице.
Пинками гнали они его вперед. Они спешили привязать Тарзана к позорному
столбу, чтобы сделать необходимые приготовления к казни, и пляской смерти
отпраздновать отход Тарзана в иной мир. Тарзан напряг свои мощные мускулы и
сильным движением сбросил с себя оковы. Быстрее мысли кинулся он на стражу.
Один воин упал со стоном и криком на землю, сраженный ударом, другого
Тарзан схватил за грудь. Ногти его впились в горло врага. С полсотни негров
набросилось на него и повалили наземь.
Человек-обезьяна дрался, кусался и царапался — он заимствовал этот
способ борьбы у своих диких собратьев, исполинских обезьян. Он дрался, как
затравленный хищный зверь. Его сила, ловкость, мужество и сметка могли ему
помочь выйти победителем из рукопашной схватки с пятью — шестью людьми, но
даже Тарзан-обезьяна должен был неминуемо пасть под натиском полсотни лютых
негров.
Они его одолевали, хотя многим он нанес ужасные раны, а двое из них
лежали неподвижно среди барахтающихся тел.
Справиться с ним было еще возможно, но как его связать? Отчаянная
получасовая схватка убедила их в тщетности их усилий. Поэтому Мбонга,
который, как и все мудрые правители, держался во время потасовки
благоразумно в стороне, приказал убить Тарзана копьем. Копьеносец медленно
направился сквозь толпу дерущихся к своей жертве.
Он занес копье над своей головой и прицелился. Он выжидал удобной
минуты, чтобы попасть в белого гиганта, не задев негров. Все ближе и ближе
подходил он, следя за движениями дерущихся. Низкие горловые звуки, которые
издавал человек-обезьяна, приводили в ужас черного воина, и он пятился
назад, боясь попасться в страшные объятия мощных рук.
Долгожданный момент, наконец, наступил. Он замахнулся копьем, напряг
мускулы, перекатывавшиеся под лоснящейся эбеновой кожей. У самого частокола
деревни вдруг раздался оглушительный треск. Поднятая рука воина опустилась,
и негр бросил беглый взгляд туда, откуда доносился шум.
При свете огней он разглядел огромную темную массу, несущуюся напролом.
Словно соломинку, снесла она на своем пути частокол и мчалась дальше. В
следующее мгновение он увидел слона Тантора, который с грохотом ворвался в
деревню.
Чернокожие в ужасе разбежались в разные стороны. Большинство воинов,
сражавшихся с Тарзаном, вовремя заметили приближение слона и пустились в
бегство. Некоторые в пылу сражения не обращали внимания на подозрительные
звуки, свидетельствовавшие о близости огромного четвероногого.
Тантор бросился на них с оглушительным ревом. Через минуту он уже
находился среди барахтающихся тел и чуть не раздавил истекающего кровью, но
все еще сопротивлявшегося Тарзана.
Один из воинов, дравшихся с Тарзаном, поднял кверху глаза. Над ним
возвышалась огромная, темная туша слона с глазами, отсвечивавшими огонь
костров, — отвратительными маленькими жестокими глазами. Воин закричал и
тотчас же был поднят огромным хоботом высоко в воздух. В следующее мгновение
тело воина, описав в воздухе кривую линию, упало среди мечущейся из стороны
в сторону толпы.
Второго и третьего воина постигла та же печальная участь. Остальных
Тантор раскидал своим хоботом в разные стороны, и они лежали на траве,
некоторые неподвижно, другие охая и стеная.
Мбонга нашел своих воинов за пределами деревни. Жадными глазами глядел
этот охотник за слоновой костью на огромные клыки животного. Мбонга собрал
своих воинов; он велел им вооружиться другими, более тяжелыми копьями и идти
на слона; но в то же время Тантор вскинул на свою огромную голову Тарзана и,
повернувшись задом, умчался со своей ношей через сломанный частокол в
джунгли.
Охотники за слоновой костью, может быть, и правы, утверждая, что слон
не окажет такой услуги человеку; но Тарзан для Тантора не был человеком --
он был таким же зверем джунглей, как и сам Тантор.
Слон Тантор и Тарзан расквитались, и случай этот еще крепче спаял их
узами дружбы. Тарзан еще больше привязался к огромному животному, на котором
он ребенком ездил по джунглям верхом в лунную тропическую ночь при свете
ярких звезд.
III
БОРЬБА ЗА БАЛУ
Тика стала матерью. Это событие нашло у Тарзана более горячий отклик,
чем у самого отца — Тога. Тарзан любил Тику. Несмотря на близость
материнства, Тика, в отличие от других своих однолеток — мрачных, гордых
своей зрелостью самок племени Керчака — сохранила безудержную веселость и
любовь к играм. Усовершенствованные изобретательным Тарзаном игры в пятнашки
и прятки приводили ее теперь в неменьший восторг, чем прежние примитивные
забавы.
