Эдгар Берроуз. Возвращение в джунгли
страница №7
...обедой они обязаныему, они уступили.
В эту ночь воины Вазири совещались, как им отпраздновать победу и
выбрать нового вождя. Со времени смерти Вазири Тарзан руководил военными
действиями, и временно предводительство было молча предоставлено ему. Не
было времени выбрать нового вождя из их числа, да и с самого начала
человек-обезьяна действовал так удачно, что страшно было передавать власть
другому, чтобы успехи не сменились неудачами. В самом начале они убедились,
как опасно отвергать советы белого дикаря по результатам атаки, затеянной
старым Вазири, и потому им нетрудно было склониться перед авторитетом
Тарзана.
Самые почтенные воины уселись в кружок вокруг огня, чтобы обсудить
достоинства возможных преемников старого Вазири. Первым заговорил Бузули.
— Раз Вазири умер, не оставив сына, то я знаю среди нас только одного,
кто, мы это уже испытали, может быть хорошим вождем. Он водил нас против
ружей белого человека и дал нам победу без единой потери. Это белый человек,
который командовал нами последние дни. И с этими словами Бузули вскочил на
ноги и, подняв копье, согнув туловище, начал медленную пляску вокруг
Тарзана, напевая в такт шагам: — Вазири, царь Вазири! Вазири, убийца
арабов! царь Вазири!
Один за другим воины выражали свое согласие на выбор Тарзана царем,
вступая в торжественный танец. Прибежали женщины и расположились на земле,
образуя второй круг, вокруг первого. Они били в там-там, ударяли в ладоши в
такт шагам танцующих и подпевали воинам. В центре круга сидел Тарзан от
обезьян.
— Вазири, царь Вазири, — подобно предшественнику, он должен был
впредь называться по имени племени.
Все быстрей и быстрей плясали танцующие, все громче и громче звучали их
дикие крики. Женщины поднялись и запели в унисон, во весь голос. Яростно
размахивали воины копьями, а иногда приседали, ударяя щитами о плотно убитую
землю деревенской улицы; все вместе давало картину невероятно примитивную и
дикую, словно все это происходило на заре человечества, бесконечное число
веков тому назад.
Возбуждение росло, и человек-обезьяна не выдержал: он вскочил на ноги и
принял участие в диком обряде. В центре круга из блестящих черных тел он
скакал и вопил, и потрясал тяжелым копьем с таким же точно безумным
увлечением, как и его товарищи-дикари. Исчезли последние следы цивилизации
— он был теперь примитивным человеком в полном смысле слова: наслаждался
свободой неистовой дикой жизни, которую любил, радуясь как ребенок своему
новому званию царя черных дикарей.
Ах, если бы Ольга де Куд видела его сейчас — узнала бы она в нем
хорошо одетого, спокойного молодого человека с породистым лицом и
безукоризненными манерами, который так привлекал ее к себе всего несколько
месяцев тому назад. А Джэн Портер! Любила бы она дикого вождя диких воинов,
который танцевал голый со своими голыми подданными? А д'Арно? Поверил бы
д'Арно, что это тот самый человек, которого он ввел в полдюжины самых
избранных клубов Парижа? Что бы ответили его коллеги, пэры из Палаты Лордов,
если бы им сказали, показав на танцующего, увешанного металлическими
украшениями гиганта с густой гривой: "Лорды, это Джон Клейтон, лорд
Грейсток!".
Итак, Тарзан от обезьян стал настоящим царем между людьми. Медленно, но
верно проделывал он эволюцию, через которую прошли его предки, — ведь и он
начал с самых низов.
XVIII
ЛОТЕРЕЯ СМЕРТИ
Джэн Портер первая проснулась в лодке на утро после крушения "Леди
Алисы". Остальные члены маленькой компании еще спали, сидя на скамейках или
свернувшись в неудобных положениях на дне лодки.
Убедившись, что они отбились от других лодок, молодая девушка сильно
встревожилась. Ощущение глубокого одиночества и беспомощности, которое
вызывал в ней вид огромной водяной пустыни, подавляло ее, и никаких надежд
на будущее не шевелилось в душе. Она была уверена, что они погибли, что
помощи ждать неоткуда.
Вскоре проснулся Клейтон. Он не сразу пришел в себя и вспомнил, где он
и что произошло ночью. Наконец, его растерянные глаза остановились на
девушке.
— Джэн! — крикнул он. — Слава богу, что мы вместе!
— Взгляните, — убито отвечала девушка, апатичным жестом показывая на
горизонт. — Мы совсем одни. Клейтон внимательно посмотрел во все стороны.
— Куда они могли деваться? — удивился он. — Они не могли пойти ко
дну, потому что не было волнения, а я видел все лодки уже после того, как
яхта погрузилась в воду.
Он разбудил остальных и объяснил им положение.
— Это даже хорошо, сэр, что лодки разбрелись, — объяснил один из
матросов. — Провизия есть в каждой, так что они друг другу не нужны, в бурю
помощи тоже не могли бы друг другу оказать, зато больше шансов, что хотя бы
одна будет подобрана, а тогда начнут разыскивать и остальных. Будь мы все
вместе, был бы только один шанс на спасение, теперь их четыре.
Это разумное философствование немного подбодрило остальных, но хорошее
настроение было непродолжительно: решили взять направление на восток, к
континенту, и постепенно продвигаться к земле, но когда хватились весел,
оказалось, что их нет; матросы, сидевшие на веслах, уснули во время работы и
уронили весла в воду, а волны их отнесли, по крайней мере нигде на воде их
не было видно.
Начались попреки, брань, и дело едва не дошло до драки, но Клейтон
кое-как успокоил матросов. Впрочем, несколькими минутами позже Тюран чуть
было не вызвал нового скандала, сделав какое-то нехорошее замечание по
поводу глупости англичан вообще и английских матросов в частности.
— Довольно, молодцы, — остановил других матросов третий, не
принимавший участия в перебранке. — Что за толк, если друг другу морды
расквасите. Сказал ведь вам Снайдер, что подберут нас. Давайте лучше поедим.
— Неплохая мысль, — поддержал Тюран и обратился к третьему матросу.
— Вильсон, милейший, передайте мне одну из этих жестянок.
— Сами берите, — угрюмо проворчал Вильсон. — Я не стану слушаться
какого-то... Вы здесь еще не капитан.
В конце концов Клейтону пришлось самому пойти за жестянкой, но тут
вспыхнуло новое недоразумение с матросами, заявившими, что Клейтон и Тюран
хотят следить за расходованием припасов, чтобы самим заполучить львиные
доли.
