Эдгар Райс Берроуз. Тарзан и люди-леопарды
страница №2
...хног! Можешь выбирать любую дорогу.
- Ну ты даешь! - воскликнул тот, что помоложе. - Рассуждаешь так, будто
тебе лет сто, не меньше. Я же помню, ты сам назвал мне свой возраст, когда
мы познакомились. Тебе еще и тридцати нет.
- Тридцать, - задумчиво проговорил второй. - Мужчине полагается сделать
карьеру задолго до тридцати. Я знаю ребят, которые добились успеха и отошли
от дел, когда им еще не стукнуло тридцать. Вот мой отец, например...
Говоривший вдруг осекся. Собеседник не стал настаивать на продолжении
душевных излияний.
- Думаю, в Штатах мы оба оказались бы в босяках, - проговорил он со
смехом.
- Ты-то им никогда не будешь, - возразил старший.
Вдруг он расхохотался.
- Ты чего?
- Так, вспомнил, как мы познакомились около года тому назад. Ты пытался
внушить мне, будто ты головорез из трущоб. И у тебя неплохо получалось,
когда ты вспоминал, кого изображаешь, Малыш.
Малыш усмехнулся.
- Это была чертовская нагрузка для моих актерских способностей, -
признался он. - А знаешь, Старик, тебе тоже не слишком часто удается водить
других за нос. Послушать тебя, так ты родился в джунглях и тебя воспитали
обезьяны. Но я тебя вмиг раскусил. Тогда я сказал себе: "Малыш, здесь пахнет
университетом - либо Йельским, либо Принстонским".
- Однако ты не стал задавать лишних вопросов. Как раз это мне и
понравилось в тебе.
- Ты тоже в душу не лезешь. Наверное, поэтому мы и подружились. А тех,
кто лезет с расспросами, я бы брал за руку, ласково, но крепко, отводил за
сарай и пристреливал. Тогда мир стал бы намного лучше.
- Все так, Малыш, однако растолкуй мне вот что: как это можно быть
приятелями в течение целого года, как мы с тобой, и ни черта не знать друг о
друге, словно между нами нет доверия.
- Я-то доверяю, однако есть вещи, о которых другим не расскажешь, -
ответил Малыш.
- Знаю, - подтвердил Старик. - До сих пор мы избегали говорить о
причине, по которой каждый из нас оказался здесь, не так ли? Что до меня, то
причиной тому - женщина, потому я их и ненавижу. Мне вполне хватает для
удовлетворения мужских потребностей этих туземных "цариц Савских", хоть они
и не услаждают обоняния.
- Здоровые дети природы, не обремененные интеллектом и со вшами в
волосах, - подхватил Малыш. - Мне достаточно один раз взглянуть на них, не
говоря уж об аромате, как я готов уже влюбиться в первую встречную белую
женщину.
- Мне это не грозит, - произнес Старик. - Для меня все белые женщины
одинаково омерзительны. Не приведи господь, пока я жив, встретиться хоть с
одной из них.
- Ого-оо! - с усмешкой протянул Малыш. - Держу пари, что ты втюришься в
первую же встречную юбку, было бы только на что держать пари!
- Ты бы лучше подумал о том, что скоро нам будет нечего есть, да и
стряпать для нас тоже будет некому, если нам не повезет, - сказал Старик. -
Похоже, что все слоны как сквозь землю провалились.
- Старый Боболо клянется, что они здесь водятся, хотя, мне кажется, он
просто врет.
- С некоторых пор мне тоже стало так казаться, - признался Старик.
Малыш свернул сигарету.
- Он спит и видит, как бы избавиться от нас, вернее, от тебя.
- С чего ты взял?
- Ему не по душе, что его прелестная дочка липнет к тебе, как к меду.
Умеешь ты вскружить голову женщине, Старик.
- Ничего подобного, иначе я не оказался бы здесь, - запротестовал
Старик.
- Так я тебе и поверил.
- По-моему, Малыш, ты зациклился на девочках, только о них и говоришь.
Забудь про них на минутку и давай обсудим наши дела. Как я уже говорил,
необходимо срочно что-то предпринять. Если туземцы, которые пока еще с нами,
не увидят хотя бы парочку бивней, то бросят нас к чертям собачьим. Им же не
хуже нашего известно - нет слоновой кости, не будет и платы.
- И какой же ты предлагаешь выход? Рожать слонов самим?
- Мы должны найти их. В заповеднике, дружище, их навалом. Только вряд
ли они заявятся к нам в лагерь и попросят, чтобы их подстрелили. Туземцы не
согласятся нам помочь, поэтому действовать придется самостоятельно. Захватим
по паре туземцев и разойдемся в разные стороны. Если один из нас не
наткнется на следы слонов, то я - просто зебра.
- И как долго, по-твоему, мы сможем заниматься браконьерством, пока нас
не застукают? - поинтересовался Малыш.
- Я занимаюсь этим два года и ни разу не попался, - ответил Старик. -
Уверяю тебя, мне вовсе не хочется, чтобы меня застукали. Видел, какие у них
тюрьмы?
- Неужели они осмелятся посадить туда белого? - забеспокоился Малыш.
- Еще как осмелятся. От незаконной охоты на слонов они делаются злее
самого дьявола.
- Их можно понять, - сказал Малыш. - Дело грязное.
- А то я не знаю... - Старик в сердцах сплюнул. - Но только человеку
нужно есть, ведь так? Умей я зарабатывать на хлеб как-то иначе, то не
сделался бы браконьером. Ты только не подумай, будто я цепляюсь за эту
работу или горжусь собой. Это не так. Просто стараюсь не думать о морали
точно так же, как пытаюсь забыть о том, что некогда в прошлом был порядочным
человеком. Это говорю тебе я, босяк, опустившийся грязный забулдыга, но даже
босяки цепляются за жизнь, впрочем, неизвестно зачем. Я всегда лез на рожон,
но всякий раз ухитрялся выходить сухим из воды. Ни одному человеку я не
сделал в жизни ничего хорошего, никто не помянул меня добрым словом, а если
бы помянул, я бы сдох от удивления. Видимо, на таких, как я, положил глаз
сам дьявол и делает все, чтобы при жизни мы мучились как можно дольше, чтобы
напоследок швырнуть в адский огонь и кипящую серу.
- Не слишком задавайся, - сказал Малыш. - Я точно такой же босяк, как и
ты. И мне точно так же необходимо думать о хлебе насущном. Кончай про мораль
и займемся-ка делом.