Местом игры служили верхушки деревьев. Быстро и незаметно проходило
время в интересной, захватывающей игре в пятнашки. Тарзан увлекался ею, а
друзья его детства относились теперь свысока к этому ребяческому
времяпрепровождению. Тика же принимала живое участие в игре вплоть до самого
рождения детеныша; но с появлением на свет своего первенца она круто
изменилась.
Перемена эта сильно удивила и огорчила Тарзана. В одно прекрасное утро
он встретился с Тикой. Тика сидела на нижнем суку дерева и плотно прижимала
к своей волосатой груди какое-то существо — нечто крохотное, беспрерывно
вертящееся и копошащееся. Тарзан подошел поближе, сгорая от любопытства --
чувства, свойственного всем живым существам, ступившим на путь прогресса.
Тика бросила на него сердитый взгляд и еще крепче прижала к себе
беспокойную крошку. Тарзан подошел ближе. Тика попятилась назад и оскалила
зубы. Тарзан был поражен. За все время их долголетней дружбы Тика огрызалась
на него только в играх, но видно было, что сегодня она далеко не в игривом
настроении. Человек-обезьяна глубоко запустил свои пальцы в густую, темную
шевелюру, склонил голову набок и задумался. Затем он сделал еще шаг вперед и
вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть странный предмет, который прижимала к
своей груди Тика.
Снова оскалила Тика свои клыки и предостерегающе зарычала. Тарзан
осторожно протянул к ней свою руку: ему хотелось притронуться к
необыкновенной ноше Тики: но та вдруг бросилась на него с яростным рычаньем
и, чего Тарзан уже никак не ожидал, впилась зубами в его руку.
Тарзан не успел отразить нападение и растерялся, а Тика стала грозно
наступать на него. Со своей ношей на руках она, однако, не могла поспеть за
ударившимся в бегство быстроногим Тарзаном. Убедившись в том, что
разъяренная самка не гонится больше за ним по пятам, Тарзан остановился и с
глубоким удивлением стал смотреть на свою подругу детства. Что заставило
добрую, милую Тику так круто измениться?
Обезьяна так крепко прижимала свою ношу к груди, что Тарзан не успел
разглядеть это странное существо; но теперь, когда Тика успокоилась, он,
наконец, увидел его.
Несмотря на боль в руке и горечь причиненной ему обиды, он улыбнулся.
Ему уже раньше приходилось наблюдать молодых самок в первый период
материнства. Через несколько дней она перестанет быть такой ревнивой
мамашей...
Однако Тарзан был ранен. Как это нелепо! Тике следовало бояться кого
угодно, но только не его! Ни за какие блага не позволил бы он себе тронуть
ее, или ее балу, как называют обезьяны своих детенышей.
И теперь, несмотря на боль в руке и горькую досаду, его охватило
страстное желание поближе взглянуть на новорожденного сына Тога.
Многие, пожалуй, удивятся, почему Тарзан-обезьяна, сильный, отважный
охотник, трусливо отступает перед разъяренной самкой? Неужели он не может
сломить сопротивление еще не окрепшей, только что родившей обезьяны?
Но будь вы обезьяной, вы бы поняли, что самец бьет самку только в
припадке буйного, дикого гнева. В случае необходимости, он лишь слегка
наказывает ее, хотя, конечно, и среди обезьян изредка встречаются
экземпляры, столь обычные в человеческом обществе, которые находят особое
удовольствие в побоях и издевательстве над слабым, беззащитным полом.
Тарзан снова стал подбираться к молодой матери — медленно и осторожно,
подготовив себе заранее путь к отступлению. Тика яростно зарычала. Тогда
Тарзан вступил с нею в переговоры.
— Тарзан-обезьяна не тронет балу Тики! — сказал он. — Дай мне
посмотреть на него!
— Уходи! — приказала Тика. — Уходи, или я тебя убью!
— Дай мне только взглянуть! — просил Тарзан.
— Уходи! — стояла на своем Тика. — Сюда идет Тог. Он заставит тебя
убраться прочь... Тог убьет тебя! Это балу Тога!
Глухое ворчанье, раздавшееся позади Тарзана, доказало справедливость ее
слов. Ясно было, что самец услыхал тревожный и ворчливый звук ее голоса и
спешил теперь ей на помощь.
Тог, как и Тика, был товарищем детских игр Тарзана, который однажды
спас жизнь Тогу; но благодарность не может заглушить родительской любви.
Тарзан и Тог имели однажды случай помериться силами, и Тарзан вышел из этой
схватки победителем. Смутное воспоминание об этом, может быть, дремало в
тайниках сознания самца. Так или иначе, Тог ради своего первенца готов был
даже претерпеть новое поражение, если только он к моменту боя рассвирепел бы
в должной мере.
Судя по грозному, все усиливающемуся реву, настроение у Тога было
воинственное. Тарзан не боялся Тога; помимо этого, неписаный закон джунглей
запрещал ему уклоняться от боя с каким бы то ни было самцом без особых чисто
личных причин. Тарзан любил Тога. Он не ревновал к нему Тику, и его
человеческий разум подсказывал ему тот недоступный Тогу вывод, что самца в
данном случае толкает на бой не ненависть, а другое чувство. В Тоге говорила
инстинктивная потребность самца выйти на защиту своего детеныша и самки.
