Эдгар Берроуз. Возвращение в джунгли
страница №6
...ьным казалось ему безнадобности прекратить жизнь человеческую. И пока он обсуждал сам с собой,
как ему поступить, они вышли на поляну, на противоположном конце которой
стояло обнесенное частоколом селение, состоящее из хижин формы пчелиного
улья.
Когда воин вышел из лесу, Тарзан уловил взглядом внизу бурое тело,
ползшее по его следам в траве — это был Нума-лев. Он тоже преследовал
черного. В одну минуту Тарзан сообразил, какой опасности подвергается
туземец, и отношение его к тому, в ком он недавно еще видел добычу, сразу
изменилось: теперь это был уже свой брат-человек, которому угрожает общий
враг.
Нума вот-вот бросится, некогда было перебирать разные способы и
взвешивать возможные результаты. И сразу, почти одновременно, лев выпрыгнул
из кустов за уходящим черным, Тарзан испустил предостерегающий крик, черный
обернулся и увидел, что Нума остановлен на полпути волокнистой веревкой,
петля которой обвилась вокруг его шеи.
Человек-обезьяна действовал так быстро, что не успел приготовиться,
чтобы устоять против толчка и перевеса, который получился, когда веревка
натянулась под огромной тяжестью Нумы; веревка действительно задержала льва,
и он не успел вонзить своих когтей в тело черного человека, но Тарзан
потерял равновесие и полетел на землю в шести шагах от взбешенного зверя. С
быстротой молнии Нума бросился на нового врага, и беззащитный Тарзан был на
этот раз к смерти ближе, чем когда-либо. Спас его черный воин. Сразу поняв,
что он обязан жизнью этому странному белому человеку, он понял в то же
время, что только чудом тот может уйти от страшных острых клыков, которые
чуть было не вонзились в его собственное тело.
С быстротой мысли он отнес свое копье назад и затем изо всех сил, со
страшным напряжением мышц, отчетливо обнаружившихся под отливающей как
эбеновое дерево кожей, бросил его в зверя. Окованное железом оружие не дало
промаху и пронзило гладкое туловище Нумы от правого бока до левого плеча. С
ревом ярости и боли зверь обернулся и бросился опять на черного. Не успел
сделать дюжину шагов, как веревка Тарзана снова остановила его, а когда он
повернул к человеку-обезьяне, он зарычал от новой боли: зубчатая стрела до
половины вошла в его тело; опять он остановился, но тут Тарзан успел уже
дважды обежать с веревкой вокруг ствола большого дерева и закрепить конец.
Черный понял, в чем дело, и осклабился, но Тарзан знал, что надо
торопиться прикончить Нуму, пока ему не удастся ухватить зубами тонкую
веревку. Подбежать к черному и вытащить длинный нож у него из ножен, было
делом одной секунды. Потом он знаками показал черному, чтобы тот продолжал
выпускать в зверя стрелы, пока он попытается подобраться к нему с ножом. И
пока один, стоя с одной стороны, усиливал мучения зверя, другой осторожно
подползал с другой. Нума неистовствовал, он выл, рычал, ревел в ярости и,
поднимаясь на задние лапы, старался дотянуться то до одного, то до другого
из своих мучителей.
Наконец, ловкий человек-обезьяна улучил момент и бросился слева к
зверю. Огромная рука обвила бурую шею, и длинное лезвие погрузилось с
неумолимостью рока прямо в лютое сердце.
Тарзан поднялся, и белый человек и черный человек, стоя над трупом
убитого зверя, посмотрели друг другу прямо в глаза, потом черный сделал знак
мира и дружбы, и Тарзан от обезьян ответил ему тем же.
XV
ОТ ОБЕЗЬЯНЫ ДО ДИКАРЯ
Шум борьбы Тарзана с Нумой привлек взволнованную толпу дикарей из
селения, и через несколько минут после того, как лев умер, их окружили
гибкие, черные воины, которые жестикулировали и засыпали их тысячами
вопросов, не давая им времени отвечать.
Потом появились женщины и дети — живые, любопытные — и при виде
Тарзана, вопросы посыпались еще неутомимей. Наконец, новому другу
человека-обезьяны удалось заставить себя слушать, и, когда он закончил,
между жителями селения началось соревнование: кто больше почестей воздаст
странному существу, спасшему их товарища и сразившемуся один на один с лютым
Нумой.
В конце концов они повели его к себе в деревню и натаскали ему даров:
птиц, и коз, и вареной пищи. Когда он указал на их оружие, мужчины поспешили
принести копье, щит, лук и стрелы. А его первый приятель подарил ему нож,
которым Тарзан убил Нуму. Не было ничего, чего бы ему не отдали, скажи он
одно слово.
— "Насколько это проще", — думал Тарзан, — "чем убивать и грабить
для удовлетворения своих нужд". Как близок он был к тому, чтобы убить этого
человека, которого до того никогда не видел и который сейчас всеми
имеющимися у него примитивными способами выражает свою дружбу и расположение
к нему, чуть было его не убившему. Тарзану от обезьян было стыдно. Впредь он
будет убивать людей только, если узнает, что они того заслуживают.
Тут он вспомнил Рокова. Хотелось бы ему остаться с глазу на глаз с
русским в темных джунглях, хотя бы на несколько минут. А если бы он мог
видеть, как в это самое время Роков с увлечением отдается задаче заслужить
расположение красивой мисс Стронг, он, вероятно, еще сильнее пожелал бы
отмерить негодяю ту кару, которой он заслуживал.
Первая ночь Тарзана среди дикарей прошла в дикой оргии в его честь.
Было пиршество, потому что охотники принесли антилопу и зебру, и было
поглощено много штофов слабого туземного вина. Когда воины плясали при свете
костров, Тарзан снова изумился пропорциональности их фигур и правильности
черт, типичных для Западного Берега плоских носов и толстых губ не было и в
помине. В состоянии покоя на лицах мужчин лежало выражение ума и
достоинства, многие женщины очень располагали в свою пользу.
Во время плясок Тарзан впервые обратил внимание, что на некоторых из
мужчин и на многих женщинах были золотые украшения, главным образом,
браслеты и запястья, очень тяжелые, очевидно, кованые. Когда он выразил
желание осмотреть их, собственница одного из таких браслетов сняла его и,
протянув Тарзану, знаками дала понять, что просит его принять браслет в
подарок. При ближайшем осмотре оказалось, что украшение сделано из
самородного золота, что очень удивило Тарзана, так как он никогда не видел
золотых украшений на дикарях Африки, разве мелкие безделушки, которые
прибрежные жители покупают, выменивают или выкрадывают у европейцев. Он
пробовал узнать у своих хозяев, откуда они берут этот металл, но они не
понимали его.