— Надо, чтобы кто-нибудь взял на себя командование, — сказала Джэн
Портер, с отвращением наблюдавшая постыдные ссоры, с которых начиналось
вынужденное общение, тем более что продлиться ему суждено было, быть может,
много дней. — Скверно уже само по себе очутиться в утлой лодке в
Атлантическом океане, зачем же увеличивать несчастье и опасности, занимаясь
постоянными стычками и перебранками. Мужчины должны выбрать старшего и
подчиняться ему во всем. Здесь нужно еще строже соблюдать дисциплину, чем на
настоящем большом судне.
Прежде, чем заговорить, она надеялась, что ей совсем не придется
подавать голос, что Клейтон сумеет справиться с осложнениями, но приходилось
признать, что до сих пор, по крайней мере, он не более других был на высоте
положения, разве только старался не обострять со своей стороны отношений,
вплоть до того, что передал жестянку матросам, когда они запротестовали
против того, чтобы он открывал ее.
Слова девушки временно успокоили мужчин, и в конце концов было решено,
что два баллона с водой и четыре жестянки с пищей будут разделены поровну
между матросами и пассажирами с тем, чтобы те и другие распоряжались ими по
своему усмотрению.
Таким образом, маленькая группа сразу разбилась на два лагеря, и как
только припасы разделили, в каждом занялись распределением пищи и воды.
Матросы первые открыли одну из жестянок и разразились такими бешеными
проклятиями, что Клейтон спросил: — В чем дело?
— Беда! — завопил Снайдер. — Беда! Хуже — смерть! В жестянке --
деготь!
Клейтон и Тюран торопливо открыли одну из своих жестянок и убедились в
страшной правде, что и там тоже деготь! Одна за другой были вскрыты все
четыре жестянки, находящиеся в лодке, и каждый раз сердитое ворчание
встречало новое подтверждение ужасной действительности: в лодке не было ни
одной унции пищи!
— Ну, благодарение богу, у нас есть все-таки вода, — сказал Томпкинс.
— Легче обойтись без пищи, чем без воды. Коли до худшего дойдет, можно и
сапоги свои съесть, а выпить их не выпьешь.
Пока он говорил, Вильсон пробуравил дырочку в одном из баллонов, и
Снайдер подставил жестяную кружку, в которую Вильсон собирался налить
драгоценную влагу. Тоненькая струйка черных, сухих крупинок полилась сквозь
дырочку на дно кружки. Вильсон со стоном уронил баллон и опустился на
скамью, в ужасе глядя на кружку.
— В баллонах — порох, — сказал Снайдер, едва слышно, повернувшись к
остальным. Вскрыли другие баллоны — то же самое.
— Деготь и порох! — воскликнул Тюран. — Вот так меню для потерпевших
крушение!
От одного сознания, что в лодке нет ни воды, ни пищи, люди сразу
почувствовали и голод, и жажду; с первого же дня начались, таким образом, их
страдания, с первого дня им пришлось переживать все ужасы, какие выпадают на
долю потерпевших крушение.
Дни проходили — и положение все ухудшалось. Воспаленные глаза тщетно
оглядывали горизонт день и ночь, пока люди, слабые и усталые, не сваливались
на дно лодки, ища в коротком, беспокойном сне минутного забвения ужасной
действительности.
Матросы в муках голода съели свои кожаные пояса, сапоги, кожаную
обшивку шапок, хотя Клейтон и Тюран всячески старались уговорить их не
делать этого, предупреждая, что этим они еще усилят свои страдания.
Обессиленные и потерявшие надежду, носились они по морю, под
безжалостным тропическим солнцем, с высохшими, потрескавшимися губами,
распухшими языками, ожидая смерть, в которой начинали видеть избавление.
Невыносимые страдания первых дней для трех пассажиров немного притупились,
потому что они ничего не ели, но муки матросов были ужасны, когда их слабые,
больные желудки пробовали справиться с кусками кожи, которыми они их набили.
Томпкинс первый не выдержал. Ровно через неделю после того, как "Леди Алиса"
пошла ко дну, матрос умер в страшных конвульсиях.
Несколько часов его тело лежало на корме лодки, откуда матрос как будто
издевался, оскалив зубы, над другими. Наконец, Джэн Портер не выдержала.
— Не можете ли вы сбросить его за борт, Вильям? — спросила она.
Клейтон поднялся и, шатаясь, направился к телу. Два оставшихся в живых
матроса следили за ним со странным, зловещим огоньком в провалившихся
глазах. Тщетно старался англичанин приподнять тело над бортом — задача была
ему не по силам.
— Помогите мне, пожалуйста, — сказал он Вильсону, который лежал ближе
всех.
— Чего вы хотите его выбрасывать? — проворчал матрос раздраженно.
— Надо сделать это, пока у нас еще хватает сил, — возразил Клейтон.
— Под этим солнцем он до завтра будет ужасен.
— Лучше оставьте в покое, — опять проворчал Вильсон. — Он нам самим
понадобится до завтра.
Медленно дошли слова матроса до сознания Клейтона. Он понял, наконец,
причину протеста.
— Боже! — шепнул Клейтон в ужасе. — Неужели вы хотите сказать...
— А почему нет? — пробурчал Вильсон. — Мы еще живы, а он умер, ему
все равно.
— Идите сюда, Тюран, — позвал Клейтон. — Нам придется пережить
кое-что похуже смерти, если мы не выбросим этот труп.
Вильсон сделал несколько угрожающих движений, но когда его товарищ
Снайдер поддержал Клейтона и Тюрана, он уступил, жадными глазами поглядывая
на труп, пока остальные втроем не перевалили его за борт.
После этого весь день Вильсон не спускал с Клейтона глаз, в которых уже
притаилось безумие. К концу дня, когда солнце начало садиться, он начал
бормотать что-то и смеяться про себя, а глаза его по-прежнему не отрывались
от Клейтона.
Уже совсем стемнело, а Клейтон все еще чувствовал на себе этот страшный
взгляд. Он старался не засыпать, но благодаря слабости с трудом сохранял
сознание. Наконец, не выдержал мучений и, уронив голову на скамейку, уснул.
Сколько прошло времени, он не мог припомнить, но вдруг он был разбужен
каким-то странным звуком — совсем близко. Взошла луна, и когда Клейтон
открыл глаза, он с ужасом увидел осторожно подползающего к нему Вильсона, с
раскрытым ртом и вываливающимся оттуда распухшим языком.