Тарзан не желал драться с Тогом, но кровь его предков заговорила в нем
— он не мог примириться с мыслью о позорном бегстве.
Самец кинулся вперед, но Тарзан ловко отскочил в сторону. Увлекшись
своим кажущимся успехом, Тог повернулся кругом и снова кинулся бешено в
атаку. Может быть, его возбуждало воспоминание о печальном результате
прежней схватки, а, может быть, и то обстоятельство, что Тика сидела тут же
и глядела на них, ему хотелось именно на ее глазах повергнуть в прах
человека-обезьяну. В нем, очевидно, сказался первобытный эгоизм самца,
ищущего случая отличиться и совершить подвиг в присутствии своей самки.
Человек-обезьяна держал в своей руке аркан, вчерашнюю игрушку, а теперь
могучее оружие. При вторичном нападении Тога он снова отскочил в сторону и,
подняв руку кверху, стал быстро размахивать над головой неуклюжего зверя
скользящей петлей аркана. Не успела обезьяна повернуться, как Тарзан отбежал
на далекое расстояние и одним прыжком очутился на дереве.
Доведенный до неистовства, Тог погнался за ним и полез на дерево. Тика
глядела им вслед. Трудно было угадать по ее внешности, интересуется ли она
происходящим и кому из бойцов желает успеха...
Тог не смог нагнать Тарзана, и человек-обезьяна успел забраться на
вершину дерева. Неуклюжий самец не посмел лезть дальше из боязни
подвергнуться в свою очередь нападению. Тарзан же, сидя в безопасности на
верхней ветке, насмешливо глядел вниз на своего преследователя и осыпал его
всевозможными ругательствами. Когда же он довел Тога до белого каления, и
огромный самец бешено заметался во все стороны на своем качающемся суку, он
быстро взмахнул рукой... Со свистом прорезала воздух расправленная петля
аркана над Тогом. Внезапный толчок — и зверь упал на четвереньки, а тугая
петля крепко затянула его волосатое тело.
Слишком поздно постиг несообразительный Тог намерения своего мучителя.
Он попытался высвободиться, но сильным движением руки Тарзан потянул к себе
аркан. Тог не удержался на месте, с ужасающим ревом полетел куда-то и,
секунду спустя, повис в воздухе вниз головой на высоте тридцати — сорока
футов от земли.
Крепким узлом привязал Тарзан веревку к дереву и спустился ниже, на
уровень с висящим в воздухе Тогом.
— Тог! — сказал он. — Ты глуп, как Буто-носорог. Теперь ты будешь
висеть здесь, пока не поймешь своей глупости. Ты будешь висеть здесь и
ждать, а я пойду к Тике и поговорю с ней.
Тог ревел и рычал, а Тарзан с усмешкой повернулся к нему спиной и мягко
соскочил на нижний сук. Он стал подкрадываться к Тике, но самка, как и
прежде, встретила его с оскаленными зубами и угрожающим рычанием. Он пытался
умиротворить ее: знаками показывал ей, что питает к ней самые дружелюбные
чувства, и вытянул вперед шею, чтобы взглянуть на балу Тики; но не так-то
легко было убедить самку в том, что он не желает причинить вреда ее балу;
материнский инстинкт только что родившей самки не хотел подчиняться голосу
разума.
Убедившись в безуспешности своих попыток отогнать или испугать Тарзана,
Тика бросилась бежать. Она прыгнула наземь и, тяжело ступая, пересекла
лужайку, где бродили и отдыхали другие обезьяны ее племени. Тарзан не стал
ее преследовать, поняв, что самка мирным путем не согласится показать ему
своего балу. Человеку-обезьяне хотелось подержать это крохотное созданьице
на своих руках. При виде крошки-обезьяны им овладело какое-то странное
чувство. Ему страстно хотелось прижать к себе и понянчить это забавное,
маленькое тельце. Это крошечное существо принадлежало Тогу, а не Тарзану. Но
его матерью была Тика, а Тарзан все еще продолжал любить ее.
Голос Тога заставил его встрепенуться. Самец уже больше не рычал — он
только жалобно выл. Тугая петля, стягивая ему ноги, замедлила
кровообращение, и Тог стал сильно страдать. Несколько самцов сидели на
земле, заинтересованные его положением: они делились нелестными для Тога
замечаниями. К Тогу они не чувствовали симпатии, так как они неоднократно
испытали на себе силу его страшных мышц и крепких челюстей. И они радовались
его унижению.
Тика видела, как Тарзан повернул обратно к дереву, и остановилась
посреди поляны. Она уселась на траву, крепко прижав к груди своего балу и
подозрительно посматривая вокруг себя. Прежний беззаботный мир Тики исчез
куда-то, и с появлением балу ей открылся новый мир, полный неведомых
опасностей и несметного количества врагов. Она видела в Тарзане самого
непримиримого своего врага — в Тарзане, который до сих пор был ее лучшим
другом. Даже несчастная, дряхлая, полуслепая и беззубая Мамга, медленно
бродившая в поисках червей вокруг гнилого пня, и та казалась ей злым духом,
питающимся кровью маленьких балу.
