Эдгар Берроуз. Люди с Луны
страница №2
...о бога.Сначала до меня не дошло, что она упоминала бога, но теперь, когда я
осознал это, я с беспокойством посмотрел по сторонам: не слышит ли
кто-нибудь нас.
Отец и Джим были не в счет. Ведь наши семьи были связаны тесной дружбой
и еженедельно мы совершали тайные религиозные обряды. С того самого дня,
как все служители церкви были зверски убиты, нам под страхом смерти было
запрещено упоминать имя Бога, или же справлять церковные обряды.
Какой-то идиот в Вашингтоне вероятно накурился наркотиков и стал еще
более звероподобным, чем сделала его природа. И он в своем угаре заявил,
что служители церкви стараются подменить собой государство, что в своих
церквях и соборах они призывают людей к восстанию. Правда в последнем была
доля истины. И оставалось только жалеть, что церкви не дали возможность
выполнить то, что она задумала.
Мы отвели девушку в дом и когда мать увидела, как она молода, как
прекрасна, она обняла ее. Девушка тут же прижалась к ее груди и заплакала.
Она долго не могла придти в себя. Я мог наконец рассмотреть ее. Я вообще
мало видел девушек, но эта, так таинственно появившаяся здесь, была
воистину прекрасна.
Ей было лет девятнадцать. Она была хрупкого телосложения, но в ней не
было ни слабости ни изнеженности. Огромные жизненные силы проявлялись в
каждом ее движении, жесте, выражении лица, звуках голоса. Она была еще
молода, но в ней чувствовался большой интеллект. Хотя длительное
воздействие солнечных лучей сделало кожу темной, она осталась чистой,
почти прозрачной.
Девушка была одета так же, как и все мы, туника, брюки, сапоги. Но то,
как она носила все это, делало одежду красивой. Лента на лбу, стягивающая
волосы, была чуть шире, чем обычно, и расшита мелкими ракушками,
образующими причудливый орнамент. И это было тоже странно: ведь в этом
ужасном мире женщины прятали свою красоту, старались обезобразить себя, а
некоторые матери даже убивали своих новорожденных детей, если вдруг
рождалась девочка. Молли делала это уже два раза. Неудивительно, что
взрослые у нас редко улыбались и никогда не смеялись.
Когда девушка успокоилась, отец возобновил свои расспросы, но мать
сказала, что девушка очень устала, что ей необходимо выспаться. Спросишь
утром, сказала она.
И тут поднялся вопрос, где же ей спать. Отец сказал, что она может лечь
с матерью, а он переночует в гостиной со мной. Джим предложил девушке
пойти с ними, ведь в их доме тоже три комнаты и в гостиной никто не спит.
Так и порешили, хотя мне очень хотелось, чтобы она осталась у нас.
Ей тоже не хотелось уходить, но мать сказала, что Молли и Джим хорошие
люди и она будет с ними в такой же безопасности, как со своими родителями.
При упоминании о родителях слезы брызнули из глаз девушки, она припала к
груди матери, пылко расцеловала ее и сказала, что готова идти с Молли и
Джимом.
Она стала прощаться со мной, снова благодарить меня. И тут наконец мой
язык развязался и я сказал, что провожу их до дома Джима. Кажется это ей
понравилось и мы пошли. Джим шел впереди, а я с девушкой за ним. И все
время мною владело странное чувство. Отец однажды показал мне магнит,
который притягивал к себе металлические предметы.
Ни эта девушка, ни я не были магнитами, не были кусками железа, но,
странное дело, меня все время притягивало к ней. Мы шли почти касаясь
плечами друг друга, хотя дорога была широкой. А однажды наши пальцы
соприкоснулись и задержались на мгновение. Сладостный трепет пробежал по
моему телу. Впервые я испытывал такое чувство.
Я всегда считал, что дом Джима находится очень далеко от нас, особенно,
когда тащил туда что-то тяжелое. Но сегодня дом как будто приблизился.
Всего несколько мгновений потребовалось для того, чтобы дойти до дома.
Молли услышала нас, выскочила на крыльцо, стала расспрашивать. Но когда
она увидела девушку, услышала часть нашего рассказа, она прижала девушку к
груди совсем как моя мать. Затем девушка повернулась ко мне и протянула
мне руку.
- Спокойной ночи, - сказала она. - И снова благодарю тебя. Господь
благословит тебя.
И я услышал шепот Молли:
- Хвала святым.
Затем они вошли в дом, дверь закрылась, и я побрел к своему дому,
подставляя разгоряченное лицо ночному ветру.
4. БРАТ ГЕНЕРАЛ ОРТИС
На следующий день, я как обычно надоил молока на продажу. Нам была
разрешена мелкая торговля и не в базарные дни, но мы должны были
докладывать о своем торговом обороте. Затем я понес молоко к дому Молли.
Обычно я ставил бидон с молоком в глубокий источник во дворе Молли. Там
оно оставалось свежим и холодным. Но сегодня, к моему удивлению, в доме
уже не спали, хотя было раннее утро. Меня встретила сама Молли, причем
глаза ее были заплаканы. И это весьма удивило меня.
Девушка была на кухне. Она помогала Молли по хозяйству. Но когда она
услышала, что я здесь, она вышла, чтобы поздороваться со мной. Теперь мне
наконец удалось рассмотреть ее. Если она была хороша вечером при свечах,
то теперь при дневном свете она была просто великолепна. У меня не было
слов, чтобы выразить свое восхищение ею. Она была... впрочем у меня нет
слов...
Молли долго искала посуду для молока, - спасибо ей, - но мне все равно
показалось, что прошло мало времени. Пока она хлопала дверцами шкафов, мы
познакомились. Она спросила как зовут моих родителей. А когда я назвал ей
свое имя, она повторила его несколько раз, прислушиваясь к своему голосу.
- Юлиан Девятый, - повторила она и улыбнулась. - Очень красивое имя.
Мне оно нравится.
- А как тебя зовут? - спросил я.
- Хуана, - ответила она. - Хуана Св. Джон.
- Я рад, что тебе понравилось мое имя. Но твое имя лучше. - Это был
конечно глупый разговор, и я понимал это. Однако она не подала виду, что
заметила мою глупость. Я мало знал девушек, но они всегда казались мне
глупыми. Красивых девушек родители вообще старались не пускать на рынок.
Калькары же напротив пускали своих детей куда угодно, ибо понимали, что
никто на них не польстится. Дочери Калькаров даже от американских женщин
были грубы, крикливы, неотесаны, неуклюжи. Да, даже люди, которые были
более развиты, чем Калькары, не смогли улучшить их породу.