Тот же звук разбудил Джэн Портер и, увидев страшное зрелище, она
пронзительно закричала, и в ту же минуту матрос ринулся вперед и упал на
Клейтона. Как хищный зверь искал он зубами горло Клейтона, но Клейтону, при
всей его слабости, удавалось удерживать от себя на расстоянии рот безумного.
На крик Джэн проснулись Тюран и Снайдер. Увидев в чем дело, они оба
потащились на помощь Клейтону, и втроем им удалось справиться с Вильсоном и
сбросить его на дно лодки. Несколько минут он пролежал, болтая и заливаясь
хохотом, а потом со страшным криком, раньше, чем спутники его могли ему
помешать, вскочил на ноги и прыгнул в воду.
Реакция после ужасного напряжения и возбуждения совсем обессилила
оставшихся в живых. Снайдер опустился на дно лодки и заплакал. Джэн Портер
молилась, Клейтон задумался, мсье Тюран тоже предался размышлениям, опустив
голову на руки. Результаты своих размышлений он сообщил на следующий день
Клейтону и Снайдеру в виде следующего предложения.
— Джентльмены, — начал он. — Вы видите, что ожидает нас, если нас не
подберут в ближайшие два дня, на что, очевидно, надежды мало, судя по тому,
что за все эти дни мы не видели ни одного паруса, ни одного дымка на
горизонте. Была бы надежда, если была бы пища, а нет пищи — нет и надежды.
Остается одна альтернатива, надо выбрать одно из двух: или мы умрем все
через несколько дней, или один должен быть принесен в жертву, чтобы
остальные остались живы. Вы хорошо понимаете, что я хочу сказать?
Джэн Портер, услышав, пришла в ужас. Если бы предложение исходило от
бедного, невежественного матроса, она была бы, вероятно, меньше удивлена, но
то, что оно было сделано человеком, выдававшим себя за человека культурного,
утонченного даже, за джентльмена, казалось ей почти невероятным.
— Ясно, что мы умрем все, — отвечал Клейтон.
— Решать нужно большинством голосов, — возразил Тюран. — Так как
жертвой может быть только один из нас, то и решать мы будем втроем. Мисс
Портер не заинтересована, ей не угрожает опасность.
— А как же мы узнаем, кому быть первым? — спросил Снайдер.
— Это можно решить жеребьевкой, — отвечал Тюран. — В кармане у меня
есть несколько монет по одному франку; мы наметим себе какой-нибудь год, и
тот, кто вытащит монету с этим годом — будет первым.
— Я не хочу иметь ничего общего с этим дьявольским проектом, — тихо
заявил Клейтон, — еще может показаться земля или какое-нибудь судно
вовремя.
— Вы подчинитесь большинству голосов или вы будете первым, — отвечал
Тюран, и в голосе прозвучала угроза. — Давайте проголосуем. Я за этот
проект, а вы, Снайдер?
— Я тоже, — прозвучал ответ.
— Воля большинства, — объявил Тюран. — Теперь приступим, не теряя
времени, к жеребьевке. Это одинаково выгодно для всех. Для того, чтобы три
человека остались живы, один умрет несколькими часами раньше, чем умер бы и
без того.
Он занялся приготовлениями к лотерее, а Джэн Портер широко раскрытыми
глазами следила за ним, с ужасом думая, чему придется ей быть
свидетельницей. Тюран разостлал пиджак на дне лодки и затем из горсти монет
выбрал шесть штук. Двое других близко нагнулись, пока он рассматривал их.
Потом он протянул их Клейтону.
— Осмотрите их внимательно, — сказал он. — Самая старая — 1875
года, и этого года — только одна.
Клейтон и матрос осмотрели каждую монету. На их взгляд между ними не
было никакой разницы, кроме годов. Они остались довольны. Если бы они знали,
что прежний опыт мсье Тюрана по части шулерничества в карты настолько развил
его осязание, что он умел отличать карты, касаясь их, они вряд ли нашли план
выгодным для себя. Монета 1875 г. была чуть-чуть тоньше остальных, но ни
Клейтон, или Снайдер не могли бы установить это без помощи микрометра.
— В каком порядке мы будем тянуть? — спросил Тюран, зная, по опыту,
что большинство предпочитает тянуть под конец, в тех случаях, когда вытянуть
жребий неприятно: есть шанс и надежда, что жребий будет уже вынут кем-нибудь
раньше. Тюран же, по причинам ему известным, предпочитал тянуть первым на
случай, если бы тянуть пришлось дважды.
И когда Снайдер выразил желание тянуть последним, он любезно предложил,
что будет тянуть первым. Рука его исчезла под пиджаком всего на мгновение,
но проворные и искусные пальцы успели перебрать все монеты и отодвинуть
роковую. Когда он вытащил руку, в ней была монета 1888 года. Потянул
Клейтон. Джэн Портер нагнулась вперед с выражением ужаса и напряженного
внимания на лице, когда рука человека, за которого она должна была выйти
замуж, скрылась под пиджаком. Вот он вытащил руку, держа в ней монету. В
первый момент он не решался взглянуть, но мсье Тюран, нагнувшись к его руке,
крикнул, что все благополучно.
Джэн Портер в изнеможении, вся дрожа, откинулась на борт лодки. Ей было
дурно, кружилась голова. Если и Снайдер не вытащит монеты 1875 года,
придется сызнова пережить этот ужас.
Матрос уже засунул руку под пиджак. Крупные капли пота выступили у него
на лбу. Он дрожал, как в лихорадке, и громко проклинал себя за то, что
предпочел тянуть последним: сейчас у него было три шанса против одного, а у
Тюрана их было пять, у Клейтона четыре.
Русский терпеливо выжидал, не торопя матроса, он прекрасно знал, что
сам он в безопасности — безразлично, будет ли сейчас вытащена роковая
монета или нет. Когда матрос, вытащив монету, взглянул на нее, он повалился
без чувств на дно лодки. Клейтон и Тюран оба поспешили, насколько позволяли
силы, к нему, чтобы взглянуть на монету, которая вывалилась у матроса из рук
и лежала подле. Она не была помечена 1875 годом. Реакция после пережитого
волнения подействовала на Снайдера так же, как если бы он вытащил роковую
монету.
Таким образом, всю процедуру пришлось повторять сызнова. Еще раз
русский вынул безвредную монету. Джэн Портер закрыла глаза, когда рука
Клейтона скрылась под пиджаком. Снайдер нагнулся, широко раскрытыми глазами
провожая руку, которая должна была решить его участь.