И в то время, когда Тика видела опасность там, где опасности не было,
она не заметила пары сумрачных желто-зеленых глаз, с алчным блеском
уставившихся на нее — глаз существа, притаившегося под сенью густого
кустарника на противоположном конце лужайки.
Голодная пантера Шита плотоядно глядела на соблазнительную пищу,
находившуюся в двух шагах, но внушительные фигуры исполинских самцов
несколько умерили ее пыл.
Вот, если бы самка со своим балу подошла хоть на шаг ближе! Одним
прыжком пантера набросилась бы на них и умчалась бы со своей добычей, не дав
даже опомниться могучим самцам.
Судорожно помахивая кончиком красно-бурого хвоста, пантера раскрыла
пасть, обнажив свои желтые клыки и красный язык. Но Тика не видела Шиты. Не
видели ее также и другие обезьяны, мирно бродившие по лужайке около Тики. Да
и Тарзан-обезьяна не видел пантеры.
Тарзан знал, что приходится терпеть беззащитному Тогу от самцов, и в
тот же миг протиснулся между ними. Один самец, протянув лапу вперед, пытался
поймать висящего в воздухе Тога. Вспомнив недавнюю свою стычку с ним, в
которой Тог основательно отколотил его, самец этот пришел в дикую ярость и
решил немедля отомстить Тогу. Лишь бы только удалось схватить качающуюся
веревку, и Тог в его власти. Тарзан видел это и рассвирепел. Он признавал
только честный бой, и замысел самца привел его в негодование. Самец было уже
собрался схватить своей волосатой лапой беззащитного Тога, как Тарзан, с
негодующим ревом, вскочил на сук рядом с нападающим и одним могучим взмахом
руки скинул его с дерева.
Падая вниз, удивленный и взбешенный самец стал судорожно цепляться за
нижние ветви. Ловким движением ему удалось переброситься на другой сук,
немного ниже первого. Найдя надежную точку опоры, он быстро оправился и так
же быстро вскарабкался вверх, горя мщением... Но Тарзана интересовало теперь
другое, и он не желал, чтобы ему мешали. Он пустился в пространные
объяснения с Тогом, имеющие целью доказать непроходимую глупость последнего
и несомненное превосходство его, Тарзана-обезьяны, великого, могучего
охотника джунглей, над Тогом и всеми другими обезьянами.
Доказав с полной наглядностью ничтожество Тога, Тарзан наконец отпустил
свою жертву. Но как только разъяренный самец, сброшенный Тарзаном на землю,
вскарабкался вверх на дерево и очутился с ним рядом, добродушный Тарзан весь
преобразился и превратился в рычащего дикого зверя. Волосы его встали дыбом,
верхняя губа приподнялась, обнажив ряд крепких, готовых к бою зубов. Он не
стал ждать нападения, так как и голос, и воинственная поза самца ясно
говорили о кровожадных его намерениях. С нечеловеческим ревом впился Тарзан
зубами в горло врага.
Нападение было стремительно и неожиданно. Грузный самец не удержался на
суку и полетел вниз, судорожно Цепляясь за листья и ветви дерева. Тарзан
тоже покатился за ним вниз, и на высоте пятнадцати футов от земли оба они
упали на громадный сук того же дерева. Самец упал на спину, Тарзан на него.
Человек-обезьяна прокусил врагу яремную жилу, и тот грохнулся наземь. Тарзан
же успел вовремя схватиться за сук и удержаться на нем.
Сидевшие на дереве обезьяны следили за боем. Они видели, как
распласталось по земле безжизненное тело самца. Тарзан заглянул вниз и,
убедившись в смерти своего противника, поднялся во весь рост, выпятил вперед
свою широкую грудь, ударил по ней кулаком и огласил воздух жутким победным
кличем своего племени.
Пантера Шита, которая, сидя на самом краю лужайки, собралась было уже
схватить свою добычу, вся вздрогнула при звуке громкого эха, повторявшего
страшный, гипнотизирующий крик Тарзана; она пугливо оглянулась, выбирая путь
к отступлению.
— Я — Тарзан-обезьяна, — хвастал победитель, — могучий охотник,
могучий боец! Нет в джунглях зверя, равного Тарзану!
Затем он отправился обратно к Тогу.
Тика видела все. Она даже положила своего драгоценного балу на мягкую
траву и подошла немного ближе к дереву, чтобы не упустить подробностей боя.
Может быть, она в тайниках своего сердца была на стороне Тарзана; может
быть, самка гордилась победой, одержанной Тарзаном над обезьяной? Ответить
на эти вопросы могла бы лишь она одна.
Шита-пантера видела, как самка положила своего детеныша на траву. Снова
стала она махать концом своего хвоста, как бы желая этим судорожным
движением возбудить себя к решительным действиям. Победный клич
человека-обезьяны сильно подействовал на ее нервы; только спустя несколько
минут собралась она снова с духом и приготовилась вырвать свою добычу из
круга отдыхавших на лугу исполинских обезьян.