- С утра и начнем, - согласился Старик.
x x x
В центре галдящей толпы жителей деревни Тамбай молча стоял мушимо,
скрестив руки на груди. На его плече примостился дух Ниамвеги. В отличие от
незнакомца, он отнюдь не безмолвствовал. На его счастье, туземцы не понимали
речей духа Ниамвеги, а не то ему бы непоздоровилось.
Будучи непревзойденным специалистом по части ругательств, он осыпал
толпу самой изощренной бранью. Ощущая себя в безопасности на плече мушимо,
он попутно вызывал тамбайцев на бой, обрисовывая яркими красками, что он с
ними сделает, когда до них доберется. Вызывал он их по одиночке и всех
вместе.
По правде говоря, тамбайцы почти не реагировали на появление духа
Ниамвеги, чего никак нельзя сказать о воздействии, оказанном на них
присутствием мушимо. Первоначальный рассказ Орандо был воспринят ими с
изумленным трепетом, а после седьмого или восьмого пересказа благоговейный
страх чернокожих достиг предела, и жители старались держаться на
почтительной дистанции от этого загадочного существа из потустороннего мира.
Однако не обошлось без скептиков. Им оказался деревенский колдун,
который моментально сообразил, что ему лично не выгодно, чтобы люди верили в
чудеса, сотворенные не им. Вполне возможно, что он испытывал те же эмоции,
что и остальные, однако умело скрывал свое состояние под маской безразличия,
ибо не хотел подрывать собственный авторитет в глазах послушных
соплеменников.
Внимание, уделяемое пришельцу, выводило колдуна из себя. Он чувствовал,
что утрачивает свое влияние, и пришел в ярость. Желая привлечь к себе
внимание и восстановить свою репутацию, колдун решительно направился к
мушимо.
Тотчас дух Ниамвеги пронзительно заверещал и юркнул за спину своего
покровителя.
Теперь внимание туземцев переместилось на колдуна, чего тот и
добивался. Толпа притихла, напряженно наблюдая за происходящим.
Настал долгожданный для колдуна момент.
Выпрямившись во весь рост и расправив плечи, он с независимым видом
прошелся мимо духа предка Орандо и затем громко обратился к нему.
- Ты утверждаешь, будто ты мушимо Орандо, сына Лобонго. Но как ты
докажешь, что это правда? Ты также заявил, что обезьянка является духом
Ниамвеги. Откуда нам знать, что это так на самом деле?
- Кто ты такой, чтобы допрашивать меня?
- Я - колдун Собито! - высокомерно воскликнул старик.
- Значит, ты утверждаешь, что ты колдун Собито, но как ты мне это
докажешь?
- Всякий скажет, что я - колдун Собито. Старик занервничал. Ему
приходилось обороняться, что оказалось для него полнейшей неожиданностью.
- Спроси любого. Меня все знают.
- Допустим, - сказал мушимо. - Можешь спросить у Орандо, кто я. Меня
знает только он. Я не говорил, что я его мушимо и не утверждал, что
обезьянка - дух Ниамвеги. Я не сказал, кто я. Я вообще ничего не говорил.
Мне безразлично, кем ты меня считаешь, но если это для тебя так важно,
спроси у Орандо.
Сказав это, пришелец отвернулся и пошел прочь, выставив тем самым
колдуна Собито на посмешище перед деревенскими жителями.
Старый колдун, фанатичный, эгоистичный, коварный, обладал большой
властью в деревне Тамбай, умело оказывая давление на соплеменников - к добру
ли, к худу ли - это уже другой вопрос. Даже вождь Лобонго не имел такого
влияния, как старый колдун, который играл на страхе и суевериях своей
невежественной паствы с таким мастерством, что никто и думать не смел
ослушаться Собито или не выполнить его малейшего желания.
Лобонго, потомственного вождя, жители Тамбая любили, и не только в силу
традиций, а Собито, державшего деревню в страхе, ненавидели лютой
ненавистью. Правда, в первый миг они одобрили поведение мушимо, резко
осадившего Собито, но когда колдун стал ходить среди них, язвительно
отзываясь о мушимо, они молча слушали, не смея выказать своего почтения к
пришельцу.
Через некоторое время перед хижиной Лобонго столпились воины выслушать
официальное сообщение Орандо. Неважно, что они уже слышали историю несколько
раз. Рассказ следовало повторить со всеми подробностями перед вождем и его
войском.
Итак, Орандо снова принялся излагать историю, которая с каждым разом
делалась все красочней и живописней. Все смелее становились поступки Орандо,
все чудеснее дела мушимо, а в конце своей речи он обратился к вождю и к
воинам с призывом собрать утенго со всех деревень и отомстить за жуткую
смерть Ниамвеги.
- Мушимо поведет нас к деревне людей-леопардов, - заключил Орандо.
Среди молодых воинов послышались крики одобрения, пожилые же
промолчали. Так всегда бывает: молодежь рвется в бой, старики же
предпочитают мир и спокойствие.
Вождь Лобонго прожил долгую жизнь. Как отец он испытывал гордость за
своего воинственно настроенного сына, однако, умудренный жизненным опытом,
не хотел войны, поэтому также хранил молчание. Собито же не колебался ни
секунды. Помимо стычки с мушимо, у него были другие причины не допустить
военных действий, а самой веской из них - тайна, которая в противном случае
могла раскрыться. Грозно хмурясь, Собито вскочил на ноги.
- Кто туг высказывает бредовые идеи о войне? - гневно начал он. -
Молодежь! Что ей известно о войне? Молодые думают только о победах. Они
забывают о поражениях. Они забывают, что в ответ на наш набег когда-нибудь
последует их набег на нас. Чего мы достигнем, ввязавшись в войну с
людьми-леопардами? Кто знает, где находится их деревня. Может, далеко
отсюда. Почему наши воины должны отправляться в неизвестно какую даль? Из-за
того, что они убили Ниамвеги? Так он уже отомщен, или вы забыли? Весь этот
разговор о войне - сплошная глупость. И вообще, кто его затеял? Может, это
происки чужака, которому не терпится навлечь на нас беду? - И Собито
устремил взгляд на мушимо. - Хотелось бы знать, что за этим кроется. Может,
люди-леопарды подослали этого человека, чтобы втянуть нас в войну с ними, а
сами готовят для наших воинов засаду и перебьют всех до единого. Так оно и
будет. Бросьте вести дурацкие разговоры о войне.
Едва Собито закончил свою речь и вновь уселся на корточки, как вперед
выступил Орандо.