Эта девушка настолько отличалась от всех, кого я видел раньше, что я
был буквально потрясен. Я даже не мог вообразить, что может существовать
столь совершенная красота. Я хотел знать о ней все. Я не мог понять, как я
мог жить так долго на свете, не зная, что где-то живет она, что она дышит
земным воздухом, ест земную пищу. Я считал это величайшей
несправедливостью по отношению к себе. И сейчас я хотел как-то восполнить
этот пробел и расспрашивал ее обо всем.
Она рассказала, что родилась и выросла в тевиосе западнее Чикаго.
Тевиос занимает громадную территорию, где живет совсем немного людей и
фермы встречаются крайне редко.
- Дом моего отца находился в районе, который назывался Дубовый Парк. -
говорила она. - Наш дом был одним из немногих, что остались от старых
времен. Это огромный каменный дом, стоящий на перекрестке двух дорог.
Вероятно когда-то это было очень красивое место, и даже война и запустение
не смогли нарушить его прелесть. К северу от дома находились развалины
большого сооружения, о котором отец сказал, что это помещение где раньше
делали машины. С юга дом был окружен зарослями роз, прелестных цветов,
которые почти полностью закрывали каменную стену с облупившейся
штукатуркой.
Это был мой дом и я любила его, но теперь он потерян для меня навсегда.
Каш Гвард и сборщики налогов редко приходили к нам - мы жили слишком
далеко от комендатуры и рынка, которые находились в Солт Крик, к
юго-западу от нас. Но новый Джамадар Ярт назначил нового коменданта и
нового сборщика налогов. Им не понравился Солт Крик и они решили, что
лучше места, чем Дубовый Парк им не найти. Поэтому они приказали отцу
продать им дом.
Ты знаешь, что это значит. Они назначили очень высокую цену, но
заплатили бумажными деньгами. Однако делать было нечего и мы стали
готовиться к отъезду.
Всякий раз, когда Калькары приходили осматривать дом, мать прятала меня
в небольшой каморке между первым и вторым этажами. Но в день отъезда в
долину реки Десплейн, где отец надеялся спокойно жить вдали от Каш Гвард,
неожиданно явился новый комендант и увидел меня.
- Сколько ей лет? - спросил он у матери.
- Пятнадцать, - испуганно ответила та.
- Ты лжешь, крыса! - злобно заорал он. - Ей не меньше восемнадцати.
Отец стоял рядом и когда он услышал, что комендант оскорбил мою мать,
он побледнел и бросился на него. Отец чуть не задушил эту свинью голыми
руками, прежде чем солдаты, сопровождающие коменданта, смогли оттащить
его.
Ты понимаешь, что потом случилось. Они убили отца у меня на глазах.
Затем комендант предложил мою мать одному из солдат, но та успела
выхватить нож из-за пояса солдата и пронзила себе сердце.
Я пыталась сделать то же самое, но мне не дали.
Меня отвели в спальню на втором этаже и заперли там. Комендант сказал,
что придет ко мне вечером и чтобы я не боялась, все будет хорошо. Я
поняла, что он имеет в виду и решила, что он найдет меня мертвой.
Сердце мое разрывалось от жалости к родителям, но во мне горело сильное
желание жить, мне не хотелось умирать. К тому же отец и мать учили меня,
что самоубийство великий грех. Они оба были очень религиозны. Они учили
меня бояться Бога, учили, что я даже в мыслях не должна причинить вред
ближнему, но я сама видела, как отец хотел убить человека, а мать убила
себя. Все в голове моей перепуталось. Я почти обезумела от горя, страха,
неуверенности. Я не знала, что мне делать.
Но вот наступил вечер. Я услышала, как кто-то поднимается по лестнице.
Окна второго этажа были слишком высоко от земли и прыгать было рискованно.
Но рядом с окном распростерло огромные ветви большое дерево. Комендант не
обратил на него внимания, но это был путь к бегству. Я быстро вылезла на
подоконник и через мгновение уже была на земле.
Это произошло три дня назад. Я шла, прячась от всех, и понятия не
имела, куда иду. Однажды какая-то старуха приютила меня на ночь, накормила
и дала еду на дорогу. Мне казалось, что я сошла с ума, так как все события
страшных дней перепутались у меня в мозгу и жуткие сцены постоянно стояли
перед глазами. И затем - собаки! О, как я испугалась! И потом прибежал ты!
Я выслушал ее историю и понял, что с этого момента я несу за нее
ответственность. Я должен дать ей покой и безопасность. И мне нравилось
это.
Когда я уходил, Молли спросила приду ли я вечером.
У Хуаны вырвалось: - Да, да, приходи! - Я пообещал придти и отправился
с молоком дальше.
Разнеся молоко, я пошел домой. По пути мне встретился Мозес Сэмюэль,
старый еврей.
Он зарабатывал себе на жизнь, обрабатывая шкуры овец. Он был
великолепный мастер своего дела, но наш народ был беден и у него почти не
было заказов. Его клиентами были в основном Калькары. Сами Калькары не
умели делать ничего полезного. Это был невежественный грубый народ и
теперь, когда у них оказалась власть, они совсем перестали работать.
Калькары ничего не создавали и не производили. Это были настоящие паразиты
на теле земли, на теле народа.
Эксплуататоры из старой истории человечества были божьим благословением
по сравнению с ними. Ведь в них были и интеллект и воображение. Они могли
организовывать и управлять. Как бы то ни было, но они служили прогрессу.
И вот Калькары покровительствовали Сэмюэлю, хотя и не баловали его. Они
платили ему бумажными деньгами, которые, как говорил он сам, не годятся
даже для растопки.
- Доброе утро, Юлиан, - приветствовал он меня. - Мне скоро понадобятся
шкуры. Новый комендант услышал о старом Сэмюэле, послал за ним и заказал
ему пять шкур, самых лучших. Ты видел этого Ортиса, Юлиан? - спросил он,
понизив голос.
Я покачал головой.
- Небеса помогите нам, - прошептал старик.
- Неужели он так страшен, Мозес? - спросил я.
Старик стиснул руки. Нас ждут страшные времена, сын мой. Старый Сэмюэль
знает людей. Этот комендант не так ленив, как старый. Он гораздо более
жесток и властолюбив. Но поговорим о шкурах. Я не заплатил тебе за
последнюю. У меня не было ничего, кроме бумажных денег, которых я не могу
предложить моему лучшему другу, так как они годятся только для того, чтобы
делать из них птичьи гнезда. Может я не смогу расплатиться с тобой и за
новые. Это зависит от того, чем заплатит мне Ортис. Иногда Калькары
становятся вдруг щедрыми, но если Ортис полукровка, как я слышал, то он
ненавидит евреев и я не получу ничего. Но если он чистокровный Калькар, то
все может оказаться по другому. Чистокровные Калькары ненавидят евреев не
больше, чем остальных людей, хотя на земле есть один еврей, который всей
душой ненавидит Калькаров.