Тем временем Тарзан приблизился к Тогу. Взобравшись на верхний сук
дерева, он развязал конец веревки и стал медленно спускать Тога вниз. Тог,
однако, успел схватиться лапами за ветку.
Он тотчас же вскочил на нее и стал бешено метаться во все стороны.
Петля ослабела и ему удалось скинуть ее с себя. В его горящем мщением сердце
не было места благодарности. Он помнил лишь одно: Тарзан заставил его
претерпеть сильнейшую боль и унижение. Он должен отомстить за все. Однако
ноги не слушались его, голова кружилась так, что волей-неволей пришлось
отложить мщение до другого раза.
Тарзан стал поправлять петлю аркана, не переставая читать Тогу
нравоучений. Он объяснял ему, как бесполезна борьба слабого с сильным. Тика
подошла поближе к дереву и с любопытством взглянула вверх. Шита же тем
временем постепенно подвигалась вперед, ползя брюхом по земле. Еще секунда и
она прыгнет из-за куста, схватит добычу и мгновенно умчится с нею в укромный
уголок, чтобы навсегда покончить с маленьким балу Тики.
Тарзан окинул взором лужайку. Все его добродушие и шумная хвастливость
сразу улетучились. Бесшумно и быстро соскочил он на землю.
Видя это, Тика решила, что он снова хочет преследовать ее и балу. Она
ощетинилась и приготовилась к нападению. Но Тарзан, не останавливаясь,
быстро промчался дальше. Тика, продолжая следить за ним глазами, увидала и
поняла, наконец, что побудило Тарзана так быстро соскочить с дерева. На виду
у всех к крохотному копошившемуся балу, лежавшему на траве на расстоянии не
более нескольких футов от нее, медленно подкрадывалась Шита.
С криком ужаса помчалась Тика вслед за Тарзаном. Шита увидела Тарзана.
Она не спускала глаз с беспомощного существа, лежавшего в траве. Ей
показалось, что Тарзан хочет отнять у нее добычу. И с сердитым ворчанием она
кинулась на Тарзана.
Тог слышал предостерегающий крик Тики и, грузно переваливаясь с бока на
бок, бросился к ней на помощь.
Другие самцы с сердитым ворчанием тоже поспешили на крик, но не могли
поспеть за Тарзаном. И Шита, и человек-обезьяна почти одновременно добежали
до балу. Они остановились друг против друга, оскалив клыки и грозно ворча, а
крохотное, барахтающееся существо лежало между ними.
Шита не посмела схватить балу, боясь нападения человека-обезьяны. По
этой же причине и Тарзан не решался оказать балу немедленную помощь: стоило
ему только наклониться над детенышем, как пантера в тот же миг расправилась
бы с ним. Итак, они стояли друг против друга, а Тика бежала по лужайке,
невольно замедляя шаг по мере приближения к Шите. Даже ее материнская любовь
не могла побороть в ней инстинктивного страха перед исконным страшным врагом
обезьян.
Тог ревел и рычал; однако, он осторожно крался по лугу вслед за Тикой и
часто останавливался. Другие самцы стояли поодаль, оглашая воздух неистовым
ревом и жутким боевым кличем их племени. Шита уставилась на Тарзана своими
горящими как уголья желто-зелеными глазами, косясь в то же время и в
сторону, на приближавшихся к ней исполинских обезьян. Благоразумие
подсказывало ей, что надо повернуться и бежать, но голод и соблазнительная
близость добычи побуждали не уступать поля борьбы. Она подняла лапу, чтобы
схватить балу, но в тот же миг Тарзан с диким гортанным возгласом кинулся на
нее.
Пантера пригнулась к земле, чтобы кинуться на него. Она нанесла
быстрый, ужасный удар, который превратил бы голову Тарзана в кровавую массу,
если б удар попал в цель. Но Тарзан вовремя увернулся и быстро бросился на
зверя, сжимая в руке длинный нож, нож покойного отца, которого он никогда не
видел.
В тот же миг пантера Шита забыла о балу. Все ее мысли сосредоточились
на одном желании: изорвать в клочья своими мощными когтями тело врага и
погрузить длинные, желтые клыки в мягкую коричневую кожу человека-обезьяны.
Тарзану и прежде приходилось вступать в единоборство с хищными зверями
джунглей. Он испытал на себе мощь клыков этих зверей. Не всегда он выходил
из боя с ними вполне невредимым. Но хорошо зная, что ожидает его в случае
неудачи, он даже не дрогнул, потому что не ведал страха.
Уклонившись от удара хищника, он отскочил в сторону и очутился позади
пантеры. Всей своей тяжестью он навалился на полосатую спину зверя и впился
зубами в его шею. Одной рукой он схватил Шиту за горло, а другой погрузил
стальной клинок в ее бок.
С ревом и воем, кусаясь и царапаясь, упала Шита на траву и судорожно
металась по ней. Она тщетно старалась освободиться из железных объятий врага
и ухватить зубами и когтями хоть часть его кожи.