Слова колдуна задели его за живое, и вместе с тем Орандо возмутил
оскорбительный выпад, прозвучавший в адрес его мушимо. Однако страх перед
могущественным старцем умерил его пыл, ибо кто посмеет возразить человеку,
вступившему в сговор с темными силами, человеку, чей гнев может навлечь беду
и гибель? В то же время Орандо был отважным воином и преданным другом, как и
подобает тому, в чьих жилах течет кровь многих поколений вождей, а потому не
мог допустить, чтобы намеки Собито остались не опровергнутыми.
- Собито высказался против войны, - начал он. - Старики всегда против
войны, да это и понятно. Но хотя Орандо молод, он тоже высказался бы против
кровопролития, если бы это была пустая болтовня молокососов, которые хотят
порисоваться перед женщинами. Однако сейчас есть причина для войны. Погиб
Ниамвеги, храбрый воин и хороший друг. Да, мы уничтожили троих из убийц
Ниамвеги, и можно считать, что он отомщен. Но мы просто обязаны пойти войной
против вождя, пославшего убийц в страну Утенго, иначе он решит, что все
утенго - старые бабы и что стоит только его людям захотеть человечины, они
запросто раздобудут ее у нас, у утенго. Собито сказал, что, вероятно,
люди-леопарды подослали чужака, чтобы заманить наших воинов в западню.
Единственный посторонний среди нас - мушимо. Но он никак не может быть
другом людей-леопардов. Орандо собственными глазами видел, как он убил двоих
из них. Орандо также видел, как бросился спасать свою шкуру четвертый, когда
узрел мощь мушимо. Будь мушимо другом человека-леопарда, он не убежал бы. Я
- Орандо, сын Лобонго. Придет день, когда я стану вождем. Я не желаю вести
воинов Лобонго на несправедливую войну, но мы пойдем на людей-леопардов,
чтобы они знали, что не все утенго - старые бабы. Это дело чести. Мушимо
пойдет со мной. Найдутся ли среди вас храбрецы, готовые пойти с нами? Я все
сказал.
Тут же с места сорвались с десяток молодых воинов и затопали ногами в
знак одобрения. Они угрожающе потрясали копьями, издавая боевые кличи
племени. Один из них заплясал в центре круга, размахивая копьем и высоко
подпрыгивая.
- Так я стану убивать людей-леопардов! - выкрикнул он.
К нему присоединился другой, играя ножом.
- Я вырву сердце у вождя людей-леопардов! - похвалялся он и принялся
изображать, будто рвет зубами нечто, зажатое в руках. - Я ем это сердце,
сердце вождя людей-леопардов!
- Война! - вопили другие, между тем как дюжина орущих дикарей
отплясывала под лучами послеполуденного солнца.
Гладкая кожа воинов лоснилась от пота, их лица искажались жуткими
гримасами. Тогда, встав со своего места, слово взял вождь Лобонго. Зычный
голос вождя перекрыл вопли танцоров, словно приказывал прекратить шум. Один
за другим крики стихли, а сами воины скучились за спиной Орандо.
- Тут кое-кто из молодых высказался за войну, - объявил он, - но мы не
можем начать войну лишь потому, что у нескольких парней зачесались руки.
Всему свое время - время для войны и время для мира. Мы должны выяснить,
благоприятно ли сейчас время для войны, иначе в конце военной тропы нас
ожидает поражение и смерть. Прежде чем начинать войну, необходимо
посоветоваться с тенями наших мертвых вождей.
- Они ждут, чтобы поговорить с нами, - объявил Собито. - Соблюдайте
тишину, пока я стану беседовать с духами бывших вождей.
Тем временем среди туземцев началось движение, люди образовали круг,
обступая колдуна. Тот достал из сумки амулеты и разбросал на земле перед
собой. Затем он потребовал сухих веток и зеленых листьев, получив которые
развел небольшой костер. Свежими листьями присыпал пламя, чтобы было больше
дыма. Согнувшись пополам, колдун начал тихонько перемещаться вокруг костра,
неотрывно вглядываясь в тонкую струйку дыма, спирально поднимающуюся вверх в
неподвижном знойном воздухе. В одной руке Собито держал мешочек, сшитый из
шкуры землеройки, в другой - хвост гиены, к основанию которого крепилась
медная проволока, образуя нечто вроде рукоятки.
Колдун все убыстрял и убыстрял движение пока не завертелся волчком
вокруг костра. Не отрывая взгляда от вьющейся струйки дыма, он распевал
непонятную песню, представляющую собой набор бессмысленных слов, которую он
перемежал резкими криками, чем повергал в страх безмолвно внимавшую ему
публику.
Внезапно остановившись, Собито низко наклонился над костром и бросил в
пламя щепотку какого-то порошка из мешочка, после чего принялся чертить в
пыли некие геометрические фигуры. Затем, словно оцепенев, закрыл глаза и
воздел лицо к небу, всем своим видом показывая, будто внимает голосом.
Воины в благоговейном трепете подались вперед, ожидая развязки. Момент
был напряженный и весьма эффектный, а потому Собито старался продлить его,
насколько возможно. Наконец он открыл глаза, торжественно обвел взглядом
лица настороженных зрителей, помедлил и лишь затем заговорил.
- Много призраков окружают нас, - провозгласил он. - И все они
настроены против войны. Те, кто пойдет сражаться с людьми-леопардами,
погибнут. Живым никто не вернется. Духи сердиты на Орандо. Со мной говорил
его настоящий мушимо. Он страшно разгневан на Орандо. Так что пусть Орандо
поостережется. Это все. Молодежи запрещено идти войной на людей-леопардов.
Стоявшие за спиной Орандо воины вопросительно поглядывали то на него,
то на мушимо. На их лицах читалось явное сомнение. Вскоре воины пришли в
движение, незаметно отодвигаясь от Орандо.
Сын вождя, в свою очередь, направил на мушимо вопрошающий взгляд.
- Если Собито говорит правду, то ты не мой мушимо, - произнес Орандо с
сомнением в голосе.
- Да что может знать Собито? - откликнулся мушимо. - Я тоже мог бы
развести костер и помахать хвостом Данго. Я мог бы накарябать знаки на песке
и бросить в огонь порошок. А потом высказал бы тебе все, что взбредет в
голову, как это только что сделал Собито, лишь бы добиться своего. Только
все это для дураков. Есть лишь один способ узнать, будет ли удачной война с
людьми-леопардами, - послать воинов сражаться с ними. Собито же тут ни при
чем, не ему судить.
Колдун затрясся от злобы. Никогда прежде никто не осмеливался выражать
сомнения в могуществе Собито. Соплеменники настолько слепо верили в
непогрешимость колдуна, что и он сам в это поверил.
Собито погрозил мушимо старческим, морщинистым пальцем.
- Это ложь и навет, - возмутился колдун. - Ты прогневал моих богов.