В этот вечер произошла первая встреча с Ортисом. Он пришел в наш дом
сам и я расскажу как это случилось. После ужина я направился к Джиму.
Хуана стояла у дверей дома и поджидала меня. Она, увидев меня, счастливо
улыбнулась. Уже темнело - весенние вечера так коротки, но воздух был
теплым и мы стояли у дома и разговаривали.
Я пересказал все местные сплетни, которые услышал за день - о повышении
налога на продукты, о том, что жена Эндрю Вэйта родила двойню - мальчика и
девочку, но девочка умерла, что, впрочем было обычным делом. Большинство
девочек умирало при родах. Я рассказал, что Сур пообещал так обложить
налогом наш район, что все умрут с голоду. Он также пообещал увеличить в
эту зиму цены на уголь. А Денниса Корригана, которого застали за чтением
книги, осудили на десять лет работы в шахтах. И все наши разговоры были
такими грустными, печальными, трагическими. Да и вся наша жизнь была
трагедией.
- Глупо, что они повышают цены на продукты, - сказала Хуана. - Их отцы
уничтожили всю нашу промышленность, а они сами хотят уничтожить жалкие
остатки сельского хозяйства.
- Чем быстрее они сделают это, тем лучше для мира, - сказал я, - Когда
они уморят голодом всех землян, то вымрут и сами.
Она внезапно заговорила о Деннисе Корригане. - Было бы гораздо
милосерднее, если бы они убили его, - сказала она.
- Поэтому и не убили.
- Ты всегда торгуешь по ночам, - вдруг сказала она. И я не успел еще
ответить, как она воскликнула: - О, не надо! Это так опасно. Ведь тебя
тоже могут схватить.
Я рассмеялся. - Если бы это было так, мы бы все уже были на шахтах. Но
нам не прожить иначе. Налоги слишком высоки и с каждым годом
увеличиваются.
- Но на шахтах так ужасно! - воскликнула она с дрожью.
- Да, - ответил я. - Ужасно. Я предпочел бы умереть, лишь бы не попасть
туда.
Немного погодя мы с Хуаной пошли к нашему дому. Дом чрезвычайно
понравился ей. Мои предки построили его собственными руками. Они
использовали доски и кирпичи, которые натаскали из развалин старого
города. Почти все наши дома были из камня, так как доски стали редкостью.
Фундамент и стены первого этажа нашего дома были выложены из булыжника, а
верх из кирпича. Дом выглядел очень хорошо и мы поддерживали в нем
идеальную чистоту.
Мы все сидели в гостиной и разговаривали: отец, мать, Хуана и я. Прошел
примерно час, как вдруг дверь отворилась и в комнату вошел человек в форме
Каш Гвард. Позади него стояли другие воины. Мы молча встали у дверей и в
комнату вошел третий: высокий, смуглый, в форме коменданта. Мы сразу
поняли, что это и был Ортис. Его сопровождали шесть воинов.
Ортис осмотрел всех нас, и затем, обратившись к отцу, сказал: - Ты брат
Юлиан Восьмой? - Отец кивнул. Ортис долго смотрел на него, затем перевел
взгляд на мать и Хуану. Выражение лица его мгновенно изменилось. Оно
перестало быть суровым и надменным. Это был большой человек, но не
грузный, как большинство Калькаров. Нос у него был тонкий, глаза серые,
холодные и презрительные. Он совсем был не похож на толстую свинью,
которая занимала пост до него. Он был действительно опасен, даже я видел
это. Я видел тонкую злую верхнюю губу и пухлую, чувственную нижнюю. Если
старый комендант был свиньей, то этот волком, злым, безжалостным. И это
чувствовалось во всем его облике.
Такие посещения были обычными для Ортиса. Если предыдущий комендант не
ездил по тевиосу, то Ортиса видели часто. Он не был ленив и не доверял
никому. Он должен был видеть все своими глазами.
- Значит ты и есть брат Юлиан Восьмой, - повторил он. - У меня пока нет
о тебе плохих донесений. Я пришел сюда сегодня по двум причинам. Во-первых
я хочу предупредить, что я совсем не такой комендант, что был у вас
раньше. Я не допущу измены. Все должны быть верны и преданы Джамадару, все
законы должны соблюдаться неукоснительно. Все предатели будут строго
наказываться. Манифест об этом будет прочтен на рыночной площади. Этот
манифест я получил из Вашингтона. Великий Джамадар возложил на нас,
комендантов, очень большие полномочия. На нас лежит обязанность судить
тех, кто уклоняется от выполнения законов. Все преступники предстанут
перед военным судом, председательствовать на котором буду лично я.
Мы все поняли, что это значит для нас. Не требовалось много ума, чтобы
понять весь ужас нашего положения. Теперь наши жизни и свобода находились
в руках одного человека. Ярт нанес смертельный удар по остаткам нашего
благополучия. Он двинул на нашу страну, где мы наслаждались относительным
покоем и безопасностью, неумолимую военную машину.
- А кроме того, - продолжал Ортис. - Я пришел сюда и по другой причине,
весьма неприятной для тебя, брат Юлиан. Но что есть, то есть, - и
повернувшись к воинам, он бросил резкую команду. - Обыскать дом! - Я сразу
вспомнил человека, который совсем недавно стоял здесь же и из-под плаща
которого выпал пустой мешок.
Через час с обыском было покончено. Они перетряхнули весь наш
немудреный скарб. Однако больше всего времени они провели в гостиной, и
особенно возле камина. Они искали тайник. Десятки раз сердце у меня
замирало, когда я видел, как кто-нибудь из воинов приближается к нише.
Мы все знали, что они ищут. Все, кроме Хуаны. И мы знали, что нас ждет,
если поиски увенчаются успехом. Смерть отцу и мне - но еще более страшная
судьба ждала мать и девушку. И все это сделал Йохансен, чтобы заслужить
милость нового коменданта. Я знал, что это он, я был твердо уверен в этом.
Чтобы заслужить милость коменданта! Я думаю, что именно это было причиной
гнусного поступка. О, если бы я тогда знал истинную причину!
Во время обыска Ортис беседовал с нами. Он в основном говорил с матерью
и Хуаной. Мне очень не нравилось, как он смотрел на них, особенно на
Хуану. Однако говорил он достаточно вежливо. Он казалось, пытался
произвести на них впечатление своими политическими взглядами. Он,
представитель класса, укравшего у женщин право быть людьми, право, которое
они завоевали только в Двадцатом веке после долгих лет рабства и унижений!
У женщин не было никаких политических взглядов. Они просто ненавидели
гнусных завоевателей, отнявших у них все, ввергнувших их снова в рабство.
Ненависть стала их политикой, их религией. Для них весь мир был ненависть
и несчастье.