Вот Вильям Сесиль Клейтон, лорд Грейсток, вытянул руку из-под пиджака
и, крепко зажав монету так, чтобы никто не видел, взглянул на Джэн Портер.
Он не решался разжать руку.
— Живей! — взвизгнул Снайдер. — Боже! Дайте взглянуть...
Клейтон разжал пальцы. Снайдер первый увидел цифру и раньше, чем другие
успели угадать его намерение, он поднялся на ноги, перешагнул через борт
лодки и исчез навсегда в зеленой бездне — монета была не 1875 года.
Пережитые волнения так подействовали на оставшихся в живых, что весь
день, они пролежали в полусознательном состоянии и несколько дней не
возвращались к страшному вопросу.
Ужасные дни все увеличивающейся слабости и растущей безнадежности...
Наконец, Тюран подполз к распростертому Клейтону.
— Надо еще раз потянуть жребий, пока мы не ослабели до того, что уже
не в состоянии будем есть, — шепнул он.
Клейтон был в таком состоянии, при котором уже нет собственной воли.
Джэн Портер уже три дня не говорила. Он знал, что она умирает. Как не
страшна была эта мысль, но он подумал, что можно будет вернуть ей силы таким
способом, и сразу согласился на предложение русского.
Они потянули так же точно, как в первый раз, и результат был неизбежный
— Клейтон вытащил монету 1875 г.
— Когда? — спросил Тюран.
Он уже вытащил из кармана свой перочинный ножик и слабыми пальцами
пытался открыть его.
— Сейчас же, — пробормотал он и жадными глазами впился в англичанина.
— Не подождете ли вы до темноты? — спросил Клейтон. — Не надо, чтобы
видела мисс Портер. Ведь мы собирались обвенчаться, знаете?
Тень разочарования пробежала по лицу Тюрана.
— Хорошо, — нерешительно отвечал он. — До ночи недолго. Ждал много
дней, подожду еще несколько часов.
— Благодарю вас, мой друг, — прошептал Клейтон. — Теперь я пойду к
ней и побуду с ней, пока пробьет час. Я хотел бы перед смертью провести с
ней час или два.
Когда Клейтон добрался к девушке, он нашел ее без сознания. Он видел,
что она умирает, и рад был, что она не увидит и не узнает о страшной
трагедии, которая здесь скоро разыграется. Он взял ее руку и поднес к своим
потрескавшимся и распухшим губам. Некоторое время он нежно гладил то нечто
иссохшееся, похожее на птичью лапку, что было недавно прекрасной, красивой
формы белой ручкой балтиморской красавицы.
Уже стемнело, но он ничего не замечал, пока его не привел в себя голос
из темноты. То звала его судьба.
— Иду, мсье Тюран, — поспешил он отозваться. Три раза пробовал он
повернуть на четвереньках, чтобы ползти навстречу смерти, но за последние
часы он настолько ослабел, что уже не мог вернуться к Тюрану.
— Придется вам прийти, мсье, — позвал он слабым голосом. — У меня не
хватает сил опуститься на колени.
— Черт возьми! — буркнул Тюран. — Вы намерены надуть меня, отнять у
меня мой выигрыш.
Клейтон слышал, как тот волочился по дну лодки. Но вдруг раздался
безнадежный стон.
— Я не могу ползти. Поздно. Вы обманули меня, англичанин-собака.
— Я вас не обманул, мсье, — запротестовал Клейтон. — Я всячески
старался, я буду пробовать еще, пробуйте и вы; может быть, каждый из нас
проползет полпути, и тогда вы получите свой выигрыш.
Снова Клейтон собрался с силами, слыша, что и Тюран напрягает все
усилия. Прошло около часу, и англичанину удалось приподняться на колени, но
при первом же движении вперед он упал лицом вниз.
Минуту спустя, он услышал довольный возглас Тюрана.
— Иду, — шепнул русский.
Снова попробовал Клейтон двинуться навстречу судьбе и снова растянулся
на дне лодки, и уже не мог больше подняться, несмотря на прилагаемые усилия.
Последний раз он свалился на спину и лежал, глядя на звезды, а сзади все
ближе и ближе слышалось прерывистое дыхание русского, с трудом волочившегося
по дну лодки.
Клейтону казалось, что прошло не меньше часу, как он лежал так,
поджидая подползающее существо, которое должно было положить конец его
мучениям. Оно было совсем близко уже, но проходили все большие и большие
промежутки между одним его усилием и следующим, а подвигалось оно каждый
раз, как казалось англичанину, на самое ничтожное, почти неуловимое
расстояние.
Наконец, он услышал, что Тюран тут, возле него. Кудахтающий смех,
что-то коснулось его лица, и Клейтон потерял сознание.
XIX
ГОРОД ЗОЛОТА
В ту самую ночь, когда Тарзан от обезьян сделался вождем племени
Вазири, женщина, которую он любил, умирала в лодке среди Атлантического
океана, в двухстах милях к западу от него. В то время, как он --
олицетворение физической силы и совершенства сложения — плясал среди голых
дикарей, своих приятелей, и отблески пламени играли на его сильных крутых
мышцах, женщина, которую он любил, лежала, исхудавшая и изможденная, в
последнем оцепенении, которое предшествует смерти от жажды и истощения.
Первые недели после того, как Тарзан был облечен царской властью над
племенем Вазири, ушли на то, чтобы отвести мануемов, как обещал Тарзан, к
северным границам земли Вазири. Прежде, чем отпустить их, он потребовал от
них клятвенного обещания никогда больше не участвовать в экспедициях против
этого племени, и, надо сказать правду, обещание было дано охотно. Они
достаточно испытали на себе боевую тактику нового вождя Вазири и не имели ни
малейшего желания сопровождать опять каких-нибудь грабителей в пределы его
владений.
Почти тотчас по возвращении в деревню Тарзан принялся за приготовления
к экспедиции для розысков разрушающегося города золота, который описывал ему
старый Вазири. Он выбрал пятьдесят самых смелых воинов, только из тех,
которым очень хотелось сопровождать его в трудном походе и делить с ним
опасности, ожидающие их в незнакомой и враждебной стране.