Ничто тебя не спасет, ты погиб. Ты умрешь.
Собито сделал паузу. В его изощренном мозгу зародилась новая идея.
- Если только не уберешься отсюда, - добавил он, - раз и навсегда.
Начисто позабыв о том, кто он на самом деле, мушимо в конце концов
уверовал в версию Орандо, согласно которой являлся духом дальнего предка
сына вождя, тем более, что об этом говорилось неоднократно. Перед
Собито-человеком он не испытывал страха, а когда ему пригрозил
Собито-колдун, то он вспомнил, что он - мушимо, и следовательно бессмертен.
Каким же образом, подумал он, боги Собито смогут убить его? Духа ничто не в
силах убить!
- Никуда я не уйду, - заявил он. - А Собито мне не страшен.
Туземцы остолбенели. Им никогда не доводилось слышать, чтобы Собито
перечили и игнорировали его волю, как это только что сделал мушимо. Им
казалось, что непокорный погибнет у них на глазах, но ничего подобного не
произошло. Тогда они вопросительно уставились на Собито. Коварный старый
мошенник, чувствуя критический поворот событий и опасаясь за свой авторитет,
был вынужден преодолеть свой физический страх перед этим таинственным белым
гигантом в отчаянной попытке восстановить свою репутацию.
Размахивая хвостом гиены, колдун подскочил к мушимо.
- Сгинь! - завизжал Собито. - Теперь ничто тебя не спасет. Не успеет
трижды взойти луна, как ты будешь мертв. Так сказал мой бог.
Колдун замахнулся хвостом гиены на мушимо. Белый скрестил руки на
груди, на его губах заиграла насмешливая улыбка.
- Я - мушимо, дух пра-пра-прадеда Орандо, - заявил он. - А Собито
простой смертный. Его фетиш - жалкий хвост Данго.
С этими словами он выхватил фетиш из рук колдуна.
- Глядите, как поступает мушимо с фетишем Собито! - крикнул он.
Белый швырнул хвост в огонь, к ужасу потрясенных туземцев.
Ослепленный гневом, Собито отбросил всякую осторожность и накинулся на
мушимо. В его занесенной руке сверкнуло лезвие. На губах колдуна выступила
пена бешенства, желтые клыки оскалились в ужасном рычании. Собито являл
собой олицетворение ненависти и безумной ярости. Но как бы ни было
неожиданно его коварное нападение, оно не застало мушимо врасплох. Загорелая
рука сомкнулась стальными клещами на запястье колдуна, другая вырвала нож.
Затем мушимо сгреб колдуна и поднял высоко над головой, словно Собито был
чем-то эфемерным, не имевшим ни массы, ни веса.
На лицах потрясенной публики застыл ужас: их кумир оказался во власти
иноверца! Эта ситуация, как только они осознали ее своими бесхитростными
умами, ошеломила их.
Однако, к счастью для мушимо, Собито не являлся столь уж обожаемым
кумиром.
Мушимо обратил взор на Орандо.
- Убить его? - спросил он с утвердительной интонацией.
Орандо был потрясен и перепуган не меньше остальных. Абсолютная вера в
магическую власть колдуна, длившаяся десятилетиями, не могла быть уничтожена
в один миг. Однако сын вождя испытывал и другие эмоции.
Он был всего лишь человеком. Будучи таковым, он гордился тем, что
приобрел собственного мушимо, пусть загадочного, но зато отважного и
бесстрашного, в котором по наитию признал дух своего усопшего предка. С
другой стороны, колдуны есть колдуны, их всемогущество хорошо известно, а
потому не следует так опрометчиво искушать судьбу.
Орандо бросился вперед.
- Нет! - крикнул он. - Оставь его!
Скакавшая по ветке обезьянка сердито заверещала.
- Убей его! - завопил кровожадный дух Ниамвеги. Мушимо швырнул Собито
прямо в мусорную кучу.
- Он плохой, - объявил мушимо. - Хороших колдунов не бывает. А его
фетиш - чепуха. Если не так, то почему он не защитил Собито? Колдуны болтают
всякую ерунду. Если среди утенго есть храбрые воины, они пойдут с Орандо и
мушимо воевать с людьми-леопардами.
Молодые воины зашумели, а Собито после короткого замешательства с
трудом встал и поплелся к своей хижине.
Отойдя от мушимо на безопасное расстояние, колдун остановился и
обернулся.
- Я пошел готовить магическое снадобье! - провозгласил он. - Нынче же
ночью белый человек, назвавшийся мушимо, умрет!
Белый гигант шагнул в сторону Собито. Колдун повернулся и засеменил
прочь. Молодые воины, ставшие свидетелями краха могущества Собито, наперебой
заговорили о войне. Пожилые уже не настаивали на мире. Все как один боялись
и ненавидели Собито, поэтому с чувством облегчения восприняли закат его
власти.
Завтра их снова можно будет запугать, но сегодня, впервые в жизни они
стряхнули с себя гнет колдуна.
Вождь Лобонго войны объявлять не стал, но под напором требований Орандо
и остальной молодежи нехотя дал разрешение снарядить небольшой отряд для
набега. Тотчас были посланы гонцы по деревням для созыва добровольцев, и
начались приготовления к ритуальным танцам, намеченным на вечер.
Поскольку Лобонго отказался объявить всеобщий поход на людей-леопардов,
то и барабаны войны безмолвствовали. Но в джунглях вести распространяются
быстро, и еще засветло из ближайших деревень в Тамбай стали прибывать воины,
по двое и по одиночке, чтобы примкнуть к двадцати добровольцам из деревни
Лобонго, которые с важным видом прохаживались перед восхищенными чернокожими
красотками, готовившими угощение к вечернему пиршеству.
Из Киббу явился десяток воинов, в их числе брат девушки, за которой
приударял Ниамвеги, и некий Лупингу, неудачливый соперник погибшего. Сам
факт того, что Лупингу добровольно вызвался отомстить за Ниамвеги, а,
значит, рисковать жизнью, прошел незамеченным, ибо все мысли о мщении
оказались вытесненными мечтами о славе, и беднягу Ниамвеги не вспоминал уже
никто, кроме Орандо.
Разговоры вертелись вокруг войны и предстоящих подвигов, однако и
поражение Собито, будучи свежо в людской памяти, занимало важное место в
беседах. Деревенские сплетники быстро смекнули, что эта тема - лакомый
кусочек, коим нужно потчевать воинов из окрестных деревень, в результате
чего мушимо стал знаменитостью, стяжавшей для деревни Тамбай больше славы,
чем когда-либо это удавалось Собито.