Отец говорил, что так было не всегда. Когда-то на земле, вернее ее
части - в Америке, царило счастье и благополучие для всех. И в эту страну
стекались обездоленные со всей земли. Однако не все они добивались здесь
счастья. В основном из-за своей лени и тупости. Они завидовали тем, кто
сумел устроить свою жизнь. Поэтому, когда пришли Калькары, эти люди стали
помогать им.
Обыск длился час и воины ничего не нашли. Однако Ортис знал, что здесь
что-то должно быть и к концу обыска он потерял терпение и даже стал
руководить им сам. А когда и это не привело ни к чему, он рассвирепел.
- Свинья янки! - вскричал он, обращаясь к отцу. - Тебе не удастся
одурачить потомка великого Джамадара Ортиса, как ты одурачил других. У
меня нюх на предателей и я чувствую в этом доме измену. Я предупреждаю
тебя, каждого предателя ждет смерть на шахтах!
Он молча поднялся, не сводя огненного взгляда с отца, затем повернулся
к Хуане.
- Кто ты, девушка? - спросил он. - Где ты живешь и что делаешь для
увеличения благосостояния общества?
Благосостояние общества! Эта фраза часто слетала с его губ, когда он
обращался к нам. Но она была абсолютно бессмысленна, так как ни о каком
благосостоянии речь не могла идти. Говоря о благосостоянии он имел в виду
только Калькаров, и их приспешников.
- Я живу у Молли, - ответила Хуана. - Я помогаю ей ухаживать за скотом
и по хозяйству.
- Хм-м-м-м, - промычал Ортис. - Хозяйство! Это хорошо. Мне нужен
кто-нибудь, кто содержал бы мой дом в порядке. Как ты насчет этого,
девушка? Работа легкая, никакого скота. И я буду хорошо тебе платить.
- Но мне нравится возиться с животными, - взмолилась она. - Мне хорошо
у Молли и я не хочу менять свою жизнь.
- Не хочешь менять? Да? - передразнил он ее. Она прижалась спиной к
моему отцу, как бы ища защиты. Я чувствовал, как ее пальцы схватили мою
руку. - Молли сама будет ухаживать за скотом. Ей не нужна помощь. А если у
нее столько скота, что она не может справиться с ним одна, значит она
живет богаче нас. Я посмотрю, может ей следует платить побольше налогов.
- О, нет, - вскричала Хуана, испугавшись за Молли. - У нее совсем мало
скота и они едва сводят концы с концами.
- Значит ей не нужна помощница, - сказал Ортис. Холодная улыбка
скользнула по его губам. - Ты придешь ко мне и будешь у меня работать.
И тут Хуана удивила меня, удивила всех и особенно Ортиса. Только что
она была напугана и умоляла Ортиса, но теперь она гордо выпрямилась, и,
вздернув подбородок, посмотрела прямо ему в глаза.
- Я не приду, - надменно сказала она. - Я не хочу.
Ортис раскрыл рот от изумления. Его солдаты растерялись. Воцарилась
тишина. Я посмотрел на мать. Она вовсе не дрожала от страха, как я
полагал. Она тоже вскинула голову и выражала взглядом свое презрение
Калькарам. Отец стоял так, как всегда стоял перед Калькарами: опустив
голову. Но я видел, что он краем глаза следит за Ортисом, и пальцы его
шевелятся так, как будто сжимают горло человека.
- Ты придешь, - сказал Ортис. Лицо его чуть покраснело от негодования.
Зачем он взглянул на меня и вышел в сопровождении двух воинов.
5. ДРАКА НА БАЗАРЕ
Когда дверь за ними закрылась, Хуана спрятала лицо в ладони.
- О, я везде приношу одно несчастье, - простонала она. - Я принесла
смерть отцу и матери, а теперь всем вам, Джиму, Молли, я принесла горе и
разорение, а может и смерть. Но вы не должны страдать из-за меня. Он
смотрел на тебя Юлиан, когда угрожал мне. Что он хочет сделать? Но тебе
бояться нечего, Юлиан. Я знаю, как исправить зло, которое принесла в этот
дом.
Мы попытались убедить ее, что она тут ни причем, что она нисколько не
увеличила тот груз несчастий, который лежит на нас, что мы попытаемся
защитить ее, но она только качала головой, а под конец попросила меня
проводить ее к дому Молли.
Она была спокойна, когда мы шли, но я пытался всячески подбодрить ее.
- Он не может заставить тебя работать на него, - настаивал я. - Даже
Двадцать Четыре не осмеливаются насильно заставлять человека работать на
них. Ведь мы еще не совсем рабы.
- Но я боюсь, что он найдет способ. Я видела, как он смотрел на тебя,
мой друг. Это был ужасный взгляд.
- Я не боюсь.
- А я боюсь за тебя. Нет, этого не должно случиться.
Она говорила с такой решительностью, что удивила меня. Затем она
попрощалась со мной и вошла в дом, закрыв за собой дверь.
По пути домой меня не покидало тревожное чувство за нее. Мне не
хотелось видеть ее столь несчастной. Я убедился, что она очень решительна.
Даже такой могущественный человек, как комендант Ортис, и то не смог
заставить ее согласиться работать на него. По закону он мог сделать ее
своей женой, если у нее нет мужчины. Но даже в этом случае она могла
сопротивляться и постараться в течение месяца найти себе мужа.
Но я знал, что Ортис найдет способ обойти закон. Более того, мужа этой
женщины он может арестовать под каким-либо предлогом, или даже просто он
найдется как-нибудь утром с ножом в спине. Только героические женщины
способны сопротивляться Калькарам, а тот мужчина, который захочет взять в
жены эту женщину, должен был быть готов к самопожертвованию и без всякой
надежды спасти свою жену. К тому времени, как я добрался до дома, я почти
обезумел от страха за Хуану.
Я бродил по своей комнате и в душе моей зрело убеждение, что должно
случиться нечто ужасное. У меня перед глазами вставали страшные картины и
вскоре я дошел до того, что не мог противиться своему желанию увидеть ее,
убедиться, что я ошибаюсь и все в порядке.
Я запер дверь и понесся к дому Джима. Но добежав до него, я увидел
чью-то тень, двигающуюся к реке. Я не разглядел кто это, но побежал еще
быстрее.
Фигура появилась на высоком берегу и затем исчезла. Послышался всплеск
воды и по ней пошли круги.
Я видел это только мгновение, так как я буквально взлетел на обрыв и не
задумываясь прыгнул вниз, прямо в центр расходящихся кругов.
Я наткнулся на нее в воде, схватил за тунику, вытащил на поверхность и
поплыл к берегу, загребая одной рукой. При этом я старался держать ее
голову над водой. Она не сопротивлялась, но когда мы взобрались на берег,
она повернулась ко мне, задыхаясь от плача.