Тарзан бился в мертвой схватке с пантерой, и Тика видела это. У нее
была своя забота. Пользуясь моментом, она подбежала к месту борьбы и
схватила своего балу. Затем она взобралась на верхушку дерева и была теперь
вне всякой опасности. Прижимая балу к своей волосатой груди и не спуская
глаз с происходящей внизу борьбы, она отчаянными криками звала Тога и других
самцов на помощь.
С оглушительным ревом сбегались рассвирепевшие самцы к месту боя, но
Шите в пылу схватки было не до них. Ей внезапно удалось сбросить Тарзана со
спины и человек-обезьяна очутился на земле. Не успел он вскочить, как зверь
задней ногой раскроил ему всю ногу от бедра до колена.
Вид и запах крови еще более подзадорили самцов, но они только глядели
на бой, не вмешиваясь. Но Тог не вытерпел.
Еще несколько секунд тому назад он был полон ненависти к Тарзану...
Сейчас он стоял в кругу обезьян и своими отвратительными красными крохотными
глазами следил за боем. Какая работа происходила в его диком мозгу?
Наслаждался ли он незавидным положением своего недавнего врага? Жаждал ли он
увидеть, как вонзятся мощные клыки Шиты в мягкую шею человека-обезьяны? Или
он оценил, быть может, бескорыстность и самоотверженность Тарзана,
кинувшегося в бой, чтобы спасти маленького балу Тики? Является ли
благодарность исключительно человеческой привилегией, или ею обладают также
и существа низшей породы?
Вид брызнувшей на землю крови вывел Тога из бездействия: с диким
рычаньем он всем своим огромным телом навалился вдруг на Шиту. Его длинные
клыки погрузились в белое горло хищника. Своими острыми когтями он рвал
мягкую шерсть зверя на части, и клочья ее летали в воздухе джунглей.
Пример Тога подействовал заразительно на других самцов. Они толпою
кинулись на Шиту и терзали ее тело когтями, оглашая воздух диким завыванием.
Да! То было удивительное, захватывающее зрелище — битва первобытных
обезьян и белого исполина, человека-обезьяны с исконным их врагом, с
пантерой Шитой.
Тика в исступлении плясала на ветке дерева, качавшейся под ее тяжестью,
и громкими криками подзадоривала бойцов. Така, Мумга, Камма и другие самки
племени Керчака присоединились к ней, и их дикие исступленные вопли
заглушали даже бешеный шум битвы.
Кусая и нанося удары, из последних сил боролась за свою жизнь
искусанная, изодранная в клочья Шита, но исход боя был ясен. Даже лев Нума и
тот не рискнул бы вступить в бой с таким числом исполинских обезьян из
племени Керчака. Сейчас, на расстоянии полумили от боя, царь зверей при
грозных звуках битвы проснулся после своего послеобеденного сна, поднялся и
благоразумно побрел дальше — в глубь джунглей.
Разодранное, окровавленное тело Шиты перестало двигаться. Пантера
застыла в последней судороге, а самцы все еще рвали в клочья ее чудесную
шелковистую шерсть. Но усталость взяла свое, они оставили пантеру, и тогда
из клубка кровавых тел поднялся гигант, весь окровавленный, и все же прямой,
как стрела.
Он поставил ногу на неподвижное тело побежденного зверя и, подняв свое
окровавленное лицо к синему небу тропиков, огласил воздух диким победным
кличем исполинских обезьян.
Один за другим повторяли этот крик самцы-обезьяны племени Керчака.
Самки, спустившись с деревьев, подошли ближе и начали издеваться над трупом
убитого зверя. Молодые обезьяны, ребячески подражая старшим, устроили шумную
игру: они представляли только что окончившийся бой.
Тика подошла к Тарзану.
Она по прежнему держала у своей волосатой груди маленького балу. Тарзан
опять протянул руку, чтобы взять у нее детеныша. Он ожидал встретить и на
этот раз со стороны Тики такой же недружелюбный прием, как и раньше. Но,
сверх ожидания, она охотно передала ему своего балу, а сама стала лизать его
страшные раны.
И даже Тог, который отделался несколькими легкими царапинами, подошел к
ним, встал рядом с Тарзаном и спокойно смотрел, как последний играл с балу.
А потом и он наклонился и стал вместе с Тикой лизать раны человека-обезьяны.
IV
БОГ И ТАРЗАН
Среди отцовских книг, найденных Тарзаном в хижине на берегу моря, было
много таких, которые сильно тревожили его начинающий развиваться ум. Работая
усердно, с безграничным терпением, он, наконец, проник в тайну этих
маленьких, черных букашек, которыми кишели печатные страницы. Он понял, что
различные их комбинации обозначают на безмолвном языке что-то особенное, не
вполне доступное пониманию мальчика-обезьяны. Они возбуждали его
любопытство, давали пищу воображению и наполняли душу неудержимым
стремлением к познанию.
Он обнаружил, что найденный им словарь ничто иное, как сборник
удивительных сведений. Он узнал это после долгих лет неутомимой работы, и
тогда же ему, наконец, удалось открыть способ пользования им.