Пришлые воины взирали на мушимо с благоговейным трепетом и не без
опаски. Они привыкли к духам-невидимкам, кишащим в воздухе, но совсем иное
дело - лицезреть духа наяву.
Особенно волновался Лупингу, который недавно приобрел у Собито любовный
талисман, а теперь засомневался, не выбросил ли он на ветер отданные за
амулет ценности. Он решил разыскать колдуна и самолично выяснить, не
преувеличены ли слухи. Кроме того, существовала еще одна причина, почему он
жаждал переговорить с Собито, причина куда более важная, нежели какой-то там
любовный амулет.
Незаметно отделившись от толпы, слонявшейся по главной улице, Лупингу
пробрался к жилищу Собито. Колдун сидел на корточках в окружении разложенных
на полу амулетов, талисманов и фетишей.
Язычки пламени, лизавшие закопченный котелок, бросали неровный свет на
зловещее лицо, выражение которого было настолько свирепым, что Лупингу
захотелось повернуться и убежать, но тут старик поднял голову и узнал его.
Долго пробыл Лупингу в хижине колдуна. Они переговаривались шепотом,
вплотную сдвинув головы.
Когда Лупингу наконец ушел, он унес с собой амулет такой невероятной
силы, что ему отныне не грозило никакое вражеское оружие. В голове же он
вынашивал план, который приводил его и в восхищение, и в ужас.
V. ГРУБИЯН
Долгие дни одиночества. Нескончаемые ночи страхов. Безнадежность и
горькое раскаяние, от чего ныла душа. Лишь благодаря бесстрашию девушка не
сошла с ума, оказавшись брошенной на произвол судьбы. Казалось, прошла целая
вечность - каждый прожитый день равнялся году.
Сегодня она решила заняться охотой и вскоре подстрелила небольшого
кабанчика.
При едва слышном звуке выстрела белый человек остановился и нахмурил
брови. Трое его чернокожих спутников возбужденно загалдели.
Девушка с трудом извлекла внутренности из туши, тем самым уменьшив вес
добычи настолько, чтобы дотащить ее до палатки. Это оказалось делом
нелегким, и силы быстро истощились. Но мясо было слишком ценным, чтобы его
бросить, и она медленно продвигалась, делая частые передышки, пока, наконец,
не свалилась без сил перед входом в палатку.
Мысль о необходимости заготовить мясо впрок, чтобы ни куска не пропало,
едва не повергла девушку в отчаяние.
Предстояла разделка туши, страшившая девушку. Она никогда не видела,
как это делается, пока не отправилась в этот злополучный поход. За всю свою
жизнь ей даже ни разу не доводилось дотрагиваться до сырого мяса. Итак, ее
подготовка совершенно не соответствовала возникшей ситуации, однако, как
известно, нужда побеждает обстоятельства и порождает изобретательность.
Девушка понимала, что с кабана надо снять шкуру, мясо нарезать кусками
и прокоптить. Даже после этого мясо не сможет храниться долго, но лучшего
способа она не знала. Не имея опыта в практических, житейских делах и не
обладая физической силой, девушка была вынуждена вести более жестокую борьбу
за выживание, чем ей приходилось еще совсем недавно.
Будучи созданием слабым, неопытным, она, тем не менее, имела
мужественное сердце, которое билось под некогда нарядной, а ныне изношенной
фланелевой блузкой. Утратив надежду, девушка не собиралась сдаваться.
Преодолевая усталость, она приступила к свежеванию туши, и тут ее внимание
привлекло неясное движение в дальнем конце поляны, на которой она
обосновалась. Взглянув туда, она увидела четверых мужчин, молча наблюдавших
за ней, - троих негров и одного белого.
Девушка вскочила на ноги. От радости у нее закружилась голова, и она
пошатнулась. Но уже в следующий миг девушка овладела собой и стала
пристально разглядывать приближавшихся незнакомцев. Едва она сумела
рассмотреть их получше, как надежда угасла. Никогда прежде ей не доводилось
встречать белого с такой сомнительной наружностью. Неизвестно когда
стиранная одежда соотечественника истрепалась до лохмотьев, лицо заросло
дикой щетиной, шляпа - невообразимая рухлядь, которую можно было считать
шляпой только потому, что она была нахлобучена на голову.
Лицо белого было сурово и не внушало доверия, глаза глядели с
подозрением, а когда человек с хмурым видом остановился в нескольких шагах
от девушки и заговорил, то в его голосе не ощущалось и намека на дружелюбие.
- Кто такая? - спросил он. - Что ты здесь делаешь?
Слова и тон подошедшего возмутили девушку. До сих пор ни один белый
мужчина не говорил с ней так бесцеремонно. Уязвленная девушка вздернула
подбородок и окатила его холодным взглядом, презрительно скривив короткую
верхнюю губу.
Ее глаза пренебрежительно оглядели незнакомца от разбитых сапог до
"вороньего гнезда", насаженного на всклокоченные волосы. Поведи он себя
иначе, девушка испугалась бы, а так она лишь разозлилась и не на шутку.
- А вот это уже вас не касается, - бросила она и повернулась к нему
спиной.
Мужчина насупил брови, готовый едко парировать, однако сдержался и стал
молча разглядывать ее.
По стройности фигуры он понял, что женщина молода, а приглядевшись,
определил, что она к тому же красива. Она была чумазая, разгоряченная,
вспотевшая, заляпанная кровью, но, тем не менее, прекрасная. А какой
красавицей она станет, когда приведет себя в порядок и приоденется, он не
смел даже вообразить. Он отметил про себя ее серо-голубые глаза и длинные
ресницы. С такими глазами любое лицо выглядит прекрасным. Затем принялся
разглядывать ее волосы, небрежно собранные в пучок на затылке. Девушка
принадлежала к той редкой категории блондинок, которых с некоторых пор
именуют "платиновыми".
Целых два года прошло с того времени, как Старик последний раз видел
белую женщину.
Скорее всего, окажись эта особа старой и костлявой, либо же косоглазой,
с лошадиными зубами, он отнесся бы к ней с большей симпатией и не стал бы
грубить.
Но как только он разглядел ее, красота девушки воскресила всю ту боль и
страдания, которые причинила ему другая женщина, тоже красавица, и
всколыхнула ненависть к женскому полу, которую он вынашивал в душе все эти
два долгих года.
Он повременил с ответом, чему был искренне рад, ибо это позволило бы
избежать злых, обидных слов, которые вертелись на языке. И не потому
обрадовался, что стал вдруг лучше относиться к женщинам, просто ему пришелся
по душе ее смелый ответ.
