Роберт Хайнлайн. Дверь в лето
страница №6
...подернулось дымкой - это слезы навернулись мне на глаза.- Да, - сказал я через силу. - Да, это Рикки.
- Нэнси, тебе не следовало показывать эту фотографию, - заметил
мистер Ларригэн.
- Ну тебя, Хэнк. Что от этого - земля треснет?
- Ты же знаешь правила, - он повернулся ко мне. - Мистер, я уже
говорил вам по телефону, что мы не даем сведения о наших клиентах. В
десять часов откроется контора, вот тогда и заходите.
- А еще лучше, подходите к восьми, - добавила его жена. - Как раз
придет доктор Бернстейн.
- Ты бы помолчала, Нэнси. Если ему нужны сведения, он должен выйти на
директора. У Бернстейна нет времени отвечать на вопросы. К тому же,
курировал ее не он.
- Хэнк, не петушись. Наши правила - это еще не заповеди Христовы.
Если он торопится ее увидеть, в десять часов он должен быть уже в Браули.
Возвращайтесь в восемь, это вернее всего. Мы с мужем и в самом деле ничего
путного не знаем.
- А что вы говорили насчет Браули? Она что, поехала в Браули?
Если бы рядом не было ее мужа, она, похоже, сказала бы больше. Она
замялась, он строго посмотрел на нее, и она ответила только:
- Вам нужно увидеться с доктором Бернстейном. Вы завтракали? Здесь
поблизости есть поистине чудесное местечко.
Я нашел это "поистине чудесное местечко", поел, умылся, купил в одном
из автоматов тюбик с депилятором для бороды, а в другом свежую рубашку,
сняв и выбросив старую. К назначенному часу я выглядел вполне
респектабельно.
Похоже, Ларригэн уже напел про меня доктору Бернстейну. Доктор был из
молодых, да ранних, и говорил со мной весьма жестко.
- Мистер Дэвис, вы утверждаете, что сами были Спящим. В таком случае,
вы, конечно, должны знать, что есть преступники, которые используют в
своих целях только что проснувшихся Спящих, доверчивых и плохо
ориентирующихся в современном мире. Большинство Спящих располагает
значительными средствами, и все они, что называется, не от мира сего. Им
еще предстоит найти себя, они одиноки, ранимы и, как никто другой,
нуждаются в защите.
- Но ведь я только хочу знать, куда она направилась! Я ее кузен, но я
лег в анабиоз задолго до нее и даже не знал, что она последовала моему
примеру.
- Вот и преступники, как правило, называются родственниками, - он
пристально посмотрел на меня. - Мы раньше не встречались?
- Сомневаюсь. Разве что на улице. Всем почему-то кажется, что они уже
когда-то видели меня. Лицо у меня самое стандартное. Десятицентовая монета
в куче ей подобных даст мне сто очков вперед по части внешней
выразительности. Доктор, почему бы вам не позвонить доктору Альбрехту в
Соутелл насчет меня?
Он холодно глянул мне в лицо.
- Возвращайтесь к десяти часам и обращайтесь к директору. Он свяжется
с Соутеллским Санктуарием... или с полицией, если сочтет нужным.
Я ушел ни с чем. И тут же крупно сглупил. Мне бы повидаться с
директором - он вполне мог (после консультации с Альбрехтом) дать нужные
сведения, а я вместо этого схватил первый попавшийся джампер и помчался в
Браули.
Там я за три дня напал на след Рикки. Да, она жила здесь вместе с
бабушкой, это я выяснил быстро. Но бабушка умерла за двадцать лет до того,
как Рикки легла в анабиоз. Браули со своим стотысячным населением - совсем
не то, что семимиллионный Большой Лос-Анджелес, и разобраться в записях
двадцатилетней давности не составило труда. Но одна бумажка, которой и
недели-то не исполнилось, меня обеспокоила.