С того самого времени, когда Вазири рассказал ему чудесные приключения
первой экспедиции, случайно попавшей к древнему городу, Тарзан почти не
переставал думать о сказочном богатстве сказочного города. Предпринять
экспедицию побуждала Тарзана настолько же любовь к приключениям, как и
желание раздобыть золото; и последнее говорило достаточно сильно, потому
что, живя среди цивилизованных людей, он узнал, какую волшебную власть дает
желтый металл тому, кто им обладает. Что бы он стал делать с золотом в
сердце дикой Африки, над этим он не задумывался, достаточно, что у него
будет власть творить чудеса, даже если ему никогда и не предоставится
возможность воспользоваться этой властью.
Итак, в одно роскошное тропическое утро Вазири, вождь Вазири, выступил
во главе пятидесяти стройных эбеновых воинов, отправляясь искать приключений
и сокровищ. Они шли тем путем, который старый Вазири описал Тарзану. Много
дней шли они вверх по одной реке, через невысокий водораздел, вниз по другой
реке и снова вверх по третьей, пока к концу двадцать пятого дня не
расположились лагерем на склоне горы, с вершины которой они рассчитывали
увидеть, наконец, чудесный город сокровищ.
На следующее утро они стали взбираться по почти отвесным скалам,
составляющим естественный барьер, последнюю преграду, отделяющую их от
места, к которому они стремились. Было около полудня, когда Тарзан, идущий
впереди всех, поднялся на вершину последней скалы и остановился на
маленькой, ровной, как стол, площадке.
Справа и слева от них высились величавые горные вершины, на много тысяч
футов выше тех, что замыкали проход, которым они подошли к заветной долине.
За ними тянулась лесистая долина, по которой они шли много дней; замыкалась
она низким горным хребтом, отграничивавшим их собственную страну.
Но то, что было впереди, больше привлекло внимание Тарзана: пустынная
равнина, неглубокая и узкая, с разбросанными по ней чахлыми деревьями, там и
сям усеянная большими валунами. А в дальнем конце равнины — величественный
город, с толстыми стенами, стройными башнями, минаретами и куполами,
пламенеющими в солнечных лучах. Расстояние было слишком велико, чтобы можно
было заметить признаки разрушения, и Тарзану город показался дивно
прекрасным, а воображение уже рисовало ему широкие улицы и величественные
храмы, переполненные оживленной, счастливой толпой.
Около часа отряд отдыхал на верхушке горы, а затем Тарзан повел его
вниз, в долину. Дороги не было, но спуск был далеко не такой крутой, каким
был подъем с той стороны. Спустившись в долину, они быстро пошли вперед, и
было еще светло, когда остановились у стен древнего города.
Наружная стена была футов пятидесяти в вышину там, где она вполне
сохранилась, и вообще, насколько они могли охватить взглядом, стена
развалилась местами только вверху, не больше чем на двадцать футов от края.
Такие стены все еще могли служить прекрасной защитой. Несколько раз Тарзану
показалось, что кто-то шевелится в местах, где стена повреждена, как будто
живые существа следят за ними из-за старинных бастионов. И часто он
чувствовал на себе взгляд невидимых глаз, но ни разу не мог бы сказать с
уверенностью, что его не обманывает воображение.
В эту ночь они разбили лагерь у стен города, снаружи. В полночь их
внезапно разбудил пронзительный вопль, раздавшийся из-за стен. Он начался на
очень высокой ноте и постепенно спускался, пока не перешел в жалобные стоны.
Вопль оказал странное действие на черных, почти парализовав их ужасом; и
прошло по крайней мере с час, пока лагерь не улегся снова. Поутру влияние
испуга еще не рассеялось, и Вазири бросали боязливые, косые взгляды на
массивную, зловещего вида твердыню, возвышающуюся перед ними.
Тарзану пришлось долго уговаривать и убеждать, чтобы черные не
отказались от предприятия и не поспешили обратно по равнине к скалам, по
которым спустились накануне. Но, наконец, то приказаниями, то угрозами, что
он пойдет один, он заставил их сопровождать себя.
Они шли минут пятнадцать вдоль стены, пока попали на такое место, через
которое можно было проникнуть внутрь. Это была узкая щель, дюймов в двадцать
шириной, внутри которой шла бетонная, со ступеньками, вытертыми от времени,
лестница, делавшая скоро крутой поворот.
В этот узкий проход вошел Тарзан, протиснувшись боком из-за своих
широких плеч. За ним следовали черные воины. За поворотом лестница
обрывалась и начиналась ровная дорожка, которая шла, извиваясь и поворачивая
спирально, пока вдруг, круто обогнув угол стены, не вывела их на узкий двор,
по ту сторону которого поднималась вторая, внутренняя стена, такой же
высоты, как и первая. Эта внутренняя стена заканчивалась вверху маленькими
круглыми башенками, чередующимися с остроконечными монолитами. Последние
местами посваливались, и стена начала разрушаться, но в общем она была в
гораздо лучшем состоянии, чем наружная. Проход, такой же узкий, как и
первый, открывался и в этой стене, а, пройдя его, Тарзан со своими воинами
очутился в широкой аллее, в конце которой возвышались грозного вида мрачные
гранитные здания, начинающие приходить в упадок. Среди обломков вдоль зданий
росли деревья и виноград заплетал зияющие отверстия окон. Только здание
прямо напротив них заросло меньше других и как будто лучше сохранилось. Это
было массивное строение под огромным куполом. По обе стороны высокого входа
стояли ряды столбов, из которых каждый завершался огромной фантастической
птицей, высеченной прямо в камне монолита.
Пока человек-обезьяна и его спутники осматривались вокруг, выражая
различные степени удивления перед тем, что открывалось им в этом древнем
городе, расположенном в глубине дикой Африки, многие из них услышали
какое-то движение внутри здания, на которое они смотрели. Неясные тени как
будто двигались внутри в полумраке. Не было ничего такого, что глаз мог бы
отчетливо уловить — только странное ощущение жизни там, где жизни как будто
не должно было быть, потому что все живое казалось неуместным в этом
заколдованном мертвом городе давно прошедших веков.
Тарзан вспомнил, что читал как-то в Париже, будто была какая-то
исчезнувшая белая раса, жившая, по преданиям, в самом сердце Африки. Ему
пришло в голову, не видит ли он перед собой развалины цивилизации, которую
этот странный народ насадил в дикой обстановке своей странной и дикой
родины. Возможно ли, чтобы и сейчас последние представители этой расы жили
среди развалин былого великолепия своих предков? Снова он обратил внимание
на то, что в большом храме кто-то украдкой двигается.
— Пойдем! — позвал он Вазири. — Посмотрим, что там, за этими
разрушающимися стенами.