- Может, и не касается, - отозвался он, выдержав паузу, - но, кажется,
требуется мое вмешательство. Слишком непривычно видеть белую женщину одну в
этих краях. Вы действительно одна?
В голосе белого сквозило легкое беспокойство.
- Абсолютно, - отрезала она, - и впредь желаю того же.
- Уж не хотите ли вы сказать, что с вами нет носильщиков или
соотечественников?
- Именно так!
Продолжая стоять к нему спиной, девушка не могла заметить оттенка
участия, промелькнувшего на его лице, ни понять, что он беспокоится о ее
безопасности, хотя сострадание его и не относилось лично к ней.
Беспокойство, связанное с наличием или отсутствием белых мужчин, было для
него столь же естественно, как и браконьерство.
- И у вас нет ни фургона, ни... - спросил он.
- Ничего.
- Ясно, что в одиночку в такую даль не забраться. Что стало с вашими
спутниками?
- Они бросили меня.
- А белые? Что с ними?
- Их и не было.
Девушка повернулась к нему лицом, однако отвечала по-прежнему
недружелюбно.
- Вы отправились в путь без единого белого спутника? - недоверчиво
спросил он.
- Так точно.
- Когда же вас бросили ваши люди?
- Три дня тому назад.
- И что вы намерены делать? Одной оставаться вам нельзя, и я не
представляю, как вы отправитесь дальше без носильщиков.
- Я пробыла тут три дня и останусь до тех пор, пока...
- Пока что?
- Не знаю.
- А как вас вообще сюда занесло?
В душе девушки затеплилась искра надежды.
- Ищу одного человека, - ответила она. - Может, вы слыхали о нем или
знаете, где он? Голос девушки дрожал от нетерпения.
- Как его зовут? - поинтересовался Старик.
- Джерри Джером. Она подалась вперед.
Собеседник покачал головой.
- Впервые слышу.
Глаза девушки потухли. Она еле сдерживала слезы. Увидев влагу в ее
глазах, Старик разозлился. Какого черта у женщин глаза всегда на мокром
месте?
Стараясь не поддаваться порыву сочувствия, он опять заговорил грубо.
- Что будете делать с мясом? - спросил он. Глаза девушки расширились от
неожиданности. Теперь уже в них не было слез, в них полыхало негодование.
- Вы несносны. Убирайтесь из моего лагеря и оставьте меня в покое!
- Еще чего, - возразил он.
Затем мужчина быстро заговорил со своими спутниками на их языке, после
чего троица подошла и взялась за тушу кабана.
Девушка глядела на них с гневным недоумением. Ей с таким трудом далось
дотащить кабана до лагеря, а теперь у нее забирают добычу.
Девушка достала из кобуры револьвер.
- Скажите им, чтобы не трогали мяса, - крикнула она, - или я их
перестреляю. Мясо мое!
- Они хотят помочь вам разделать тушу, - объяснил Старик. - Кажется,
это не противоречит вашим планам, или как? Может, вы собирались ее
заморозить?
Его ирония задела девушку, укорившую себя за то, что неверно
истолковала намерения чернокожих.
- Почему вы сразу не сказали? - спросила она. - Я хотела закоптить
мясо. Когда еще повезет на охоте...
- Об этом можете не думать, - проговорил Старик. - Это уже наша забота.
- То есть?
- То есть, как только я осмотрю эту местность, я заберу вас к себе в
лагерь. Не моя вина, что вы оказались здесь, и хотя вы чертовская обуза, как
и все остальные женщины, но я просто не способен бросить в джунглях даже
белую мышь, не говоря уже о белой женщине!
— А если мне не доставит удовольствия пойти с вами? - высокомерно
осведомилась девушка.
- А мне плевать на ваше мнение, - буркнул он. - Пойдете как миленькая.
Еще спасибо скажете, если у вас осталась хоть капля разума. Предполагать же,
что у вас есть душа, было бы слишком! Вы такая же, как все - самовлюбленная,
черствая, неблагодарная.
- Это все? - поинтересовалась девушка.
- Нет. Могу продолжить - бесчувственная, жадная, жестокая.
- Не слишком-то вы высокого мнения о женщинах, верно?
- Вы абсолютно правы.
- И что вы намерены делать со мной, когда окажемся в вашем лагере? -
спросила она.
- Если удастся наскрести людей для нового сафари, постараюсь сплавить
вас из Африки и как можно скорее, - ответил он.
- Но я не собираюсь покидать Африку. Вы не смеете мной командовать. У
меня здесь важное дело, и я не уйду, пока не добьюсь своего.
- Если вы прибыли сюда в поисках этого Джерома, то мой первейший долг
перед ним удалить вас прежде, чем вы его найдете.
Девушка смерила его долгим ледяным взглядом. Такой тип встречался ей
впервые.
Подобная откровенность собеседника была непостижима. Она решила, что
имеет дело с психически неуравновешенным человеком, а поскольку знала, что
помешанным лучше не перечить, не то они впадают в буйство, она быстро
сменила тон.
- Пожалуй, вы правы, - согласилась она. - Я пойду с вами.
- Так-то лучше, - бросил он. - Что же, этот вопрос мы уладили. Теперь
обговорим детали. Отсюда мы уйдем, как только я завершу свои дела. То есть
завтра или послезавтра. Один из моих парней будет прислуживать вам -
готовить пищу и все такое. Однако я не терплю, когда мне докучают женщины.
Вы оставите меня в покое, а я - вас. Даже разговаривать с вами не собираюсь.
- Взаимно, - откликнулась девушка не без резкости.
С той поры, как она почувствовала себя женщиной, она, если ее не
подводила память, неизменно являлась предметом мужского преклонения, и
потому подобные речи, прозвучавшие из уст этого оборванца, в здравости
рассудка которого у нее появились серьезные сомнения, не могли не задеть ее
за живое.
- Ах да, - спохватился он. - Мой лагерь разбит на территории вождя
Боболо. Если со мной что-нибудь случится, мои парни доставят вас туда. Мой
напарник позаботится о вас. Только не забудьте сказать ему, что я обещал
доставить вас на побережье.
Произнеся эти слова, белый отошел и занялся организацией стоянки,
приказав одному из негров, разделывавших тушу, поставить палатку и
приготовить ужин, так как день клонился к вечеру. Другому негру он велел
прислуживать девушке.
Выглянув вечером из палатки, она увидела Старика, развалившегося у
костра и попыхивающего трубкой.