Когда пляски закончились, Тарзан собрался уходить, но они почти умоляли
его воспользоваться их гостеприимством и поселиться в большой хижине,
которую вождь отвел специально для него, в стороне от остальных. Он пробовал
объяснить им, что вернется утром, но они не понимали. Когда он наконец
отошел от них и направился в конец поселка, в противоположную от ворот
сторону, они еще больше недоумевали.
Но Тарзан прекрасно знал, что делает. Опыт прошлого научил его, что
туземные селения всегда наводнены насекомыми и мелкими грызунами, он
предпочитал искать убежища на качающемся дереве под открытым небом, чем
забираться в отравленную атмосферу грязной хижины.
Туземцы шли за ним следом до того места, где над частоколом нависли
ветви большого дерева, а когда он подпрыгнул и, схватившись за одну из
веток, исчез наверху в листве, точь-в-точь, как Ману-мартышка, раздались
громкие возгласы удивления. С полчаса они звали его, уговаривая спуститься
обратно, но так как он не отзывался, то они разбрелись по своим хижинам и
улеглись на циновках.
Тарзан ушел глубже в лес, пока не отыскал дерева, удовлетворявшего его
примитивным требованиям; тогда, свернувшись в большой развилине, он
немедленно уснул крепким сном.
На следующее утро он спрыгнул в поселок так же неожиданно, как исчез
накануне. Сначала туземцы были поражены и испуганы, но, узнав своего
вчерашнего гостя, встретили его радостными криками и хохотом. В этот день он
участвовал вместе с черными воинами в большой охоте на равнине, и их
уважение к нему и восторги еще возросли, когда они увидели, как ловко он
справляется с их грубым оружием.
Тарзан целые недели жил со своими дикими друзьями, охотясь с ними на
буйволов, антилоп и зебр ради мяса, на слонов ради слоновой кости. Он быстро
научился их речи, узнал их наивные обычаи и этику примитивно дикой жизни. Он
убедился, что они не людоеды и с отвращением и презрением смотрят на тех,
кто ест человеческое мясо.
Бузули, воин, которого он преследовал до деревни, рассказал ему много
легенд своего племени: как много лет тому назад народ его пришел с севера,
после долгих дней пути, как они были некогда великим и могущественным
племенем, и как охотники за рабами произвели среди них такие опустошения
своими смертоносными ружьями, что численно сохранились только жалкие остатки
их племени, а прежней мощи нет и в помине.
— Они охотились на нас, как охотятся на диких зверей, — говорил
Бузули, — они не знали жалости. Они приходили, если не за рабами, то за
слоновой костью, а чаще за тем и за другим. Мужчин наших они убивали, женщин
угоняли, как овец. Мы много лет боролись с ними, но наши копья и стрелы
ничего не могли сделать с их палками, из которых вылетал огонь и свинец,
несшие смерть на гораздо большее расстояние, чем то, с которого самые
сильные наши воины могли достать своими копьями или стрелами. Наконец, когда
отец мой был еще молод, арабы пришли снова, но воины наши задолго узнали об
их приближении, и тогда Човамби, который был тогда вождем, сказал своему
народу, чтобы они собрали свое имущество и шли за ним, что он поведет их
далеко на юг, пока не найдется такого места, куда арабские наездники не
могли бы добраться.
И они сделали, как он повелел им, собрав все свое имущество и много
слоновых клыков. Месяцы шли они, терпя неслыханные лишения, потому что путь
их вел через густые джунгли и высокие горы, но, в конце концов, они пришли
сюда, и, хотя пытались искать дальше, но лучшего места найти не могли.
— А наездники арабские вас так и не разыскали? — спросил Тарзан.
— С год тому назад небольшая кучка арабов и мануемов появилась здесь,
но мы прогнали их, многих убив. Много дней мы преследовали их, как диких
зверей, какие они и есть, убивая их по одиночке, пока осталась только
небольшая горсточка, но она ушла от нас.
Рассказывая, Бузули потрагивал тяжелый золотой браслет, охватывающий
блестящую черную кожу его левой руки. Тарзан смотрел на браслет, но мыслями
был далеко. Но вдруг вспомнил о вопросе, который задавал, когда впервые
попал к этому племени, но на который тогда не получил ответа. За последние
недели в его памяти не было места для таких тривиальных вещей, как золото,
он был настоящим первобытным человеком, занятым заботой только о сегодняшнем
дне. Но внезапно вид золота пробудил дремавшего в нем цивилизованного
человека с его алчностью.
Этот урок Тарзан прошел основательно за короткое свое знакомство с
жизнью цивилизованных людей. Он знал, что золото дает власть и удовольствия.
Он показал на украшение.
— Откуда у вас этот желтый металл, Бузули? — спросил он.
Черный указал на юго-восток.
— Одну луну надо пройти, может быть немного больше, — отвечал он.
— Ты был там?
— Нет, но кое-кто из наших был, много лет назад, когда мой отец был
еще молодой. Один из тех отрядов, которые искали нового местоположения для
племени, попал к странному народу, у которого было много украшений из
желтого металла. И копья, и стрелы у них были окованы этим металлом, и пищу
они варили в котлах из такого же крепкого металла, как мой браслет.
Они жили большим селением, и хижины их были выстроены из камня, а
кругом высокие стены. Они были очень свирепы, и, выбежав, напали на наших
воинов, даже не дав им времени сказать, что пришли они с мирными целями.
Наших было немного, но они твердо держались на вершине маленького скалистого
холма, пока свирепые люди с заходом солнца не ушли обратно в город. Тогда
наши воины спустились с холма и, сняв много украшений из желтого металла с
трупов убитых врагов, ушли из долины, и с тех пор никто из наших туда не
возвращался.
Они злой народ, не белый и не черный, и все покрыты волосами, вот как
Болгани-горилла. Да, это скверные люди, и Човамби был рад, когда выбрался из
их страны.
— Не осталось ли в живых кого-нибудь из тех, кто ходил с Човамби и
видел этих странных людей и их удивительный город? — спросил Тарзан.
— Наш вождь, Вазири, был там, — отвечал Бузули, — он был тогда очень
юн, но сопровождал Човамби, своего отца.