Его людям очень не хотелось идти за ним, но, когда они увидели, что он
бесстрашно углубился в мрачный портал, они пошли за ним на расстоянии
нескольких шагов, сбившись в кучку и являя собой все признаки панического
ужаса. Один вопль, вроде того, какой они слышали ночью, и они бросились бы,
как безумные, к узкой щели, которая вела во внешний мир сквозь толстые
стены.
Войдя в здание, Тарзан определенно почувствовал, что на него смотрит
много глаз. Во мраке бокового коридора послышался шелест, и он готов был
поклясться, что видел руку человека в амбразуре окна, выходящего вверху в
купол ротонды, в которой он стоял.
Пол в комнате был бетонный, стены из полированного гранита, на котором
были вырезаны странные фигуры людей и зверей. Местами в стены были вделаны
доски желтого металла.
Подойдя поближе к одной из таких досок, Тарзан увидел, что она золотая
и испещрена какими-то иероглифами. За этой первой комнатой шли другие, а за
ними здание разделялось на два огромных крыла. Тарзан прошел несколько
комнат, встречая многочисленные подтверждения слухов о сказочном богатстве
первоначальных строителей. В одной комнате было семь столбов массивного
золота, в другой золотом был выстлан весь пол.
И все время, пока он осматривал здание, его черные воины кучкой
толпились у него за спиной, а странные тени мелькали у них с обеих сторон,
впереди и позади, никогда не приближаясь впрочем настолько, чтобы можно было
с уверенностью сказать, что в комнате есть еще кто-то.
Нервное напряжение начинало становиться непосильным для черных. Они
просили Тарзана вернуться на воздух и солнечный свет. Ничего хорошего не
может выйти из прогулки здесь, говорили они, потому что в этих развалинах
бродят души умерших, когда-то здесь живших.
— Они следят за нами, о царь, — шептал Бузули. — Они ждут, пока
заманят нас в самую глубину своей твердыни, и тогда они бросятся на нас и
растерзают нас зубами. Так духи всегда поступают. Мне об этом рассказывал
дядя моей матери, он великий колдун.
Тарзан засмеялся. — Дети мои, бегите обратно, на солнце, — сказал он.
— Я вернусь к вам, когда обыщу сверху донизу эти развалины и найду золото
или приду к заключению, что его нет. Мы можем, впрочем, снять доски со стен,
столбы слишком тяжелы для нас; но, я думаю, где-нибудь должны быть большие
кладовые, полные золота, которое мы легко могли бы унести с собой. Бегите же
пока на воздух, где вы вздохнете свободней.
Часть воинов с радостью последовала приказанию вождя, но Бузули и
некоторые другие не решались оставить его, колеблясь между любовью и
преданностью к своему царю с одной стороны и суеверным страхом перед
неизвестным с другой. И вдруг случилось то, что разрешило вопрос, исключив
возможность дальнейших обсуждений. Среди тишины разрушенного храма прозвенел
у самых их ушей тот же отвратительный вопль, который они слышали минувшей
ночью, и с криком ужаса черные воины повернули и бросились бежать через
пустые залы векового здания.
Тарзан от обезьян остался на том самом месте, где они оставили его, со
злой улыбкой на губах поджидая врага, который, он в этом не сомневался,
сейчас бросится на него. Но снова воцарилась тишина, если не считать слабого
намека на звук шагов босых ног, крадущихся откуда-то поблизости.
Тогда Тарзан повернул и углубился в храм. Он переходил из комнаты в
комнату, пока не попал в комнату, в которой еще сохранилась одна толстая
запертая дверь. Он оперся об нее плечом, и в это время опять, почти рядом с
ним, раздался тот же вопль. Было очевидно, что этим воплем его
предупреждают, чтобы он не осквернил этой особой комнаты. А, может быть,
именно в ней-то и лежат запасы сокровищ?
Как бы то ни было, раз странные невидимые охранители этого
заколдованного места не хотели, чтобы он вошел именно в эту комнату, от
этого желание Тарзана проникнуть туда утроилось и, хотя вопли повторялись
неустанно, он надавливал дверь плечом до тех пор, пока она с треском не
распахнулась, соскочив с петель.
За ней был могильный мрак. Ни одного окна, через которое мог бы
проникнуть хотя бы слабый луч света, а так как и в коридоре, куда
открывалась дверь, была полутьма, то и распахнутая дверь не помогла.
Нащупывая пол впереди рукояткой копья, Тарзан вступил во мрак. Вдруг дверь
захлопнулась за ним, и в то же самое время со всех сторон потянулись к нему
в темноте чьи-то руки.
Человек-обезьяна боролся с дикой яростью и геркулесовской силой. Но
хотя он чувствовал, что удары его не пропадают впустую, хотя он запускал
зубы в мягкое тело, каждый раз две новые руки появлялись вместо отброшенных.
В конце концов они потянули его вниз и медленно, численным превосходством,
одолели его. Потом они связали ему руки сзади и ноги загнули к спине, связав
с руками.
Он так и не слышал ни одного звука, кроме тяжелого дыхания своих врагов
и шума битвы. Он не знал, что за существа захватили его в плен, и решил, что
это люди, только потому, что они связали его.
После этого они подняли его и, то толкая, то волоча по земле, вынесли
из темной комнаты во внутренний дворик храма. Тут он увидел своих врагов. Их
было около сотни — маленьких коренастых людей, с большими бородами, которые
закрывали часть лица и падали на волосатые груди. Густые волосы на голове
начинались у самых бровей и падали на спины и плечи. Ноги у них были кривые,
короткие и тяжелые, руки — длинные и мускулистые; на поясницах у них были
надеты шкуры леопардов и львов, и большие ожерелья из когтей этих самых
животных свисали на грудь. Массивные обручи из самородного золота украшали
руки и ноги. Вооружены они были тяжелыми, узловатыми дубинками, а на
перевязях, составлявших их единственную одежду, висели ножи.
Но то, что больше всего произвело впечатление на их пленника, — это их
белая кожа; ни в оттенке, ни в чертах лица не было и намека на негритянское
происхождение. А между тем низкие лбы, злые, маленькие близко сдвинутые
глаза далеко не располагали в их пользу.
Во время борьбы в темной комнате и пока они тащили Тарзана на
внутренний дворик, не было произнесено ни единого звука, но сейчас они
перекидывались между собой односложными словами на совершенно неизвестном
Тарзану языке. Оставив человека-обезьяну на бетонном полу, они прошли один
за другим на своих коротеньких ножках в другую часть храма, более
отдаленную.