- Зачем ты сделал это? - простонала она. - О, зачем? Это же был
единственный выход!
Она была так несчастна... и так прекрасна, что мне захотелось обнять
ее. И тут я понял, что люблю ее больше жизни
Я взял ее руки в свои, крепко сжал их и заставил поклясться, что она
никогда больше не повторит своей попытки. Я говорил ей, что может она
никогда больше не услышит об Ортисе, что самоубийство грех, что может быть
еще найдется другой выход...
- Я боюсь не за себя, - сказал она. - Я могу сделать это в самую
последнюю минуту. Но я боюсь за всех вас. Вы были так добры ко мне. Если я
сейчас погибну, вы все будете в безопасности.
- Пусть я лучше буду в опасности, чем дам умереть тебе. Я не боюсь.
И она обещала мне, что больше не будет пытаться покончить с собой, до
тех пор, пока не останется иного выхода.
Я медленно шел домой. Мысли мои были полны горечи и печали. Моя душа
протестовала против такого социального строя, когда можно украсть
молодость и счастье.
Что-то внутри меня, какой-то инстинкт, говорил мне, что эта девушка
предназначена мне свыше, и теперь прихлебатели чудовищ с луны хотят отнять
ее у меня, ограбить меня. Моя американская гордость была сильна во мне,
никакие унижения и притеснения не смогли погасить ее. Я впитал ее с
молоком матери. Они презрительно называли нас Янки, но мы с гордостью
носили это название. И мы, в свою очередь, презрительно называли их
кайзерами, правда не в лицо, хотя смысл этого слова все давно забыли.
Подойдя к дому, я увидел, что в гостиной еще горит свеча. Я ушел так
поспешно, что забыл погасить ее. Когда я подошел ближе, я увидел кое-что
еще. Шел я медленно и мягкая пыль заглушала шум моих шагов. Я увидел в
тени стены двух человек, которые заглядывали в окно гостиной.
Я приблизился и разглядел на одном из них форму Каш Гвард. Второй был
одет как и я. По сутулой спине и тощей нескладной фигуре, я узнал Пита
Йохансена. И это меня совсем не удивило.
Я знал, зачем они здесь: хотят узнать, где отец прячет знамя. Но я
также знал, что таким способом они ничего не выведают. Отец знал, что его
подозревают, и не будет доставать его из тайника. Поэтому я тихонько
удалился и обошел дом с другой стороны. Я вошел в дом, делая вид, что не
имею понятия о их присутствии. Я разделся, потушил свечу и лег спать. Не
знаю, сколько времени они были здесь, и хотя это было очень неприятно, я
был рад, что обнаружил слежку за нашим домом. Утром я рассказал обо всем
родителям. Мать вздохнула и покачала головой.
- Ну вот, - сказала она. - Я всегда знала, что рано или поздно это
произойдет. Они постепенно уничтожают всех. Теперь пришла наша очередь.
Отец ничего не сказал. Он молча позавтракал, вышел на улицу и пошел,
опустив голову, как человек, у которого разбито сердце и сломлен дух.
Мать смотрела ему вслед и затем всхлипнула. Я обнял ее за плечи.
- Я боюсь за него Юлиан, - сказала она. - Такие люди, как он, жестоко
страдают от унижений и несправедливости. Многие не принимают это близко к
сердцу, но он гордый человек из благородного рода. Я боюсь... - и она
замолчала, как будто судорога перехватила ей горло. - Я боюсь, что он
сделает с собой что-нибудь.
- Нет, - ответил я. - Он слишком сильный человек для этого. Все
пройдет. Ведь они ничего не знают и только подозревают. Мы будем крайне
осторожны и все снова будет хорошо, если это только возможно в этом мире.
- А Ортис? - сказала она, - ничего хорошего, пока власть у него в
руках, не будет.
Я понял, что она имеет в виду Хуану.
- Он никогда не осмелится. И разве здесь нет меня?
Она печально улыбнулась.
- Ты очень силен, мой мальчик, но что могут сделать две руки против Каш
Гвард?
- Их достаточно для Ортиса.
- Ты убьешь его? - в ужасе прошептала она. - Но тебя же разорвут на
куски.
- Да, но только один раз.
Сегодня был базарный день и я отправился на рынок, взяв немного сыра и
несколько шкур. Отец не пошел со мной. Я отговорил его, так как на базаре
наверняка будут Сур и Гофмейер. Один сыр я взял как подарок для Сура. О,
Боже, как мне не хотелось делать это! Но отец и мать настояли на этом и я
полагаю, что они были правы. Жизнь для нас и так была слишком тяжелой, и
нет смысла усугублять свои же страдания.
На рынке было много народу, так как я немного опоздал. И было много
солдат, больше, чем обычно. День был теплый, первый по настоящему теплый
день, и люди сидели под навесами.
Приблизившись, я увидел Ортиса, Птава, угольного барона, Гофмейера и
некоторых других. Здесь были даже жены Калькаров и их дети.
Я увидел жену Птава, ренегатку Янки, которая добровольно пошла к нему в
дом. Их ребенок девочка лет шести играла в пыли дороги в сотне футов от
них. Я едва узнал ее, но затем я увидел то, от чего у меня замерло сердце.
Два человека гнали небольшое стадо коров и быка. Бык неожиданно
рванулся и, выскочив из стада, бросился на маленькую беспомощную девочку,
которая продолжала играть не подозревая об опасности.
Пастухи пытались остановить быка, но их усилия были тщетны. Все
вскочили и стали кричать девочке, предупреждая об опасности. Жена Птава
пронзительно визжала, Ортис отдал приказ солдатам, но никто из них не
рискнул преградить путь разъяренному зверю.
Я был ближе всех к девочке, и бросился к ней. Но в ту же секунду в моей
голове вспыхнула ужасная мысль. Это же дочь Калькара! Это дочь женщины,
которая продала свой народ ради роскоши, богатства и безопасности. Сколько
людей погубил отец девочки и подобные ему? Спасли бы они мою дочь или
сестру? Все это промелькнуло у меня в голове, пока я бежал.
Но я не остановился. Что-то влекло меня ей на помощь. Может то, что это
ребенок? Я просто не мог допустить, чтобы малышка погибла у меня на
глазах.
Я успел во время, и бык, увидев меня между собой и ребенком, взревел и
начал рыть рогами землю, поднимая клубы пыли. Затем он двинулся ко мне. Я
не отступил. Я решил вступить в бой и оттянуть время, чтобы девочка могла
убежать. Бык был огромен и свиреп, видимо поэтому его и решили продать.
Справиться со мной ему не составило бы труда, но я решил драться до
конца.