В этот же вечер Тарзан расспросил Вазири, теперь уже старика, и узнал
от него, что путь дальний, но дорога не трудная, и Вазири ее хорошо
запомнил.
— Десять дней мы шли вдоль реки, что протекает вблизи нашего селения.
Мы поднимались к ее истокам, пока на десятый день не подошли к маленькому
источнику высоко на склоне величавой горы, одной из гор целого хребта. От
этого источника берет начало наша река. На следующий день мы перевалили
через вершину горы, и на той стороне нашли узенькую речушку, по берегу
которой мы и пошли. Она привела нас в большой лес. Много дней держались мы
речки, следуя за всеми ее изгибами, она сначала обратилась в настоящую реку,
а потом привела нас к большой реке, в которую она вливалась.
Большая река протекала через обширную равнину. Мы пошли по берегу ее,
вверх по течению, рассчитывая выйти на более открытую местность. Спустя
двадцать дней с того времени, как мы перевалили гору и вышли за пределы
своей страны, мы подошли к новому горному хребту и стали подниматься по
склону горы. Тут уже не большая река, а маленькая речонка служила нам
проводником, потом она обратилась в ручеек, и, наконец, мы подошли к
небольшому подъему у самой верхушки горы. Отсюда брала начало большая река.
Помню, недалеко от этого водоема мы расположились лагерем в последнюю
ночь, и было очень холодно, потому что гора была высокая. На следующий день
мы поднялись на самую верхушку с тем, чтобы посмотреть, что за земля лежит
по ту сторону и, если она окажется не лучше тех мест, какие мы проходили,
вернуться к своим и сказать им, что самое лучшее место в мире то, на котором
они уже живут.
Взобравшись по скалам на вершину, где была небольшая площадка, мы
увидели неглубоко внизу очень узкую долину, на дальнем конце которой стояло
большое селение, выстроенное из камня, причем часть зданий уже успела
разрушиться.
Кончался рассказ Вазири буквально так, как то, что Тарзан слышал от
Бузули.
— Я хотел бы пойти посмотреть на этот город, — сказал Тарзан, — и
получить немного желтого металла от его свирепых жителей.
— Путь дальний, — отвечал Вазири, — и я уже стар, но если ты
подождешь, когда кончится время дождей и реки войдут в свои берега, я возьму
с собой несколько человек воинов и пойду с тобой.
И Тарзану пришлось довольствоваться таким решением, хотя он, как
нетерпеливый ребенок, предпочел бы пуститься в путь на другой же день.
Тарзан от обезьян в самом деле был ребенком или первобытным человеком, что в
некоторых отношениях одно и то же.
Через день несколько человек охотников вернулись в селение с юга с
известием, что в расстоянии нескольких миль есть большое стадо слонов.
Влезая на деревья, они хорошо рассмотрели стадо, в котором, по их словам,
было несколько больших самцов с клыками, много самок, молодых слонят и
молодых, но уже выросших самцов, кость которых особенно хороша.
Конец дня и вечер ушли на приготовления к охоте. Натачивали копья и
стрелы, перетягивали луки, наполняли колчаны; а тем временем местный колдун
ходил в толпе, предлагая заклинания и амулеты, которые предохраняют от
ранений или приносят счастье на охоте.
На рассвете охотники отбыли. Всего шло пятьдесят черных воинов и среди
них, гибкий и подвижный как молодой лесной бог, шел Тарзан от обезьян, и его
смуглая кожа резко выделялась на фоне эбеновых тел его спутников. Только
цветом кожи он и отличался от них. Он был так же вооружен, как они, на нем
были надеты такие же украшения, он говорил на их языке, смеялся и шутил с
ними, и не хуже их перед уходом из деревни с криком скакал в дикой пляске.
Дикарь среди дикарей. И не может быть сомнения, что, задай он себе этот
вопрос, он, наверное, признал бы, что чувствует себя ближе этим людям и их
жизни, чем своим парижским друзьям, привычкам которых он по-обезьяньи
успешно подражал в течение нескольких месяцев.
Он вспомнил д'Арно, и веселая улыбка раздвинула губы, показав ряд
крепких белых зубов: что бы изобразилось на лице безукоризненного француза,
если бы он мог каким-нибудь способом увидеть Тарзана в эту минуту. Бедный
Поль, который гордился тем, что искоренил в своем друге последние следы
дикого человека.
— Как быстро я опять пал! — думал Тарзан, но в глубине души он не
считал это падением, — наоборот, он жалел несчастных парижан, под
бдительными взглядами полисменов следящих за тем, чтобы они только и делали
то, что скучно и надумано.
Через два часа они дошли до той местности, где накануне видны были
слоны. Отсюда они пошли медленней, высматривая следы больших животных.
Наконец попали на хорошо заметную тропинку, по которой стадо прошло не очень
давно. С полчаса они гуськом шли по ней. Первым поднял руку Тарзан в знак
того, что добыча близко, его острое обоняние предупредило его.
Черные отнеслись к его словам недоверчиво.
— За мной, — сказал Тарзан, — тогда вы увидите.
С ловкостью белки он вспрыгнул на дерево и быстро пробежал до верхушки,
один из черных следовал за ним медленно и осторожно. Когда он добрался до
ветки рядом с той, на которой сидел человек-обезьяна, тот показал ему по
направлению к югу, и там, на расстоянии нескольких сот ярдов, черный увидел
много больших черных спин, двигавшихся взад и вперед над высокими травами
джунглей. Он знаками показал направление внизу стоящим и на пальцах
пересчитал, сколько видно животных.
Охотники немедленно двинулись вперед; черный, влезший на дерево,
поспешил спуститься, а Тарзан выбрал излюбленный им путь — по деревьям,
средним ярусом.
Охотиться на диких слонов с примитивным оружием первобытного человека
— дело не шуточное. Тарзан знал, что из туземцев немногие племена на это
решаются, и испытывал некоторое чувство гордости от сознания, что его племя
принадлежит к этим немногим, он уже начинал мысленно причислять себя к этой
маленькой общине.