Дело в том, что Рикки путешествовала не одна, с нею был какой-то
мужчина. Мне тут же вспомнилась ужасная история о хищных жуликах, которую
поведал Бернстейн.
Некий ложный след привел меня в Колэксико, потом я вернулся в Браули,
снова покопался в архиве и нашел ниточку, которая тянулась к Юму.
В Юме я узнал, что Рикки вышла замуж. Когда я увидел эту запись, меня
словно громом поразило. Я бросил все на свете и рванул в Денвер,
задержавшись лишь затем, чтобы послать Чаку открытку. Я попросил его
выгрести все из моего стола и отослать мне на квартиру.
В Денвере я задержался - зашел в зубопротезную лабораторию. Последний
раз я был в Денвере после Шестинедельной войны. Он тогда только начал
превращаться в настоящий город. Помнится, мы с Майлзом проезжали его по
пути в Калифорнию. Теперь город поразил меня. Господи, я даже
Колфакс-авеню сразу не смог отыскать. Ясно, что все более или менее важные
объекты правительство запрятало под землю. Но и неважных было ужасно много
- казалось, народу здесь больше, чем в Лос-Анджелесе.
В зубопротезной лаборатории я купил десять килограммов золотой
проволоки, изотоп 197. Пришлось выложить восемьдесят долларов десять
центов за килограмм. Дороговато, если учесть, что килограмм технического
золота стоил долларов семьдесят. Эта коммерция нанесла смертельный удар
моему тысячедолларовому бюджету. Но дело того стоило: для моих целей нужно
было натуральное, добытое из руды золото, а в техническом было слишком
много всяческих добавок, иначе оно не было бы техническим. Изотопы 196 и
198 мне не годились - не хватало еще, чтобы мое же золото поджарило меня.
В армии я уже набрался рентгенов и хорошо знал, что это такое.
Я обмотал проволоку вокруг талии и отправился в Боулдер. Десять
килограммов - вес хорошо набитого чемодана, но по объему это сокровище не
должно было превышать кварту молока. Однако, проволока - совсем не то, что
целый слиток, посему не рекомендую вам носить такой пояс. Правда, со
слитками было бы много возни, а так мое золото всегда было при мне.
Доктор Твишелл жил все там же, хотя и бросил свою работу. Он был, что
называется, профессор в отставке и большую часть своего времени проводил в
баре при факультетском клубе. Чужаков туда не пускали, и я потерял четыре
дня, пока не подловил его в другом баре. С первого же взгляда мне стало
ясно, что подпоить его будет трудно.
Это был трагический персонаж в классическом древнегреческом смысле,
великий человек, даже более, чем просто великий - и он был на пути к
гибели. Он мог бы по праву стоять в одном ряду с Эйнштейном, Бором и
Ньютоном. Немногие специалисты по общей теории поля могли постичь всю
значительность его открытия. А теперь этот блистательный разум был
отравлен горечью разочарования, подточен возрастом и пропитан алкоголем. Я
словно посетил развалины некогда величественного замка - крыша обрушилась
внутрь, половина колонн повалена, и над всем этим царствуют развалины и
заросли дикого винограда.
Но и в этом состоянии он был гораздо умнее, чем я в свои лучшие
времена. Я впервые в жизни встретил настоящего гения и смотрел на него с
болью, представляя, чем он был раньше.
Когда я подошел к нему, он поднял голову, посмотрел мне прямо в лицо
и сказал:
- Опять вы.
- Сэр?
- Разве вы не учились у меня?
- К сожалению, нет, сэр. Я не имел этой чести, - как и всем, ему
казалось, что он уже видел меня когда-то. Теперь я решил в меру сил
сыграть на этом. - Может быть, вы имеете в виду моего кузена, профессор?
Он поступил в 1985 году и одно время учился у вас.
- Наверное. Как его успехи?
- Ему пришлось уйти из университета, сэр, диплома он так и не
получил. Но о вас у него остались самые теплые воспоминания. Он всем и
каждому хвастался, что учился у вас.