Лежа на спине, Тарзан увидел, что стены храма со всех сторон окружают
маленький дворик, величаво поднимаясь вверх. Только на самом верху виден был
маленький кусочек голубого неба, да в одном месте, сквозь амбразуру, он
увидел зелень, но не мог бы сказать, росла ли она внутри храма или за его
пределами.
Кругом дворика, сверху донизу, шли ряды открытых галерей, и по временам
пленник улавливал, что с этих галерей на него смотрят острые глазки,
сверкающие из-за спускавшихся на лицо волос.
Человек-обезьяна осторожно попробовал крепость связывавших его уз, и,
хотя полной уверенности быть не могло, но ему показалось, что им не устоять
перед его сильными мускулами, когда придет час вернуть себе свободу; но он
не решался испытать их, пока не стемнеет, так как чувствовал на себе
стерегущие глаза.
Он пролежал во дворе несколько часов, прежде чем первые лучи солнца
стали проникать в этот колодец; почти одновременно он услышал шлепанье босых
ног на галереях над ним и сейчас же увидел, что все они наполнились людьми,
а в это время другие люди входили в двери.
На одно мгновение все глаза обратились к полуденному солнцу, и вслед за
этим люди на галереях и люди во дворе затянули в унисон на низких нотах
какой-то гимн. Окружавшие Тарзана начали танцевать в такт торжественному
пению. Они медленно кружились вокруг него, напоминая своими движениями
неуклюжих ковыляющих медведей, не глядя на него и не отрывая глаз от солнца.
Минут десять продолжали они монотонно шагать и петь, потом внезапно,
все сразу, с поднятыми вверх дубинками, повернулись к своей жертве и,
издавая страшный вой, с дьявольскими гримасами, бросились на него.
В этот самый момент в середине кровожадной орды вдруг появилась женская
фигура с дубинкой, точно такой же, как у них, но сделанной из золота, и
отогнала мужчин.
XX
ЛЭ
В первый момент Тарзан подумал, что по странному капризу судьбы он
спасен, но когда он вспомнил, как легко одна девушка отогнала двадцать
гориллоподобных мужчин, и когда вслед за этим он увидел, что они снова
возобновили свое монотонное кружение вокруг него, причем она обращается к
ним с монотонным напевом, он понял, что и это входило в программу церемонии,
в которой он был центральной фигурой.
Минуту спустя, девушка вытащила нож из-за своей перевязи и, нагнувшись
над Тарзаном, перерезала ремень, которым были связаны у него ноги. Потом,
когда мужчины, перестав кружиться, подошли ближе, она знаками приказала ему
подняться и, закинув ремень, которым до того были связаны ноги, ему на шею,
повела его через двор. Мужчины парами следовали за ними.
Извилистыми коридорами шли они все дальше и дальше, в самую отдаленную
часть храма, пока не вошли в большую комнату, в центре которой стоял алтарь.
Только тогда Тарзан сообразил, что значил тот странный обряд, который
предшествовал их переходу в эту святая святых.
Он попал в руки потомков древних поклонников солнца. Его мнимое
спасение одной из жриц было только частью пантомимы, повторяющей старый
языческий обряд: солнце, заглянув на него через отверстие между стенами
двора, предъявило к нему свои права, и из внутреннего храма явилась жрица,
чтобы спасти его от кощунственных рук простых смертных как человеческую
жертву пламенеющему божеству.
Если бы ему нужны были еще доказательства правильности его
предположения, то достаточно было взглянуть на красно-бурые пятна на камнях
алтаря и на полу вблизи него, а также на черепа людей, выглядывавшие из
бесчисленных ниш по стенам.
Жрица подвела жертву к ступеням алтаря. Галерея наверху тоже
наполнилась зрителями, а сквозь сводчатую дверь в восточном углу комнаты
медленно потянулась вереница женщин. Как и мужчины, они были одеты только в
шкуры диких зверей, схваченные у пояса ременными перевязями или золотыми
цепями. А черные волосы их были покрыты золотыми уборами, состоящими из
множества кружочков и овальных пластинок, искусно соединенных вместе так,
что получалось нечто вроде металлической шапочки, от которой свешивались по
обе стороны головы до пояса длинные цепочки, состоящие из овальных
пластинок.
Женщины были сложены более пропорционально, чем мужчины, черты лица у
них были гораздо тоньше, форма головы и большие мягкие черные глаза
свидетельствовали о гораздо большей интеллигентности и человечности, чем у
их повелителей.
Каждая жрица держала в руках две золотые чаши, и, когда они выстроились
в ряд по одну сторону алтаря, мужчины, стоящие напротив, подходили, и каждый
брал чашу из рук женщины, стоящей напротив него.
Затем пение возобновилось, как вдруг из темного прохода позади алтаря,
из подвала, находящегося под комнатой, появилась еще одна женщина.
Верховная жрица, решил Тарзан. Это была молодая женщина, с лицом даже
умным и красивого овала. Украшения на ней были вроде тех, что на других, но
более сложно сработанные, а некоторые были усыпаны бриллиантами. Ее белые
руки и ноги почти сплошь были покрыты массивными украшениями, а шкура
леопарда, составлявшая ее единственное одеяние, сдерживалась плотно
охватывающим талию поясом из золотых колец, соединенных в причудливый узор,
усеянных бесчисленным количеством маленьких бриллиантов. За поясом у нее был
длинный нож, а в руке вместо дубинки тонкий жезл.
Подойдя к алтарю, она остановилась, и пение прекратилось. Жрецы и жрицы
преклонили перед ней колени, а она, протянув над ними жезл, читала длинную и
скучную молитву. Голос у нее был нежный и музыкальный. Тарзан никак не мог
себе представить, что его обладательница в одну минуту, в фанатическом
экстазе религиозного рвения, превратится в кровожадного палача и, держа в
руках окровавленный нож, первая напьется красной теплой крови из маленькой
чаши, стоящей на алтаре.
Окончив молитву, она в первый раз взглянула на Тарзана. С заметным
любопытством, она осмотрела его с ног до головы. Потом заговорила с ним и,
кончив, остановилась, как бы поджидая ответа.
— Я не понимаю вашего языка, — сказал Тарзан. — Не можем ли мы найти
общий язык? — И он пробовал французский, английский, арабский, Вазири и,
наконец, язык метисов Западного Берега. Но она не понимала его.