Подвигаясь вперед по деревьям, Тарзан видел, как черные воины,
расположившись полукругом, ползком подбираются к ничего не подозревающим
слонам. Наконец, они приблизились настолько, что слоны не могли не видеть
их. Тогда, наметив себе двух крупных, старых слонов, по данному сигналу, все
пятьдесят человек выскочили из травы, в которой скрывались, и метнули свои
тяжелые боевые копья в двух отмеченных исполинских животных. Одно из них так
и не двинулось с того места, где стояло, когда дождь прекрасно нацеленных
копий осыпал его, потому что два особенно метких копья проникли ему в
сердце, колени у него подогнулись, и оно без сопротивления рухнуло наземь.
С другим, стоящим на одну голову ближе к охотникам, дело обошлось не
так просто; хотя ни одно копье не дало промаха, в большое сердце не проникло
ни одного.
Несколько мгновений огромный самец стоял не двигаясь, только яростно
трубил от боли и злобы и ворочал маленькими глазками. Черные скрылись в
джунглях раньше, чем слабые глаза чудовища успели их разглядеть, но он
уловил звук их передвижения и бросился на звук, ломая кустарники и небольшие
деревья.
Случилось, что на пути ему попался Бузули, и он нагонял его так быстро,
что казалось, будто черный стоит на месте, тогда как он развивал всю
возможную скорость, чтобы уйти от неминуемой смерти, которая гналась за ним
по пятам. Тарзан, наблюдая с одной из веток близстоящего дерева, был
свидетелем всей сцены и, видя угрожающую его другу опасность, побежал по
направлению к взбешенному животному, рассчитывая громкими криками отвлечь
его внимание.
Но не стоило стараться: животное ничего не слышало и не видело, кроме
того одного существа, которое взбесило его, а теперь убегало от него со всех
ног. Тарзан понял, что только чудо может спасти Бузули, и так же
бессознательно, как раньше когда-то бессознательно преследовал этого самого
человека, Тарзан бросился навстречу слону, чтобы спасти черного воина.
Он еще держал в руках свое копье. Тантор был всего шагах в шести --
семи от своей жертвы, как вдруг перед ним очутился, словно с неба упавший,
мускулистый белый воин. Слон уклонился немного вправо, чтобы расправиться
сначала с дерзким, который посмел встать между ним и намеченной им жертвой,
но он не учел, с какой молниеносной быстротой могут быть приведены в
действие эти стальные мускулы, с быстротой, которая может привести в
недоумение даже более острые глаза, чем танторовские.
Слон не успел еще даже сообразить, что новый его враг отскочил в
сторону, как Тарзан направил свое копье с железным наконечником из-за
огромного плеча прямо в сердце, и колоссальное толстокожее свалилось у самых
ног человека-обезьяны.
Бузули не успел заметить, каким образом был спасен, но Вазири, старый
вождь, видел все, видели и некоторые воины, и все они с восторгом
приветствовали Тарзана, столпившись вокруг него и убитого им животного.
Когда он вскочил на труп и испустил боевой клич, которым всегда
оповещал о победе, черные в страхе отпрянули, потому что им этот крик
напоминал жестокого Болгани, которого они боялись не меньше, чем боялись
Нуму-льва, притом страхом, к которому примешивалось своего рода почтение к
человекообразному существу, обладавшему, по их мнению, сверхъестественной
силой.
Но когда Тарзан опустил закинутую вверх голову и улыбнулся им, они
успокоились, хотя и не поняли. Не пришлось им никогда понять вполне странное
существо, которое бегало по деревьям так же быстро, как Ману, а на земле
чувствовало себя свободнее их; которое отличалось от них только цветом кожи,
но сильнее было в десять раз и могло выходить один на один против самых
свирепых обитателей свирепых джунглей.
Когда собрались все охотники, охота возобновилась опять, началось
преследование уходящего стада. Но не прошли они и нескольких сотен ярдов,
как сзади издалека донеслось странное щелканье.
На мгновение все замерли, напряженно прислушиваясь. Потом Тарзан
заговорил.
— Ружья! — сказал он. — Напали на селение.
— Назад! — крикнул Вазири. — Арабские наездники со своими
рабами-людоедами вернулись за нашей слоновой костью и нашими женщинами.
XVI
НАБЕГ
Воины Вазири быстрым шагом направились джунглями к селению. Вначале
резкое щелканье ружей впереди заставляло их торопиться, но скоро общая
стрельба сменилась одиночными выстрелами, потом смолкли и те, признак не
менее зловещий, потому что маленький отряд, спешивший на помощь, мог
объяснить такое затишье только тем, что плохо защищенное селение отдано во
власть врага, располагающего превосходящими силами.
Возвращающиеся охотники прошли немного больше трех миль из пяти,
отделявших их от селения, когда им стали попадаться первые беглецы,
спасшиеся от пули или рук неприятеля. Около дюжины женщин, юношей и девушек,
настолько взволнованных, что трудно было понять их, когда они пытались
рассказать Вазири о беде, свалившейся на его народ.
— Их столько, сколько листьев в лесу, — кричала одна из женщин, --
много арабов и несметное число мануемов, и все с ружьями. Они подкрались к
деревне незаметно для нас и бросились на нас, убивая мужчин, женщин и детей.
Кто мог, бежал в джунгли, но большинство убито. Не знаю, брали ли они
пленников, мануемы кричали, что всех нас перебьют и съедят за то, что мы
убили их друзей в прошлом году.
Движение к селению возобновилось медленнее и с большими
предосторожностями, потому что Вазири знал, что уже поздно спасать, остается
только мстить. Встретилось еще несколько десятков беглецов, среди них были
мужчины, и отряд Вазири усиливался.
Несколько воинов были посланы ползком на разведку. Вазири остался с
главными силами, которые он вытянул в одну линию, широким полукругом
охватывавшую лес. Тарзан шел рядом с вождем.
Один из разведчиков вернулся. Он побывал вблизи селения.
— Они в ограде, — шепнул он.
— Хорошо! Мы бросимся на них и перебьем их, — сказал Вазири и готов
был отдать распоряжение, но Тарзан удержал его.
— Погоди, — остановил он его. — Если в ограде хотя бы пятьдесят
ружей, нас отбросят и перебьют. Я сначала один проберусь по деревьям и узнаю
точно, сколько их и может ли наше нападение сколько-нибудь рассчитывать на
успех. Если нет никакой надежды, безумно терять зря хотя бы одного человека.
Я думаю, нам легче будет взять их хитростью, чем силой. Вы подождете?
— Хорошо! Иди! — отвечал вождь.