Я крикнул девочке, чтобы она убегала, а затем мы сблизились с быком. Я
схватил его рога, когда он наклонил голову, чтобы поддать меня рогом, и
изо всех сил стал удерживать их. И тут я почувствовал, что сил у меня
много, очень много. Даже в бою с собаками я не использовал их до конца. К
моему удивлению мне удалось удержать голову быка и я даже стал медленно,
очень медленно, поворачивать ее набок.
Бык отчаянно сопротивлялся и ревел. Я чувствовал, как напрягаются мои
мышцы и понимал, что хозяин положения - я. Солдаты, повинуясь приказу
Ортиса, бросились к нам, но прежде чем они добежали, я сделал мощное
усилие. Бык упал сначала на одно колено, затем на другое, а подбежавший
сержант пустил ему пулю в лоб.
Когда бык перестал дергаться в судорогах, подошли Ортис, Птав и другие.
Я к этому времени уже вернулся к своим товарам. Ортис окликнул меня. Я
обернулся, всем своим видом показывая, что без крайней необходимости не
желаю иметь с ними никаких дел.
- Иди сюда, - сказал он.
Я приблизился на несколько шагов и снова остановился.
- Что ты хочешь от меня? - спросил я.
- Кто ты? - внимательно рассматривал он меня. - Я никогда не видел
таких сильных людей. Ты должен вступить в Каш Гвард. Как ты относишься к
этому?
- Я не хочу, - ответил я. И тут он узнал меня, так как в глазах его
сверкнул огонь.
- Мы бы очень хотели, - сказал он холодно, - чтобы такие люди как ты
были лояльны к властям.
Он отвернулся, но затем снова взглянул на меня.
- Смотри, юноша, используй свою силу разумно.
- Я постараюсь.
Я думаю, что жена Птава и он сам хотели поблагодарить меня за спасение
ребенка, но увидев, что Ортис отвернулся от меня, они тоже отвернулись, за
что я был им очень благодарен.
Сур и Гофмейер рассматривали меня. Коварство и злоба были написаны на
их лицах.
Я собрал свои товары и пошел к нашему месту на рынке. Но оказалось, что
некий Вонбулен уже занял его. По неписанному закону каждая семья имела
свое место на рынке и мы владели этим местом уже в течение трех поколений.
Сначала мы торговали лошадьми, а затем, когда лошадей не стало,
переключились на овец.
Вонбулен имел свой навес в самом дальнем углу рынка, где торговля шла
из рук вон плохо. А сейчас он со своими свиньями и мешками занял наше
место.
- Что ты делаешь здесь? - спросил я.
- Теперь это мое место, - ответил он. - Сур разрешил мне занять его.
- Ты уберешься отсюда. Все знают, что это место нашей семьи уже много
лет. Еще мой дед построил этот навес. Пошел вон отсюда.
- Я никуда не уйду, - угрожающе сказал он. Это был огромный мужчина,
сильный и злой. Длинные черные усы, торчащие наподобие кабаньих клыков,
придавали ему свирепый вид.
- Ты уберешься отсюда, или я вышвырну тебя, - сказал я, но он положил
руку на дверцу, не позволяя мне открыть ее.
Я знал, что он очень глуп и неповоротлив. Поэтому я неожиданно ударил
его в грудь с такой силой, что он полетел прямо в загон свиней и упал в
грязь. Барахтаясь в дерьме, он поднялся на ноги, сыпя проклятиями. Я
увидел в его глазах убийство. А как он бросился на меня! это можно было
сравнить только с тем, как на меня бросился бык, которого я только что
повалил. Только Вонбулен был гораздо более злой, чем бык, и гораздо менее
привлекательный.
Он размахивал своими кулачищами, а рот его был открыт так, как будто он
намеревался съесть меня живьем. Но страха я не ощущал. Мне было смешно
смотреть на его злое лицо и на усы, с которых капала зловонная жижа.
Я с легкостью парировал его первую бешеную атаку и сам нанес несильный
удар в лицо. Я не хотел сильно быть, мне хотелось позабавиться. Но
результат оказался неожиданным. Для меня. И для него тоже. От моего удара
он отлетел фута на три, упал, изо рта его полилась кровь, смешанная с
зубами.
Я поднял его, держа за ворот и за штаны, и швырнул на площадь, где уже
собралось много народа.
Вонбулена не любили в нашем тевиосе и на лицах людей я увидел довольные
улыбки. Но были и такие, что не улыбались. Это были Калькары и полукровки.
Я увидел все это сразу, а потом вернулся к своему делу. Я стал
выбрасывать все имущество Вонбулена: свиней, мешки с зерном, какие-то
тюки, а затем внес свои товары. И тут прибежал Сур. Он закричал, злобно
глядя на меня.
- Что все это значит?
- Это значит, - спокойно ответил я, - что никто не может посягнуть на
имущество семьи Юлианов и не поплатиться за это.
- Это я отдал ему это место. Уходи отсюда!
- Это не твое место, чтобы ты распоряжался им. Я знаю свои права и
никому не уступлю свое место без борьбы. Ты меня понял?
Я отвернулся от него и снова занялся делом. На рынке больше никто не
смеялся. Все были напуганы. Но из толпы шагнул один человек и встал рядом
со мной, лицом к лицу с Суром. Я взглянул и увидел, что это Джим.
Я понимал, что дело слишком серьезное и сожалел о том, что Джим
ввязался в эту историю. Никто больше не встал на мою сторону, хотя я знал,
что подавляющее большинство здесь ненавидит калькаров также сильно, как и
я.
Сур был в бешенстве. Но он ничего не мог поделать. Только Двадцать
Четыре могли отобрать у меня место. Он отошел подальше и стал кричать и
угрожать мне. Для меня было величайшим блаженством то ощущение, что Сур
боится меня. Это стал счастливейший день в моей жизни.
Я загнал овец, а затем взяв сыр, позвал Сура. Он обернулся ко мне,
оскалив зубы, как загнанная в угол крыса.
- Ты сказал моему отцу, чтобы тебе принесли подарок. Вот он получай! -
крикнул я так, чтобы слышали все на площади, а затем швырнул сыр прямо ему
в лицо.
Сур упал как подкошенный, а окружающие его люди в панике бросились в
стороны. Я стал спокойно раскладывать свои товары, чтобы покупатели могли
их видеть.
Джим долго стоял рядом, а затем сказал:
- Ты поступил очень смело, мой мальчик. - И добавил. - Я завидую тебе.