Словарь служил ему предметом интереснейшей игры. Каждое новое слово
открывало перед ним мир новых понятий, и он среди массы определений искал
следы новой мысли с таким рвением, словно преследовал добычу в джунглях. Это
была охота, а Тарзан, приемыш обезьяны, был неутомимым охотником.
Встречались, конечно, слова, которые возбуждали его любопытство в
большей степени, чем другие, — слова, которые по той или иной причине
занимали его воображение. Так, например, он столкнулся с одним понятием,
которое ему трудно было сразу уяснить себе, а именно со словом "Бог". Тарзан
обратил на него внимание прежде всего благодаря краткости этого слова.
Помимо этого его поразило, что оно начиналось с букашки "Б", значительно
большей, чем остальные крохотные букашки "б". Он решил, что большая букашка
"Б" — самец, тогда как остальные — самки. Вторым обстоятельством,
возбудившим его любопытство, явилось обилие "мужских" букашек в определении
этого слова. Высшее существо, Творец или Создатель вселенной. Конечно, решил
Тарзан, это очень важное слово, и надо постараться понять его. И это ему
удалось после долгих месяцев бесплодных усилий и глубоких размышлений.
Однако Тарзан не считал потерянным то время, которое он употреблял на
эти странные охотничьи экскурсии в заповедную область знаний. Каждое слово,
каждое определение приводило его в таинственные дебри, раскрывало перед ним
новые миры, в которых он только начинал ориентироваться; все чаще стали ему
попадаться знакомые образы, и он обогащался все новыми сведениями.
Но значение слова "Бог" все еще не было выяснено. Однажды он пришел к
убеждению, что постиг значение загадочного слова: Бог — это могучий вождь
— царь всех Мангани! Правда, Тарзан все-таки не был вполне уверен в этом,
хотя бы уже потому, что Бог в таком толковании являлся существом сильнейшим,
чем Тарзан...
Тарзан, не знавший равного себе в джунглях, не хотел мириться с этим!
Во всех своих книгах Тарзан не нашел изображения Бога, хотя все
говорило за то, что Бог — великое, всемогущее существо. Тарзан видел
изображения тех зданий, в которых Гомангани поклонялись Богу, но не заметил
в них ни малейших признаков ни самого Бога, ни следов его пребывания. Он
даже стал сомневаться в том, что Бог вообще существует, и решил сам пойти
искать Бога.
Начал он с того, что стал расспрашивать Мамгу, старую обезьяну, которая
видала всякие виды на своем веку. Но старуха Мамга могла отдать себе отчет
лишь в обыденном. Случай, когда Гунто принял колючий шип за съедобное
растение, произвел на нее значительно более глубокое впечатление, чем
бесконечные проявления величия божия, имевшие место на ее глазах, и которых
она, конечно, не могла понять.
Затем Тарзан обратился с расспросами к Нумго. Последний сумел на время
отвлечь человека-обезьяну от поисков истины в печатных букашках довольно
оригинальной теорией. По словам Нумго, луна Горо создала свет, дождь и гром.
— Я знаю это, — говорил Нумго, — потому что Дум-Дум всегда танцуют при
лунном свете. Этот довод, достаточно убедительный для Нумго и Мамги, не
удовлетворил, однако, Тарзана. Тем не менее эта теория послужила ему
отправным пунктом в дальнейших поисках, которые велись им уже в другом
направлении. Он начал наблюдать за луной.
Ночью он взобрался на верхушку самого высокого дерева в джунглях.
Огромным круглым шаром сияла на небе великолепная экваториальная луна.
Человек-обезьяна, сидя верхом на тонком качающемся суку, поднял свое
бронзовое лицо к серебряному светилу.
И сидя там, на вершине дерева, он, к своему удивлению, убедился, что
Горо так же далек от него, как и от земли. Он решил, что Горо боится его.
— Иди сюда, Горо! — кричал он. — Тарзан-обезьяна не причинит тебе
вреда.
Но луна и не думала опускаться.
— Скажи мне, — продолжал он, — ты ли тот великий вождь, который
посылает нам Ару-свет, который творит великий шум и буйные ветры и льет воду
на нас, обитателей джунглей в те дни, когда становится вдруг темно и
холодно. Ответь мне, Горо, ты ли Бог?
Конечно, Тарзан не произносил слова "Бог" так, как мы с вами произносим
его. Он не умел говорить на языке своих праотцов-англичан; но для каждой из
крохотных букашек он придумал особые названия, которые все вместе взятые
составили своеобразный алфавит.
В отличие от обезьян, он не довольствовался одними лишь представлениями
о предметах; ему нужны были слова, обозначающие эти представления. Во время
чтения он охватывал все слова целиком. Но в разговоре он произносил
отдельные слова, вычитанные им из книг, соответственно тем названиям,
которые он дал различным маленьким букашкам, встречавшимся в данном слове.
Обычно он прибавлял к каждому из них частицу, характеризующую род (мужской
или женский) букашки.