Тарзан прыгнул на дерево и исчез по направлению к селению. Он двигался
еще осторожнее обычного, потому что знал, что эти люди вооружены ружьями,
которые достанут его и на верхушке дерева. А когда Тарзан от обезьян хотел
быть осторожным, он двигался так бесшумно и так умел спрятаться от взоров
врагов, что ни одно существо в джунглях не могло бы в этом сравниться с ним.
В пять минут он уже добрался до большого дерева, нависшего над
частоколом в конце селения, и оттуда посмотрел внутрь ограды. Он насчитал
пятьдесят арабов, а мануемов было примерно раз в пять больше. Последние
насыщались и на глазах у своих белых повелителей готовили страшное блюдо,
которое является обязательной принадлежностью их пиршеств каждый раз, когда
после победы тела побежденных остаются у них в руках.
Человек-обезьяна увидел ясно, что напасть на эту дикую орду,
вооруженную ружьями и забаррикадировавшуюся за запертыми воротами селения,
было бы задачей неблагодарной; он вернулся к Вазири и посоветовал ему
выжидать, так как он, Тарзан, придумает лучший план.
Но перед этим один из беглецов рассказал Вазири, как была убита его
старая жена, и обезумевший от ярости старик забыл всякую осторожность.
Собрав вокруг себя своих воинов, он приказал им идти в атаку, и маленький
отряд, немногим более ста человек, размахивая копьями, с дикими воплями
ринулся к воротам селения. Не добежали они и до середины поляны, как арабы
открыли из-за частокола уничтожающий огонь. При первом же залпе пал Вазири,
нападающие замедлили ход, следующий залп выбил человек шесть из их рядов.
Немногие добежали до запертых ворот и тут же были убиты, не было ни тени
надежды проникнуть внутрь. Атака кончилась неудачей, и оставшиеся воины
рассыпались по лесу.
Когда они повернули к лесу, арабы открыли ворота и бросились их
преследовать, чтобы окончательно перебить все племя. Тарзан направился к
лесу одним из последних; он не спешил и время от времени оборачивался, чтобы
послать хорошо нацеленную стрелу в одного из преследователей.
В джунглях он увидел небольшую кучку черных, с решительным видом
поджидающих приближающуюся шайку. Тарзан крикнул им, чтобы они рассеялись и
держались подальше до темноты, когда можно будет собрать свои силы.
— Слушайтесь меня, — убеждал он их, — и мы победим неприятеля. Ночью
соберитесь кружными путями к тому месту, где мы сегодня били слонов. Там я
объясню вам свой план, и вы увидите, что он хорош. Нельзя с вашими малыми
силами и простым оружием бороться против такого количества арабов и мануемов
с ружьями.
В конце концов они согласились.
— Если вы рассеетесь, — в заключение объяснил им Тарзан, --
неприятелю тоже придется рассеяться для погони, а тогда, пожалуй, вы можете
подстрелить своими стрелами не одного мануема, если сами будете хорошо
скрываться за деревьями.
Только они отошли подальше в лес, как первые преследователи вошли с
поляны на опушку.
Тарзан пробежал немного внизу, потом поднялся на деревья, на верхний
ярус и, повернув назад, направился к селению. Он скоро убедился, что все
арабы и мануемы ушли в погоню, в деревне остался только один часовой и
закованные пленники.
Часовой стоял у открытых ворот, глядя в лес, и не видел ловкого
гиганта, соскочившего с дерева у противоположного конца деревенской улицы. С
луком наготове человек-обезьяна крался неслышно.
Пленники узнали его и широко раскрытыми, загоревшимися надеждой глазами
следили за ним. Вот он уже остановился в десяти шагах от ничего не
подозревающего мануема. Древко отнесено назад на уровне серого глаза,
бегающего по его гладкой поверхности. Вот смуглые пальцы разжались, и
часовой упал лицом вперед без единого звука. Копье пронзило сердце.
Тогда Тарзан обратился к женщинам и юношам, прикованным затылок к
затылку к длинной невольничей цепи. Их было около пятидесяти. Не было
времени разбивать замки, и человек-обезьяна предложил им идти, как они есть,
и подобрав ружье и сумку с патронами убитого часового, он вывел их из ворот
селения в лес, в противоположную от деревни сторону поляны.
Они продвигались вперед медленно и с трудом, потому что люди не
привыкли к невольничьим кандалам, некоторые падали и увлекали за собой
других. Кроме того, Тарзану пришлось делать крюк во избежание встречи с
возвращающимися врагами. Он ориентировался по отдельным выстрелам, которые
показывали, что арабская шайка еще в соприкосновении с туземцами; но Тарзан
знал, что, если последние послушались его совета, потери могут быть только
на стороне грабителей.
В сумерки стрельба прекратилась, и Тарзан таким образом знал, что арабы
вернулись в селение. Он с трудом подавил торжествующую улыбку, когда
вспомнил, в какое они придут неистовство, когда увидят, что часовой убит, а
пленные уведены. Тарзан охотно забрал бы и запасы слоновой кости,
находившиеся в деревне, хотя бы для того, чтобы еще сильней раздразнить
врага, но невозможно было взваливать на измученных женщин и подростков
тяжелую ношу. Кроме того, Тарзан рассчитывал спасти слоновую кость другим
способом.
Было около полуночи, когда Тарзан вместе со своей медленно движущейся
вереницей вышел к тому месту, где лежали слоны. Еще издали им показывали
путь большие костры, которые туземцы развели посреди наскоро устроенной
"бомы", частью, чтобы согреваться, частью, чтобы отпугивать львов.
Когда они близко подошли к лагерю, Тарзан окликнул, чтобы те знали, что
идут друзья. Радостно был встречен маленький отряд, когда свет костров упал
на длинную вереницу скованных родственников и друзей. Их уже считали
погибшими и Тарзана тоже.
Довольные черные не прочь были бы всю ночь пропировать, угощаясь мясом
слона, но Тарзан настоял, чтобы они постарались выспаться возможно лучше,
так как на следующий день начнется работа.
Впрочем, уснуть было не так просто: женщины, потерявшие мужей или
детей, непрестанно вопили и выли. Наконец, Тарзану удалось заставить их
замолчать, сказав, что своими криками они привлекут арабов, которые всех
перебьют.
Рассветало, и Тарзан объяснил воинам свой план военных действий, с
которым все согласились; это был единственно возможный способ отделаться от
непрошенных посетителей и отомстить за убитых.