Если хотите понравиться мамаше, говорите, что ее ребенок - чудо.
Доктор Твишелл пригласил меня сесть и великодушно разрешил заказать для
него выпивку. Его ахиллесовой пятой было тщеславие. Те четыре дня не
пропали для меня даром: я собрал о нем кое-какие сведения, выяснил, какие
газеты он выписывал, каких степеней и научных званий удостоен, какие книги
написал. Одну из них я попытался прочесть, но увяз на девятой странице.
Зато нахватался кое-каких словечек.
Я представился ему писателем-популяризатором, сказал, будто собираю
материал для книги "Непризнанные гении".
- И о чем она будет?
Я смущенно признался, что книга еще в стадии замысла, но мне хотелось
бы начать ее с популярного рассказа о его жизни и работе... если, конечно,
он поступится своей широко известной скромностью. Конечно, я бы хотел
получить материал из первых рук.
Это была грубая лесть, и он, конечно, на нее не клюнул. Но я напомнил
ему о долге перед будущими поколениями, и он согласился подумать. К
следующему дню он надумал, что я собираюсь посвятить ему не главу, а всю
книгу, проще говоря - написать его биографию. Поэтому он говорил и
говорил, а я записывал... по-настоящему записывал. Блефовать было нельзя -
время от времени он прерывался и просил прочесть ему мои заметки.
Но о путешествии во времени он помалкивал.
Наконец, я не выдержал:
- Доктор, правду ли говорят, что какой-то полковник буквально выбил у
вас из рук Нобелевскую премию?
Три минуты подряд он витиевато ругался.
- Кто вам сказал об этом?
- Доктор, мне по роду занятий приходится консультироваться в
Управлении Безопасности... разве я не говорил вам об этом?
- Нет.
- Так вот, там один молодой доктор философии рассказал мне всю эту
историю и совершенно искренне заявил, что ваше имя гремело бы в
современной физике... если бы вы решили опубликовать свое открытие.
- Чертовски верно!
- И еще я узнал, что открытие засекречено... по приказу этого
полковника... Плашботтома, кажется.
- Трэшботтом, Трэшботтом, сэр. Жирный, тупой, надутый болван из тех,
кто готов прибить гвоздем фуражку к своей голове, лишь бы не потерять ее.
Фуражку, разумеется. Голова-то ему ни к чему. Надеюсь, когда-нибудь он так
и сделает!
- Очень жаль.
- О чем вы жалеете, сэр? О том, что Трэшботтом - дурак? Так в этом
виновата природа, а не я.
- Жалко, что мир не узнает этой истории. Я понимаю, вам запретили
говорить о ней.
- Кто это мне запретил? Что захочу, то и расскажу!
- Я могу вас понять, сэр... я знаю от своих знакомых из Управления
Безопасности...
- Хррм!
Больше в тот вечер я из него ничего не выбил. Только через неделю он
решился показать мне свою лабораторию.
Все прочие лаборатории давно были отданы другим исследователям, но
лаборатория Твишелла все еще числилась за ним. Ссылаясь на режим
секретности, он запретил кому бы то ни было заходить туда, пока вся
аппаратура не рассыплется в прах. Когда мы вошли, воздух там был, как в
забытом склепе.
Он еще не напился до такой стадии, когда на все наплевать, да и на
ногах держался твердо. Крепкий был орешек. Он развил передо мной
математическое обоснование теории времени и темпоральных перемещений (ни
разу не назвав их путешествиями во времени), но записывать его рассказ
запретил. То и дело он говорил: "Ну, это очевидно..." и рассказывал
дальше, хотя очевидным это было только для него да еще, может быть, для
Господа Бога.
Когда он закончил, я спросил:
- Мои знакомые говорили, что вы так и не смогли отрегулировать
аппаратуру. Не снижает ли это значение открытия?