Таким образом и создалось то величественное слово, которое на языке
Тарзана обозначало "Бог". Мужская приставка на языке обезьян — "бю",
женская — "мю". Б у него значило "ля", о — "тю", г — "моу".
Итак, слово "Бог" превратилось у него в "Бюлямютюмюмоу", или
по-английски: Самец — Б — самка — о — самка — г
Таким же образом стал он произносить свое имя по-новому. Странно и
удивительно звучало оно. Слово "Тарзан" состояло из двух слов: на языке
обезьян это значит "белая кожа". Имя это было дано ему приемной матерью,
исполинской обезьяной Калой. Когда Тарзан вздумал передать это слово на
языке своих соотечественников, то ему к тому времени еще не удалось найти в
словаре слов "белый" и "кожа". Но в одной из книг он увидел изображение
белого мальчика и поэтому он назвал себя "Бюмюдимютоумюроу" или "маленький
самец".
Понять удивительную систему произношения Тарзана было бы столь же
трудно, сколь и бесполезно, и поэтому мы будем впредь прибегать к более
свойственным нам приемам произношения, почерпнутым нами из ученических
тетрадок для упражнений в грамматике. Усвоение же правила, что "моу" значит
г, "тю" — о и "по" — у, и что для произношения слова "мальчик" надо
поместить мужскую частицу (на языке обезьян) "бю" перед целым словом и
женскую частицу "мю" перед каждой отдельной буквой — было бы слишком
утомительно. Помимо того, это завело бы нас в невылазные дебри.
Итак, Тарзан апеллировал к луне, но луна безмолвствовала. Тарзан пришел
в негодование. Он выпятил вперед свою широкую грудь, оскалил зубы и бросил в
лицо безмолвному светилу свой воинственный клич.
— Ты не Бюлямютюмюмоу! — кричал он. — Ты не царь джунглей! Ты не так
велик, как Тарзан, могучий охотник, могучий боец! Тарзан более велик, чем
все! Спустись, Горо, великий трус и вступи в бой с Тарзаном! Тарзан убьет
тебя! Я Тарзан, который убивает всех!
Но луна не отвечала на хвастливый вызов человека-обезьяны. Облако
покрыло лицо луны, и Тарзан решил, что Горо струсил и спрятался. Спустившись
с дерева и разбудив Нумгу, Тарзан стал ему объяснять, как велик он, Тарзан,
испугавший даже луну на небе и заставивший ее скрыться. Тарзан считал луну
существом мужского пола, так как все большие и внушающие ужас предметы
принимаются обитателями джунглей за самцов.
На Нумгу эти откровения не произвели особого впечатления: ему хотелось
спать, и он просил Тарзана убраться оставить его в покое.
— Но где я найду Бога? — настаивал Тарзан. — Ты очень стар: если Бог
существует, ты должен был видеть его. Как он выглядит? Где он живет?
— Я — Бог! — отвечал Нумго. — А теперь иди спать и не приставай
больше ко мне.
В течение нескольких минут Тарзан пристально смотрел на Нумгу. Он
склонил свою красивую голову на грудь, выпятил вверх квадратный подбородок
и, оттопырив нижнюю короткую губу, обнажил ряд белых зубов. И вдруг с глухим
рычанием, он бросился на сонную обезьяну и впился зубами в волосатую спину,
а мощными руками сдавил ей шею. Дважды встряхнув обезьяну, он разжал свои
челюсти.
— Ты — Бог? — спросил он.
— Нет! — взвыл Нумго. — Я лишь старая бедная обезьяна. Оставь меня!
Иди и спроси у Гомангани, где Бог. Они безволосы, как и ты, и тоже очень
мудры. Они должны это знать.
Тарзан отпустил Нумгу и пошел странствовать. Совет Нумги пришелся ему
по душе. Хотя его с людьми Мбонги и связывали чувства, весьма далекие от
дружбы, но он мог, по крайней мере, всегда выследить своих ненавистных
врагов и узнать, поддерживают ли они сношения с Богом.
Итак, Тарзан в сильном возбуждении мчался по деревьям к селению
чернокожих, горя желанием скорее познать высшее существо, творца вселенной.
В пути он сделал смотр своему оружию: он оценивал пригодность своего
охотничьего ножа, количество имевшихся у него стрел, новую тетиву лука;
наконец, он остановился на своем копье, которое было гордостью прежнего
владельца, черного воина племени Мбонги.
Если Тарзан встретит Бога, он не будет застигнут врасплох! Конечно,
трудно предвидеть, какое именно оружие придется пустить в ход против
неведомого врага — аркан, копье или отравленную стрелу? Тарзан-обезьяна был
уверен, что если Бог пожелает драться, то не могло быть никаких сомнений
относительно исхода боя. Но Тарзану многое нужно было узнать от Бога, и
поэтому он надеялся, что Бог не будет воинственно настроен; однако, он вынес
из своего жизненного опыта твердое убеждение в том, что всякое существо,
способное защищаться и нападать, может, смотря по настроению, в любое время
броситься в бой.
Уже стемнело, когда Тарзан ...