Прежде всего женщины и дети под охраной двадцати стариков и юношей были
отправлены к югу, за пределы боевой зоны. Им было сказано устроить временные
хижины и окружить их "бомой" из ветвей колючих кустарников, потому что план,
который предложил Тарзан, мог потребовать для своего осуществления несколько
дней, а, может быть, и недель, и все это время воины не будут к ним
присоединяться.
Часа через два после восхода солнца черные воины редким кольцом
окружили деревню. С промежутками они были размещены высоко на деревьях. Вот
упал внутри ограды один мануем, пронзенный стрелой. Никаких обычных
признаков: ни диких боевых криков, размахивания копьями, без чего не
обходится ни одна атака дикарей, — только молчаливый вестник смерти из
молчаливого леса.
Беспримерный случай привел в бешенство арабов и мануемов. Они бросились
к воротам, чтобы наказать дерзкого, но оказалось, что они не знают, в какой
стороне может быть враг. Пока они обсуждали положение, араб из их же группы
молча опустился наземь с тонкой стрелой в груди.
Тарзан разместил на окружающих деревьях лучших стрелков племени,
приказав им не выдавать ни в коем случае своего присутствия. Выпустив своего
вестника смерти, черный скрывался за ствол дерева и не показывался до тех
пор, пока зоркий глаз не убеждал его, что никто не смотрит в его сторону.
Трижды бросались арабы через поляну в ту сторону, откуда, как им
казалось, летели стрелы, но каждый раз новая стрела, посланная сзади,
выхватывала кого-нибудь из их рядов. И они поворачивали и бросались в другую
сторону. Наконец, они решили обыскать лес, но черные рассыпались во все
стороны, и никаких следов неприятеля арабы не нашли.
Но вверху, из густой листвы гигантского дерева следила за ними мрачная
фигура: Тарзан от обезьян парил над ними, как тень смерти. Вот один мануем
шел впереди своих товарищей, невозможно было сказать, откуда пришла смерть,
но пришла она быстро, и сзади идущие споткнулись о тело товарища с
неизбежной стрелой в груди. Такой способ ведения военных действий скоро
начал надоедать белым, и не удивительно, что среди мануемов вскоре началась
паника.
То одного, то другого смерть выхватывала из общих рядов, и каждый раз в
теле находили страшную стрелу, посланную с точностью сверхчеловеческой прямо
в сердце жертвы. И хуже всего было то, что ни разу за все утро, они не
видели и не слышали ничего, что выдавало бы присутствие врага, ничего, кроме
этих безжалостных стрел.
И в самом селении, когда они вернулись туда, было не лучше. Нет-нет с
различными промежутками то один, то другой падали мертвыми. Черные
уговаривали своих белых господ уйти скорей из этого страшного места, но
арабы не решались пуститься в путь лесом, полным новыми и страшными врагами,
притом пуститься нагруженными большими запасами слоновой кости, которые они
нашли в деревне; бросить же слоновую кость они ни за что не согласились бы.
В конце концов все участники набега попрятались в соломенных хижинах --
там их, по крайней мере, не достанут стрелы. Тарзан со своего дерева наметил
себе хижину, в которую ушел предводитель арабов и, покачиваясь на свисающей
ветке, он со всей силой своих исполинских мышц бросил копье сквозь
соломенную крышу. Болезненный крик показал, что копье попало в цель. Показав
таким образом, что нет им нигде защиты, Тарзан вернулся в лес, собрал своих
воинов и отошел с ними на милю в сторону, чтобы отдохнуть и поесть. На
нескольких деревьях он оставил часовых, но погони не было.
Осмотрев свои силы, он убедился, что нет никаких потерь, никто даже не
был ранен, а по самому скромному подсчету пало не меньше двадцати врагов,
пронзенных стрелами. Они были вне себя от восторга и хотели непременно
закончить день блестящим набегом на селение, чтобы покончить с врагами. Они
даже говорили о мучениях, каким подвергнут мануемов, которых они особенно
возненавидели, когда Тарзан положил конец их мечтаниям.
— С ума вы сошли, — крикнул он. — Я показал вам, как надо сражаться
с этими людьми. Вы уже убили двадцать человек, не потеряв ни одного, а
вчера, действуя по-своему, как вы хотите действовать сейчас, вы потеряли
дюжину, не убив ни одного араба или мануема. Вы будете сражаться так, как я
говорю, или я уйду в свою землю.
Они испугались его угрозы и обещали слушаться его во всем.
— Хорошо, — сказал он, — на сегодняшнюю ночь мы вернемся в прежний
лагерь. Я хочу дать арабам маленький урок, чтобы они знали, что их ожидает,
если они останутся здесь. Но помощников мне не нужно. Они начнут
успокаиваться, и тем хуже подействует на них переход опять к страху.
Вернувшись во вчерашний лагерь, они развели большие костры и до
глубокой ночи ели и рассказывали друг другу происшествия сегодняшнего дня.
Тарзан проспал до полуночи, потом поднялся и скрылся во мраке леса. Час
спустя он был на поляне у селения. Внутри ограды был разведен огонь.
Человек-обезьяна подполз к самой решетке и в промежутке между кольями увидел
одинокого часового, сидящего у огня.
Тарзан спокойно направился к дереву в конце улицы, неслышно взобрался
на свое место и вставил стрелу в лук. Несколько минут он прицеливался в
часового, но вскоре убедился, что благодаря качанию веток и мельканию огня,
слишком много шансов промахнуться, а надо попасть прямо в сердце для того,
чтобы удалось провести задуманный план.
Он принес с собой кроме лука и стрел свое лассо и ружье, которое
отобрал накануне у убитого часового. Спрятав все это в одной из развилин
дерева, он легко соскочил наземь внутрь ограды, вооружившись только своим
длинным ножом. Часовой сидел к нему спиной. Как кошка подползал Тарзан к
дремлющему человеку. Он был уже в двух шагах от него, еще миг — и нож
неслышно вонзится в сердце.
Тарзан приготовился к прыжку — быстрому и верному способу нападения
зверя джунглей — как вдруг часовой, предупрежденный каким-то неясным
чувством, вскочил на ноги и повернулся к человеку-обезьяне.
XVII
БЕЛЫЙ ВОЖДЬ ПЛЕМЕНИ ВАЗИРИ
Когда взгляд черного мануема остановился на странной фигуре, стоящей
перед ним в угрожающей позе, с ножом в руке, глаза его расширились от ужаса.
Он забыл о ружье, которое держал в руке. Забыл, что можно позвать на помощь.