Я не очень понял, о чем он говорит, но предположил, что Джим тоже хотел
бы показать этим подонкам свою ненависть и презрение. Лично я сделал это
не в припадке слепой ярости и не от сознания своей силы, нет. Я просто
вспомнил склоненную голову моего отца и слезы матери. Я сделал это потому,
что я предпочел бы умереть, если мне не дозволено ходить с высоко поднятой
головой. Я вспомнил опущенную голову моего отца, и мне было стыдно за него
и за себя, а теперь я немного искупил свою вину. Я решил пройти по этой
жизни с гордо поднятой головой и со сжатыми кулаками, пройти, как человек,
пусть даже путь мой будет короток.
6. СУД
В полдень я увидел небольшой отряд солдат, шедших по рынку. Они подошли
ко мне и остановились. Сержант обратился ко мне:
- Ты брат Юлиан Девятый?
- Я Юлиан Девятый, - ответил я.
- Когда ты будешь говорить с братом генералом Ортисом, тебе лучше
называть себя братом Юлианом Девятым, - рявкнул он. Ты арестован. Иди за
мной.
- За что?
- Если ты сам не знаешь, брат Ортис тебе скажет.
Ну вот. Это пришло и очень быстро. Мне было жаль мать, но я был рад. А
если бы на свете не существовало Хуаны, я был бы вполне счастлив. Я знал,
что отец и мать вскоре последуют за мной и мы все будем счастливы в том,
другом мире, где нет Калькаров, налогов, где царит вечная справедливость.
Но в этом мире существовала Хуана и я был уверен в этом мире, а в
существовании того, другого, совсем не был уверен, так как никогда его не
видел.
Мне не было смысла сопротивляться Каш Гвард - ведь в этом случае меня
просто бы пристрелили. А если я пойду с ними, то у меня появится
возможность до того, как меня убьют, прикончить свинью Ортиса. Если
конечно, они хотят убить меня. Никто не может, сказать, что будут делать
Калькары, за исключением того, что ничего хорошего ждать от них не
приходится.
Меня повезли в штаб-квартиру тевиоса, причем повезли на телеге, так что
такое путешествие даже понравилось мне. Мы проделали долгий путь по
различным дистриктам тевиоса, по рынкам, и везде люди смотрели на меня с
чувством жалости, так же как я сам смотрел на заключенных, которых
проводили мимо нашего дома. Некоторые из них возвращались, другие нет.
Никто не знал наперед, какая судьба ждет их. Не знал и я своей судьбы.
Доведется ли мне вернуться домой? Увидеть отца, мать, Хуану?
Наконец мы прибыли в штаб-квартиру. Меня сразу привели к Ортису. Он
сидел в огромной комнате за большим столом. Тут же сидели и другие люди.
Это были местные представители власти Двадцати Четырех - правительства
Калькаров. Такую форму правления эти мерзкие завоеватели привезли с Луны.
Вначале это был комитет из двадцати четырех членов, однако теперь Двадцать
Четыре было всего лишь название, так как власть захватил один Калькар,
тиран, Ярт Джамадар, что в переводе означало Ярт император. При нем
существовал комитет из двадцати четырех советников, но они все были
покорны его воле, они были его орудиями.
Я узнал некоторых людей в этой комнате, например Птава и Гофмейера.
Вероятно это был новый военный суд, о котором говорил нам Ортис, и это
была первая сессия суда. И подсудимым оказался я, мне суждено было стать
жертвой эксперимента.
Я стоял в окружении солдат перед столом и смотрел на лица этих людей. Я
не видел ни одного дружеского лица, ни одного человека моего класса.
Низколобые, с жестокими лицами, грязные, неопрятные - они должны были
решать мою судьбу, осудить меня - на что?
Ортис допрашивал человека перед столом. Это оказался Сур. Он должен был
бы быть на рынке сейчас, но предпочел более приятное занятие. Он со злобой
смотрел на меня и обвинял меня в сопротивлении властям, а также в попытке
убийства должностного лица.
Все смотрели на меня, ожидая, что я буду дрожать от страха, как дрожали
остальные люди. Но я не дрожал. Мне все это казалось смешным, я даже еле
сдерживался от улыбки. Но все же Ортис заметил мою улыбку.
- В чем дело? - спросил он. - Тебе так смешно?
- Да, обвинения смехотворны, - ответил я.
- Что же тут смешного? Людей убивают и за меньшее преступление.
- Я не сопротивлялся сержанту. А сборщик налогов не имеет права
отбирать место на рынке, принадлежащее нашей семье. Я спрашиваю, Ортис, он
имеет такое право?
Ортис поднялся с кресла.
- Как ты осмеливаешься так обращаться ко мне? - вскричал он.
Все со злобой смотрели на меня, кричали что-то оскорбительное, били
грязными кулаками по столу. Но я стоял, подняв голову. Ведь я поклялся
себе ходить с гордо поднятой головой, пока смерть не настигнет меня.
Наконец они успокоились и я снова задал этот вопрос Ортису. Тот
поморщился, но ответил.
- Нет, не имеет права. Таким правом обладает только тевиос или
комендант.
- Значит я не сопротивлялся властям. Я просто отказался отдать то, что
по закону принадлежит мне. Еще один вопрос. Можно ли считать сыр
смертельным оружием?
Они были вынуждены признать, что нет.
- Сур потребовал от моего отца подарок. Я принес сыр. Он не имел права
требовать подарок и поэтому я швырнул сыр ему в морду. Так я буду
поступать всегда, когда он будет требовать что-либо противозаконное. У
меня есть права перед законом и я требую, чтобы эти права соблюдались.
С ними никто никогда так не говорил, и я вдруг понял, что это
единственный способ общения с этими паразитами. Они были трусами, и
физическими и моральными. Они не могли смотреть в лицо честного
бесстрашного человека - это приводило их в замешательство. Они знали, что
сейчас я прав, но если бы я проявил признаки страха, они осудили бы меня,
но так как я не боялся их, они не осмелились сделать это.
Естественно, что сейчас им нужно было найти оправдание себе. И Ортис
быстро нашел его. Его бешеные глаза нашли Сура.
- Этот человек говорит правду? - закричал Ортис. - Ты занял его место
на рынке? И он не сделал ничего, кроме как кинул тебе сыр?
Сур, весь перепуганный и дрожащий, забормотал.
- Он пытался убить меня, и он почти убил брата Вонбулена.
Тогда я рассказал им все спокойным уверенным голосом. Я не боялся их и
они понимали это. Мне казалось, что они связывают мою смелость с тем, что
я якобы знаю что-то такое о них, что могло бы поколебать их положение. Они
всегда боялись революции.
В конце концов они отпустили меня, предупредив, чтобы я обращался ко
всем людям, как к братьям. Но я и здесь не стал потакать им. Я сказал, что
не назову братом никого, если только он не брат мне на самом деле.
Все это разбирательство было сплошным фарсом, как и все остальные
разбирательства. Правда, для обвиняемого, как правило, они кончались
плохо. В суде Калькаров не было ни порядка, ни системы.