Разглядывая его издали, девушка пришла к выводу, что он еще неприятней,
чем показался вначале, однако же не могла не признать, что присутствие этого
человека вернуло ей ощущение безопасности, которого она не испытывала с тех
пор, как прибыла в Африку. Пусть он не в своем уме, но с ним лучше, чем без
него. Но верно ли, что он ненормален? Вообще-то он производил впечатление
человека вполне здравомыслящего, за исключением грубых манер.
Может, он просто невоспитанный грубиян, затаивший обиду на женщин?
Как бы то ни было, но человек этот представлял для нее загадку, а
всякая неразгаданная загадка имеет свойство завладевать мыслями. Поэтому она
продолжала думать о нем, пока сон не смежил ей веки.
Девушка была бы крайне удивлена, узнай она о том, что мысли мужчины
были заняты ею, причем держались они с бульдожьей хваткой, несмотря на все
его старания прогнать их прочь. В клубах табачного дыма ему мерещились
дивные черты девушки. Перед ним возникали длинные ресницы, затеняющие
глубину серо-голубых глаз, прелестно очерченные губы, притягательный блеск
волнистых светлых волос, совершенные формы тела.
- Проклятье! - выругался Старик. - Еще не хватало втюриться в нее!
Утром следующего дня он покинул лагерь пораньше, прихватив с собой двух
негров, а третьего, вооруженного старым ружьем, оставил охранять девушку и
выполнять ее распоряжения. Девушка была уже на ногах, но он даже не взглянул
в ее сторону. Украдкой проводив его неприязненным взглядом, она вынесла
окончательный суровый приговор всему его потрепанному внешнему виду.
- Невообразимый грубиян! - шепотом процедила она, давая выход еле
сдерживаемой неприязни к этому человеку.
День для Старика выдался трудным. Не обнаружилось и намека на следы
слонов, которые вознаградили бы его поиски, не встретил он и не единого
туземца, от которого получил бы информацию хотя бы о приблизительном
местонахождении стада слонов, на что он так рассчитывал. Но это было не
самым глубоким его переживанием. Его неотвязно преследовали мысли о девушке.
Целый день боролся он с собой, стараясь выбросить из головы воспоминания о
прелестном лице и изящной фигурке, однако все было напрасно.
Поначалу они повлекли за собой иные воспоминания, мучительные
воспоминания о другой, но постепенно ее образ поблек, вытесненный
серо-голубыми глазами и светлыми волосами.
Когда под конец своих бесплодных поисков он повернул назад, к лагерю,
его посетила новая мысль, которая привела его в беспокойство и погнала в
обратный путь.
Два года минуло с тех пор, как он видел белых женщин, и теперь судьба
столкнула его с прелестным созданием. Что принесли ему женщины?
- Они сделали из меня босяка, - рассуждал он, - испортили мне жизнь.
Если бы не я, девушка непременно погибла бы. Она моя должница. Все женщины в
долгу передо мной за то, что сотворила одна из них. Этой же придется
уплатить долг. Боже, до чего же она хороша! Она должна принадлежать мне. Я
ее нашел и оставлю при себе до тех пор, пока она мне не надоест. Потом я
брошу ее, как бросили меня. Поглядим, понравится ли ей это. Боже, что за
губы! Сегодня же они станут моими! Она вся станет моей, и я сделаю все,
чтобы она не разочаровалась. Так будет по справедливости. Я обрел то, что
мне предназначено. Имею же я право хоть на капельку счастья, и, если на то
будет воля всевышнего, я его получу!
Огромный диск солнца низко навис над землей, когда на поляне появился
белый. Первым, что порадовало его взор, была палатка девушки. Перевидавшая
виды парусина манила к себе, суля интимную близость. Подобно личным вещам,
которые тесно связываются в вашем воображении с их владельцами, палатка
вызывала у Старика образ девушки.
Палатка ограждала ее от чужих взоров, охраняла и знала самые
сокровенные тайны ее неотразимых чар. От одного вида палатки Старик пришел в
сильное возбуждение. За долгие часы размышлений о девушке в нем пробудилась
страсть, вскружившая голову, словно дурман. Одержимый желанием схватить
девушку в объятия, он ускорил шаг.
Но тут он увидел нечто, лежавшее возле палатки, от чего ему сделалось
не по себе. Старик бросился вперед, его спутники за ним. Когда он
остановился, вглядываясь в этот ужасный предмет, то увидел нечто такое, что
мгновенно остудило порыв страстных желаний, окатив его волной леденящего
кровь ужаса. На земле лежал страшно изуродованный труп негра, оставленного
охранять девушку. Безжалостные когти располосовали его глубокими ранами, что
наводило на мысль о нападении крупного хищника, но остальные повреждения
были явно делом рук человека.
Склонившись над телом своего товарища, негры стали гневно
перешептываться на своем наречии, затем один из них обратился к Старику.
- Люди-леопарды, бвана, - сказал он.
С опаской подошел белый к палатке девушки, страшась того, что мог там
обнаружить, а еще больше боясь, что палатка окажется пуста. Когда он откинул
полог и заглянул внутрь, оправдались наихудшие его опасения - девушки в
палатке не было.
Первым побуждением Старика было позвать ее громким голосом - вдруг она
где-нибудь поблизости в лесу. Он уже собрался крикнуть, как вдруг сообразил,
что не знает имени девушки. Во время краткого замешательства, вызванного
неожиданным открытием, он осознал всю тщетность своего порыва. Если девушка
еще жива, то находится далеко отсюда, в лапах жестоких врагов.
Белого охватил порыв гнева, превратившего пылкое влечение в слепую
ярость к ее похитителям.
Он начисто забыл, как только что собирался поступить с ней сам.
Скорее всего, он думал о своих разбитых надеждах, хотя был уверен, что
его тревожат мысли о беспомощности девушки и об опасности ее положения.
Обуреваемый желанием спасти и отомстить, он не ощущал и следа усталости,
вызванной утомительным жарким днем.
Час был уже поздний, но все же Старик решил немедленно пуститься в
погоню. Выполняя его указания, оба негра, поспешно похоронив погибшего
товарища, сложили в два тюка провизию и снаряжение, которое не захватили
грабители, и за час До заката отправились за своим хозяином по свежим следам
людей-леопардов.
VI. ПРЕДАТЕЛЬ
Воины племени утенго без особого энтузиазма восприняли призыв браться
за оружие, переданный гонцами Орандо. Войны бывают разные, и война со
страшной тайной сектой людей-леопардов не могла вызвать безоговорочной
поддержки. Тому был ряд весьма веских причин. Во-первых, само упоминание о
людях-леопардах вселяло ужас в сердца храбрейших из храбрых, ибо жуткие
обычаи этих тварей были всем хорошо известны. Во-вторых, не секрет, что
секта вербовала в свои ряды представителей разных племен, так что даже ваш
ближайший друг мог оказаться человеком-леопардом, поэтому приходилось
сохранять осторожность в разговорах, дабы не прослыть врагом секты, ибо это
означало смерть, и еще какую!