Он думал только о том, как бы уйти от этого страшного белого дикаря, от
этого гиганта, на массивных мышцах груди которого играл отблеск пламени.
Но не успел он повернуться, как Тарзан был уже возле него, и когда
часовой хотел крикнуть, было уже поздно. Большая рука схватила его за Горло
и свалила наземь; он боролся изо всех сил, но напрасно: с цепкой свирепостью
бульдога ужасные пальцы сжимались все теснее вокруг его горла. Скоро
человек-мануем затих.
Человек-обезьяна перебросил тело через плечо и, подобрав ружье
часового, неслышно прошел улицей к дереву, благодаря которому так легко
проникал внутрь селения. Там он спрятал тело высоко в густой листве,
предварительно сняв с него сумку с патронами. Потом с ружьем в руке он
продвинулся вперед на ветке, с которой хорошо мог видеть хижины. Тщательно
взяв на прицел ульеобразную хижину, в которой помещался предводитель арабов,
он нажал на курок, и почти сразу послышался ответный стон. Тарзан улыбнулся.
Заряд попал в цель.
После выстрела минуту царило молчание, а потом арабы и мануемы высыпали
из хижин как рой рассерженных ос, пожалуй, не столько рассерженных, сколько
перепуганных. Напряжение предыдущего сказалось на нервах и белых и черных, и
этот единственный выстрел заставил расстроенное воображение заработать,
строя самые ужасные предположения.
Когда они заметили, что часовой исчез, страхи отнюдь не улеглись, и для
того, чтобы придать себе мужества воинственными действиями, они быстро
начали палить сквозь ограду, хотя неприятеля нигде не было видно. Тарзан
воспользовался трескотней пальбы, чтобы выстрелить в толпу.
Никто не слышал его выстрела, но близстоящие видели, как один мануем
упал наземь; наклонились над ним, но он был мертв. Тогда паника окончательно
охватила мануемов, и арабы едва удерживали их от бегства без оглядки в
джунгли.
Спустя некоторое время, они начали успокаиваться и подбодрились. Но
передышка была непродолжительная. Только они решили, что больше нечего
бояться, как Тарзан испустил боевой клич и, когда грабители обернулись на
голос, человек-обезьяна, раскачав хорошенько тело убитого часового, вдруг
бросил его через их головы.
С воплями ужаса разбежалась толпа в разные стороны, спасаясь от
странного, незнакомого существа, которое собирается спрыгнуть на них. Их
расстроенное воображение приняло падающее тело часового за какого-то
огромного хищного зверя. Спасаясь, некоторые из черных полезли через ограду,
другие выламывали колья в воротах и устремлялись через поляну в джунгли.
Несколько минут никто не оборачивался, чтобы взглянуть, что их
испугало. Но Тарзан знал, что они не замедлят это сделать, и, убедившись в
том, что это тело их же часового, испугаются еще больше, но проделают то, от
чего ему может быть плохо. Поэтому он неслышно исчез и, поднявшись на
верхний ярус, направился на юг, к лагерю Вазири.
В самом деле, вот один из арабов оглянулся и увидел, что то, что упало
с дерева, лежит неподвижно на том самом месте, куда упало, посреди
деревенской улицы. Он пополз к нему осторожно и разглядел, что это просто
человек, еще миг — он был подле него и узнал в нем мануема, стоявшего на
часах.
На его возглас скоро собрались его товарищи, и после оживленного
разговора они сделали именно то, что предвидел Тарзан. Подняв ружья, они
дали залп за залпом по дереву, откуда упало тело. Останься Тарзан там, он
был бы, конечно, изрешечен пулями.
Заметив, что единственные знаки насилия на часовом — следы чьих-то
гигантских пальцев на горле, арабы и мануемы пришли в еще большее смятение и
отчаяние. Ясно, что они не могут быть в безопасности даже за запертыми
воротами ночью. Чтобы враг мог проникнуть в их лагерь и убить часового
голыми руками, это казалось уму непостижимым, и суеверные мануемы начинали
приписывать свои несчастья сверхъестественным причинам. Белые же не могли
дать никаких правдоподобных объяснений.
Несколько десятков человек металось по джунглям, другие ждали, что враг
вот-вот возобновит хладнокровное истребление, и вся шайка головорезов в
отчаянии, не ложась, караулила до рассвета.
Оставшихся в селении мануемов арабы несколько успокоили обещанием, что
на рассвете все они покинут это место. Даже страх перед жестокими господами
не мог заставить победить охвативший их ужас.
Вот почему на другой день утром, когда Тарзан и его товарищи вернулись,
чтобы продолжить прежнюю тактику, они застали врага уже уходящим. Мануемы
были нагружены краденой слоновой костью. Тарзан, глядя на это, усмехался: он
был уверен, что они далеко ее не унесут. Но тут он увидел кое-что,
встревожившее его: несколько человек мануемов зажигали факелы у потухающего
костра, очевидно, они собирались поджечь селение.
Тарзан сидел на высоком дереве, в нескольких сотнях футов от частокола.
Сделав рупор из рук, он громко закричал по-арабски: — Не поджигайте наших
хижин, а то мы убьем вас! Не поджигайте наших хижин, а то мы убьем вас!
Повторил раз двенадцать. Мануемы колебались, потом один из них бросил
свой факел в огонь. Другие собирались проделать то же самое, когда к ним
подскочил араб с палкой и начал их избивать, показывая на хижины и,
очевидно, приказывая их поджечь. Тогда Тарзан поднялся во весь рост на
качающейся ветке, поднял на плечо одно из арабских ружей и, тщательно
прицелившись, выстрелил. Араб, настаивавший на том, чтобы хижины были
подожжены, упал замертво, а мануемы побросали факелы и бросились вон из
селения. Они бежали без оглядки в джунгли, а прежние их господа, припав на
одно колено, стреляли по ним.
Но как ни сердились арабы на неповиновение мануемов, они признали в
конце концов, что разумнее отказаться от удовольствия поджечь селение,
которое дважды так плохо приняло их. Про себя они клялись вернуться с такими
силами, которые дали бы возможность смести с лица земли все на мили кругом,
чтобы и следов пребывания человека не осталось.
Они напрасно всматривались в деревья, чтобы разглядеть человека,
которому принадлежал голос, так напугавший мануемов. Они видели дымок над
деревом после выстрела, свалившего араба, и дали несколько залпов по этому
дереву, но не было видно, что залпы достигли цели.