Мне пришлось идти домой пешком - еще одно проявление справедливости
Калькаров, и я появился уже часа через три после ужина. У нас в доме были
Джим, Молли и Хуана. У матери было заплаканное лицо. А при виде меня она
снова зарыдала. Бедная мать! Это так страшно быть матерью. Нет, если бы
дело было только в страхе, человеческая раса уже давно перестала бы
существовать.
Джим рассказал им о том, что произошло на рынке, о случае с быком, о
стычках с Вонбуленом и Суром. Впервые в своей жизни я услышал смех отца.
Хуана также смеялась, но даже в этом смехе чувствовался ужас, который и
подтвердила Молли, сказав:
- Они еще расправятся с тобой, Юлиан, но то, что ты сделал, достойно
гордости.
- Да! - воскликнул отец. - После этого я могу идти к этим мясникам с
улыбкой на губах. Он сделал то, что всегда хотел сделать я, да не
осмеливался. Если я не трус, то по крайней мере могу благодарить господа,
что от моего семени произошел такой мужественный бесстрашный человек.
- Ты не трус! - воскликнул я.
Мать посмотрела на меня и улыбнулась. Я был рад, что сказал это.
Я пошел провожать Джима, Молли и Хуану. Особенно Хуану. Снова я
заметил, что меня буквально притягивает к ней. Я натыкался и сталкивался с
ней на каждом шагу. Однако Хуана вовсе не сердилась на мою неуклюжесть,
она не старалась уклониться от столкновений. И все же я боялся ее, боялся,
что она заметит, как меня притягивает к ней.
Я неплохо умел обращаться с быками и с овцами, но с девушкой у меня
ничего не получалось.
Мы с Хуаной говорили о многом. Я узнал все о ней, она узнала все обо
мне, так что когда мы прощались и я спросил ее, пойдет ли она со мной
завтра, первое воскресенье месяца, она поняла, что я имею в виду, и
сказала что пойдет. После этого я пошел домой в самом радостном
настроении, я знал, что приобрел верного друга, который будет стоять рядом
с мной в борьбе с врагами.
По пути домой я заметил Пита Иохансена, который направлялся к нашему
дому. Я видел, что он вовсе не рад нашей встрече и тут же стал объяснять,
почему он в такой поздний час не дома.
Я видел, что лицо его вспыхнуло так, что это можно было разглядеть даже
в темноте.
- О, - воскликнул он, - я впервые за много месяцев выхожу из дома после
захода солнца. - И тут я не выдержал, ярость загорелась во мне и я
крикнул.
- Ты лжешь! Ты лжешь проклятый шпион!
Пит побледнел, выхватил нож из складок своей одежды и прыгнул на меня,
стараясь ударить ножом. Сначала он чуть не поразил меня, так неожиданна и
яростна была его атака, но хотя он легко поранил меня в руку, которой я
прикрыл жизненно важные органы, я успел перехватить его руку с ножом. И на
этом все кончилось. Я легонько повернул кисть - я не хотел ломать ему
руку, - но в кисти что-то хрустнуло и Пит испустил ужасный крик.
Нож выпал из его рук. Я отшвырнул Пита от себя и поддал ему ногой под
зад. Я думаю, что он долго будет помнить этот пинок. Затем я подобрал нож
и кинул его далеко в реку. После этого, я посвистывая направился домой.
Как только я вошел, мать вышла из спальни, обняла меня и крепко прижала
к груди.
- Дорогой мальчик, я счастлива, - прошептала она. - Я счастлива, потому
что счастлив ты. Она очень хорошая девушка и я люблю ее, как тебя.
- О чем ты говоришь? - спросил я.
Я слышала как ты свистишь, и я сразу поняла, что это значит.
Я обнял ее.
- О, мать, дорогая! - воскликнул я. - Хотел бы я чтобы все это было
правдой. Я надеюсь, что когда-нибудь это сбудется.
- Тогда почему же ты свистел? - разочарованно спросила она.
- Я свистел, - объяснил я, - потому что сломал руку одному шпиону и дал
ему хорошенько под зад.
- Пит? - спросила она, дрожа.
- Да, Пит. Я назвал его шпионом и он пытался ударить меня ножом.
- О сын мой. Ты же еще не знаешь. Это моя ошибка. Я должна была сказать
тебе. Теперь он будет действовать открыто и значит я погибла.
- Что ты имеешь в виду?
- Теперь они сначала заберут твоего отца и все из-за меня.
- Я ничего не понимаю. О чем ты говоришь?
- Слушай, - сказала она. - Пит хочет получить меня. Поэтому он шпионит
за твоим отцом. Если ему удастся что-либо выведать, твоего отца или убьют,
или сошлют на шахты. Тогда Пит возьмет меня.
- Откуда ты все это знаешь?
- Пит сам сказал, что хочет меня.
Сначала он уговаривал меня, чтобы я бросила отца и ушла к нему, но
когда я отказалась, он стал угрожать мне. Он сказал мне, что он в милости
у Калькаров и сумеет расправиться с твоим отцом. Он хотел купить мою честь
ценой жизни твоего отца. Поэтому я так всего боюсь, так несчастлива. Я
знаю, что вы с отцом лучше погибнете, чем отдадите меня ему.
- Ты рассказала отцу?
- Нет, я побоялась. Он убил бы Пита и это был бы конец всем нам.
- Я убью его!
Она стала отговаривать, убеждать что я должен подождать такого случая,
когда он сам будет виноват в этом, чтобы власти не имели повода обвинить и
осудить меня.
После завтрака мы все вышли из дома по одному и разошлись в разных
направлениях. Я пошел к дому Джима, чтобы встретить Хуану. Она ведь не
знала дороги. Хуана уже была готова и ждала меня. Джим и Молли уже ушли из
дома, так что девушка была одна. Она была очень рада видеть меня.
Я не стал ей рассказывать о Пите. К чему говорить человеку о
неприятностях, которые не касаются его лично.
Выйдя из дома мы прошли с милю по берегу реки, стараясь, чтобы нас
никто не видел и не следил за нами. Затем я вытащил из кустов лодку и мы
переплыли на другой берег. Спрятав лодку мы пошли по еле заметной тропинке
еще с полмили. Здесь я снова вытащил из кустов лодку и мы снова
переправились на другой берег. Теперь мы были уверены, что избавились от
слежки, если она была.
Я проделывал этот путь ежегодно с пятнадцати лет, и никогда никто за
мной не следил, однако я не терял бдительности. Никто не мог бы
предположить, куда я направляюсь, никто не смог бы выследить меня - так
сложен и запутан был мой путь.
В миле от берега к западу возвышался старый лес. Туда я повел Хуану. На
опушке леса мы присели отдохнуть. Но на самом деле я хотел убедиться...