Вот почему Орандо немало не удивился, когда обнаружил, что из тысяч
потенциальных участников похода набралась всего лишь сотня, которая наутро
после празднества и боевых танцев ожидала сигнала к выступлению.
Но даже и среди этой сотни нашлись такие, чей воинственный пыл весьма
поубавился к утру. Впрочем, это могло быть вызвано и сильным похмельем от
крепкого местного пива. Кому охота идти на войну с раскалывающейся от боли
головой...
Орандо прохаживался среди воинов, рассевшихся вокруг костров. В это
утро воины больше молчали и уже не смеялись.
Бахвальство, которому предавались туземцы вечером, заметно поутихло.
Люди думали о предстоящих испытаниях. Однако, как только их желудки
наполнились горячей едой, они повеселели, стали громко разговоривать, петь и
смеяться.
Вскоре Орандо спохватился.
- Где мушимо? - спрашивал он, но никто не знал.
И мушимо, и дух Ниамвеги как сквозь землю провалились. Орандо
встревожился, усмотрев в их исчезновении недобрый знак. Тут кто-то из воинов
сказал, что, вполне вероятно, Собито был прав, намекая на связь мушимо с
людьми-леопардами. И тогда возник закономерный вопрос о самом Собито: а
сам-то он где? Его тоже никто не видел, что было весьма странно, ибо Собито
вставал рано и не имел привычки опаздывать на завтрак. Затем старый туземец
вызвался выяснить, что к чему. Он направился к хижине колдуна и расспросил
одну из жен Собито.
Собито бесследно исчез! Как только об этом стало известно, возникли
пересуды. Люди припомнили стычку между Собито и мушимо, а также заявление
колдуна, что мушимо умрет на рассвете.
Одна часть туземцев считала, что если кто и умер, так это Собито,
другие же заявляли, что не видят в его отсутствии ничего особенного - колдун
исчезал и раньше.
В самом деле, Собито не раз отлучался из деревни на несколько дней
кряду, не объясняя причин такого поведения. По возвращении же он с
таинственным видом намекал, что участвовал в шабаше духов и демонов, от
которых заряжался своей магической силой.
Лупингу из Киббу считал, что при таких ужасных предзнаменованиях поход
не должен начинаться. Он как бы невзначай заговаривал с воинами, стараясь
выяснить, кто еще поддерживает его идею распустить отряд и разойтись по
домам, но Орандо пристыдил его. Сын вождя сказал, что над ними станут
смеяться старики и старухи - столько было наделано шума. Воины станут
всеобщим посмешищем, если вдруг ни с того ни с сего откажутся от своих
намерений.
- Но кто тогда поведет нас к деревне людей-людоедов, раз твой мушимо
покинул тебя? - спросил Лупингу.
- Я не верю, что он ушел, - решительно возразил Орандо. - Наверняка он
тоже отправился посовещаться с духами. Он вернется и возглавит отряд.
В этот миг, словно в ответ на утверждение Орандо, прозвучавшее скорее
как мольба, с ветвей ближайшего дерева пружинисто спрыгнула гигантская
фигура и направилась к ним. Это был мушимо.
На его могучем плече лежала туша оленя, на которой, в свою очередь,
восседал отчаянно верещавший дух Ниамвеги, жаждавший почтительного внимания.
- Мы великие охотники, - вопил он. - Глядите, кого мы убили.
Никто, кроме мушимо, не понял его, однако духа Ниамвеги это не
обескуражило.
Он даже не догадывался, что его не понимают. Напротив, он считал, что
произвел огромное впечатление и упивался собственной значимостью.
- Где ты пропадал, мушимо? - спросил Орандо. - Кое-кто стал даже
поговаривать, что тебя убил Собито. Мушимо дернул плечом.
- Словами не убьешь, а Собито прямо распух от слов.
- А ты не убил Собито? - спросил один из стариков.
- Собито я не видел с тех пор, как Куду в последний раз отправился
почивать, - ответил мушимо.
- Колдун куда-то исчез, - пояснил Орандо, - и кое-кто решил, что ты...
- Я был на охоте. У вас невкусная еда. Вы портите мясо огнем.
Усевшись под деревом, мушимо отрезал от туши кусок мяса, который, рыча,
съел. Негры, испуганно таращась, отошли от него подальше.
Покончив с трапезой, он встал и потянулся всем своим огромным телом,
напоминая повадками льва Симбу.
- Мушимо готов, - провозгласил он. - Если все в сборе, то можно
выступать.
Созвав воинов, Орандо назначил себе помощников и отдал необходимые
распоряжения относительно дисциплины. На это ушло немало времени, так как по
каждому поводу вспыхивали, как всегда, споры, в которых участвовали все, не
важно, касалось это их или нет.
Мушимо стоял поодаль, наблюдая за туземцами и сравнивая их с собой.
Физически между ними было очень много общего, однако, кроме разницы в
цвете кожи, имелись и другие различия, такие, что бросались в глаза, и
такие, что воспринимались интуитивно. Дух Ниамвеги также походил на него и
на них, но и здесь ощущалась огромная разница.
Мушимо недоумевающе нахмурил брови.
С большим усилием он уже было извлек из недр памяти некое смутное
воспоминание, которое могло оказаться ключом к загадке, но оно тут же
ускользнуло.
Он подспудно чувствовал, что у него было прошлое, но вспомнить ничего
не мог. Он узнавал лишь те предметы, которые попадались ему на глаза, и те
ощущения, которые возникали у него с тех пор, как Орандо вытащил его из-под
поваленного дерева. С другой стороны, совершенно новые предметы были как
будто тоже не в новинку - любое живое существо, будь то человек, зверь или
птица, воспринималось им как знакомое, стоило ему увидеть его или почуять
запах. Поэтому мушимо не терялся, сталкиваясь со всяким новым проявлением
жизни.
Он много размышлял обо всем этом, так много, что временами уставал от
дум, и пришел к заключению, что когда-то в прошлом на опыте познал немало
всего. Когда он случайно спросил Орано о чем-то из прошлого молодого негра,
то оказалось, что сын вождя помнит до мельчайших подробностей события даже
из своего раннего детства. Мушимо же мог припомнить лишь события двух
последних дней. В конце концов, он решил, что такое состояние памяти,
видимо, является характерным для духов, а если его память столь разительно
отличается от памяти человека, мушимо расц...