Тарзан был слишком умен, чтобы попасть в такую ловушку, а потому — не
успел замереть звук от выстрела, как человек-обезьяна соскочил вниз и
перебежал к другому дереву, на расстоянии сотни ярдов. Отсюда он стал
продолжать свои наблюдения. Сообразив, что можно доставить себе развлечение,
он опять сложил руки в виде рупора и крикнул:
— Оставьте кость! Оставьте кость! Мертвым не нужна кость!
Кое-кто из мануемов, вздрогнув, опустил поклажу. Но этого алчность
арабов уже не могла вынести. С громкими проклятиями и криками они схватились
за ружья и взяли своих носильщиков на прицел, угрожая убить каждого, кто
положит наземь свою ношу. Они могли отказаться от мысли поджечь селение, но
бросить такое богатство — это выходило за пределы допустимого — лучше
смерть.
Так выступили они из селения Вазири, нагрузив своих рабов таким
количеством слоновой кости, какого хватило бы на выкуп многих царей. Они
направлялись к северу, назад в свои дикие поселения, в дикой и малоизвестной
стране, расположенной по ту сторону Конго, в глубине Великого Леса.
Они шли, и тут же рядом, по обе стороны дороги, двигался невидимый и
неутомимый враг.
Под руководством Тарзана черные воины Вазири разместились с
промежутками по обе стороны дороги в чаще кустарника. По мере того, как
проходила колонна, то тяжелое копье, то острая стрела, пущенные верной
рукой, пронизывали мануема или араба. Потом Вазири исчезал в чаще и
перебегал вперед, чтобы занять новое место. Они били только наверняка, и
только тогда, когда не боялись быть обнаруженными, поэтому стрел и копий
выпускалось немного, с большими промежутками, но опасность, упорная и
непрестанная, висела все время над колонной, которая продвигалась медленно
из-за тяжелого груза, а паника не рассеивалась, паника от того, что только
что упал пронзенный товарищ, паника от того, что неизвестно, чья следующая
очередь и когда пробьет его час.
Десяток раз мануемы готовы были бросить свою ношу и, как испуганные
зайцы, пуститься к северу со всех ног. И арабы с большим трудом, угрозами и
убеждениями, удерживали их. Так проходили для грабителей в сплошном кошмаре
дни за днями. На ночь арабы разбивали лагерь на какой-нибудь полянке у реки
и делали грубую "бому". Но временами ночью пуля пролетала у них над
головами, и один из часовых, которых они теперь ставили дюжинами, сваливался
наземь. Все это было невыносимо, так они могли быть перебиты один за другим,
не причинив ни малейшего урона врагу. И все-таки с алчностью, свойственной
белому человеку, арабы никак не хотели расстаться с награбленным и поутру
снова вынуждали деморализованных мануемов взваливать на себя ноши и
выстраиваться в шеренгу.
Три дня шла колонна, и каждый час приносил с собой смертоносное копье
или стрелу. Ночью лаяло невидимое ружье, и назначить человека часовым
значило подписать ему смертный приговор.
Утром на четвертый день арабам пришлось застрелить двух своих рабов за
неповиновение, а в это время из джунглей прозвучал ясный и сильный голос:
— Сегодня вы умрете, мануемы, если не откажетесь нести кость.
Нападайте на своих жестоких господ! Бейте их! Ведь у вас есть ружья, почему
вы не воспользуетесь ими? Убейте арабов, и мы не тронем вас. Мы возьмем вас
к себе в деревню, накормим и выведем невредимыми из нашей страны. Положите
кость и бросайтесь на своих господ — и мы поможем вам, иначе — умрете вы!
Когда умолк голос, караван замер. Арабы смотрели на своих рабов.
Мануемы смотрели друг на друга, они только выжидали, чтобы кто-нибудь взял
на себя инициативу. Оставалось человек тридцать арабов и около полутораста
черных, все были вооружены, даже у носильщиков за спиной висели ружья.
Арабы сплотились тесней. Шейх приказал мануемам выступать и, отдавая
приказание, поднял ружье, но в это самое время один из черных сбросил свою
ношу и, вздернув ружье, выстрелил в упор в кучку белых. Вмиг весь лагерь
превратился в толпу проклинающих и вопящих демонов, пускающих в ход ружья,
ножи, револьверы. Арабы смело защищали свою жизнь, но свинцовый дождь,
которым осыпали их собственные рабы, и тучи стрел и копий, которые сыпались
из окружающих джунглей, делали исход ясным. Через десять минут после начала
стычки ни одного араба не было в живых.
Когда стрельба прекратилась, Тарзан снова заговорил:
— Берите нашу кость и несите ее туда, откуда вы утащили ее. Мы не
сделаем вам зла.
Мгновение мануемы заколебались. Не было охоты проделывать обратно три
дня пути. Они посовещались шепотом и обратились к джунглям:
— Как мы можем знать, что вы не перебьете нас, если мы вернемся в
селение?
— Вы слышали, что мы обещали не делать вам зла, если вы принесете
обратно нашу кость, но вы не знаете, что мы можем убить вас всех до единого,
если вы не послушаетесь нас. Разве не ясно, что скорее мы убьем вас, если вы
рассердите нас, чем если вы исполните то, чего Мы требуем?
— Кто вы, что говорите языком нашего арабского господина? — спросил
мануем-парламентер. — Покажитесь, и тогда мы дадим ответ.
Тарзан вышел из джунглей в нескольких шагах.
— Смотрите! — сказал он. Увидев, что он белый, они пришли в ужас,
потому что им никогда не приходилось видеть белого дикаря, а его мощная
мускулатура и исполинское сложение привели их в восторг.
— Можете верить мне, — сказал Тарзан. — Будете вы слушаться меня и
не будете трогать моего народа, и мы не тронем вас. Отнесете вы обратно нашу
кость или нам и дальше идти вслед за вами, как мы шли эти дни?
Напоминание об этих ужасных днях заставило мануемов решиться, и, подняв
поклажу на плечи, они повернули к селению Вазири.
На третий день караван, вместе с воинами Вазири, вошел в ворота
селения, приветствуемый оставшимися в живых жителями, которые вернулись,
когда посланные Тарзана сообщили им, что грабители ушли.
Потребовался весь авторитет Тарзана, чтобы спасти мануемов от избиения
и растерзания, но когда он объяснил, что дал слово не причинять им вреда,
если они принесут обратно кость, когда он напомнил, что п...