Она кивнула головой, и голос ее прозвучал как будто устало, когда она
предложила жрецам продолжать обряд. Они повторяли свое нелепое кружение,
пока жрица не положила ему конец. Она все это время стояла, внимательно
разглядывая Тарзана.
По данному ею сигналу, жрецы бросились на человека-обезьяну и, подняв
его, положили поперек алтаря так, что голова свешивалась с одной стороны, а
ноги с другой. Затем жрецы и жрицы выстроились в два ряда, держа наготове
маленькие золотые чаши, чтобы получить свою долю крови жертвы после того,
как жертвенный нож сделает свое дело.
В ряду жрецов поднялся спор из-за первого места. Дюжее животное, с
интеллектом гориллы, судя по выражению лица, старалось оттолкнуть на второе
место человека поменьше, но маленький апеллировал к верховной жрице, и та
холодным, не допускающим возражения тоном приказала большому отойти на
дальний конец ряда. Тарзан слышал, как тот ворчал и протестовал, переходя на
указанное место.
Тем временем жрица, стоя над Тарзаном, начала произносить заклинание,
медленно поднимая вместе с тем свой острый, тонкий нож. Человеку-обезьяне
казалось, что прошла целая вечность, пока рука перестала подниматься, и нож
остановился вверху над его незащищенной грудью.
Потом нож начал спускаться, сначала медленно, а дальше, по мере того,
как ускорялся темп заклинания, все скорей и скорей. Тарзан все еще слышал
ворчание недовольного жреца в конце ряда. Голос его раздавался все громче и
громче. Жрица, стоявшая вблизи от него, строгим голосом сделала ему
замечание. Нож опустился уже совсем близко к груди Тарзана, но задержался на
мгновение, когда верховная жрица подняла глаза, выразив быстрым взглядом
неудовольствие виновнику кощунственного перерыва.
Произошло замешательство среди спорящих, и Тарзан, перекатив голову в
том направлении, успел заметить, как большой жрец бросился на женщину,
стоявшую против него, и одним ударом дубинки снес ей череп. И тогда
случилось то, чему Тарзан сотни раз был свидетелем среди диких обитателей
диких джунглей. Он видел, как это случалось с Керчаком, с Тублатом, с
Теркозом и с дюжиной других сильных самцов племени; а также с Тантором,
слоном. Вряд ли в лесу был хотя бы один самец, на которого это временами не
нападало бы. Жрецом овладело безумие, и он с дубинкой начал гоняться за
своими товарищами.
Испуская яростные вопли, он бросался туда и сюда, нанося страшнейшие
удары своим исполинским оружием или запуская желтые клыки в тела несчастных
жертв. А в это время верховная жрица стояла с занесенным над Тарзаном ножом
в руке, расширенными от ужаса глазами глядя на маньяка, который сеял гибель
и смерть среди ее паствы.
Скоро в комнате не осталось никого, кроме мертвых и умирающих да жертвы
на алтаре, верховной жрицы и безумного. Когда пронзительные глаза последнего
остановились на женщине, в них загорелся новый, похотливый огонь. Он
медленно пополз к ней и заговорил. И каково было удивление Тарзана, на этот
раз понявшего его слова, потому что заговорил он языком, на котором Тарзану
никогда не пришло бы в голову заговорить с человеческим существом --
горловым низким лаем племени великих человекообразных — материнским языком
Тарзана. И женщина отвечала мужчине на том же самом языке. Он угрожал, она
пыталась уговаривать, хотя было очевидно, что она сама не надеется больше на
силу своего авторитета. Животное было уже совсем близко, оно подползало и
тянулось к ней из-за алтаря руками, сведенными, как когтистые лапы.
Тарзан потянул ремни, которыми были связаны у него руки за спиной.
Женщина не замечала этого: она забыла о своей жертве перед опасностью,
угрожающей ей самой. Когда безумный прыгнул мимо Тарзана, чтобы схватить
свою добычу, человек-обезьяна сделал нечеловеческое усилие и свалился с
алтаря в сторону, противоположную от того места, где стояла жрица; ремни
упали с его рук, когда он вскочил на ноги и, оглянувшись, он увидел, что
остался в храме один — безумный и верховная жрица исчезли.
В это самое время заглушенная жалоба донеслась из отверстия подвала, из
черной дыры позади жертвенного алтаря, через которую жрица появилась в
первый раз. Не задумываясь ни на минуту над собственной участью, над
возможностью скрыться, которая открывалась, быть может, перед ним, благодаря
приятному стечению обстоятельств, Тарзан от обезьян тотчас отозвался на зов
женщины, находящейся в опасности. Один легкий прыжок, и он был у начала
спуска в подвал, а затем помчался вниз по бетонным ступеням древней
лестницы, помчался неизвестно куда.
Слабый свет, проникающий сверху, чуть освещал большой подвал с низкими
сводами, из которых несколько дверей вели в абсолютно темные проходы. Искать
не пришлось: тут же, перед ним, безумный повалил женщину на пол, а
гориллоподобные пальцы судорожно потянулись к ее горлу, тогда как она всеми
силами боролась, стараясь уйти от его ярости.
Когда тяжелая рука Тарзана легла ему на плечо, жрец отпустил свою
жертву и бросился на того, кто хотел быть ее спасителем. С пеной на губах и
оскаленными зубами, безумный почитатель солнца боролся с удесятеренной силой
одержимого. Вероятно, в нем заговорила кровожадность, и сразу произошло
видоизменение типа — возврат к дикому зверю; забывая о ноже, воткнутом за
пояс, он прибегал только к естественному оружию, которым сражались его
животные прототипы.
Но если он хорошо умел пользоваться своими руками и зубами, то и
противник его не только не уступал ему, а превосходил в искусстве бороться
дикими способами, к которым тот вернулся. Тарзан от обезьян схватился с ним,
и они покатились на пол, разрывая друг друга, как два обезьяньих самца. А
тем временем примитивная жрица стояла, прижавшись к стене, глядя широко
раскрытыми, остановившимися от страха глазами на катающихся у ее ног,
рычащих зверей.
Наконец, она увидела, что незнакомец одной сильной рукой схватил врага
за горло и, откинув ему голову назад, другой рукой наносил ему удар за
ударом по лицу. Минуту спустя, он отбросил от себя безжизненное тело и
поднялся, встряхиваясь, как большой лев. Он поставил одну ногу на труп и
поднял голову, чтобы испустить победный клич, но, случайно взглянув на
отверстие вверху, ведущее в храм, где приносятся человеческие жертвы,
передумал.
Девушка, во время борьбы мужчин п...