- Что? Чепуха! Если что-нибудь нельзя измерить, молодой человек, то
это уже не наука, - он немного поклокотал, словно чайник на конфорке. - Я
покажу Вам!
Он отошел и занялся подготовкой опыта. Свою кухню он называл "фазовой
темпоральной точкой". Для человека непосвященного это была низкая
платформа с решеткой вокруг нее, плюс приборная доска - не сложнее, чем у
парового котла низкого давления. Уверен, что останься я один, я вскоре
разобрался бы в управлении, но мне было строго-настрого приказано стоять
на месте и не к чему не притрагиваться. Я опознал восьмипозиционный
самописец Брауна, несколько мощных соленоидных переключателей, еще с
дюжину более или менее знакомых деталей, но без принципиальной схемы я не
мог связать их воедино.
Он обернулся ко мне и спросил:
- Есть у вас мелочь?
Я выгреб все и протянул ему. Он взял две пятидолларовые монеты -
изящные зеленые шестиугольники из пластмассы, их выпустили только в этом
году. Учитывая состояние моего бюджета, я был бы рад, если бы он выбрал
монеты помельче.
- Ножик у вас есть?
- Да, сэр.
- Выцарапайте на них свои инициалы.
Я послушался. Потом он велел их положить рядом на площадку.
- Засеките время. Я перемещу их точно на неделю, плюс-минус шесть
секунд.
Я уставился на часы. Твишелл начал отсчет:
- Пять... четыре... три... два... один... _н_о_л_ь_!
Я поднял глаза от часов. Монеты исчезли. Не скажу, чтобы глаза мои
вылезли на лоб - ведь Чак уже рассказывал мне об этом опыте, но все-таки
совсем другое дело - увидеть это своими собственными глазами.
- Через неделю мы зайдем сюда и увидим, как одна из них вернется, -
оживленно сказал доктор Твишелл. - Что касается другой... вы ведь видели
обе монеты на площадке? Вы сами их туда положили?
- Да, сэр.
- А где был я?
- У пульта управления.
Он в самом деле все время стоял в добрых пятнадцати фунтах от решетки
и ближе не подходил.
- Чудесно. А теперь идите сюда, - он полез в карман. - Вот одна ваша
монета. А вторую получите через неделю.
И он сунул мне в руку пятидолларовую монету с моими инициалами.
Я ничего не сказал по этому поводу, потому что у меня отвисла
челюсть. А он продолжал:
- На прошлой неделе вы меня сильно раззадорили. В среду я пришел
сюда, в первый раз... да, за целый год. На площадке я нашел эту монету и
понял, что произошло... то, что произойдет... Поэтому я и решил показать
вам этот опыт.
Я вертел монету, разглядывал ее со всех сторон.
- Она была у вас в кармане, когда мы пришли сюда?
- Конечно.
- А как она могла быть одновременно и в вашем кармане, и в моем
кармане?
- Господи, боже мой, есть ли у вас глаза, чтобы видеть? И мозги,
чтобы понимать? Вы что, не можете принять очевидный факт оттого, что он
выходит за рамки тупой обыденности? Вы принесли ее сюда сегодня - и мы ее
отправили в прошлую неделю. Это мы видели. Несколько дней назад я нашел ее
здесь. Эту же денежку... или, точнее, более поздний сегмент
пространственно-временной структуры - она на неделю старше, немного более
потертая. Сказать, что она "та же", нельзя, как нельзя говорить, что
взрослый человек - то же самое, что и ребенок, из которого он вырос. Он
старше.
Я снова взглянул на монету.
- Доктор... отправьте меня на неделю назад.
- Об этом не может быть и речи, - сердито ответил он.
- Почему? Ваша машина не может работать с людьми?
- Что? Конечно же, она может работать и с людьми.
- Тогда почему бы не попробовать? Я не боюсь. Только подумайте, как
чудесно будет, если я опишу в книге... собственные впечатления. Тогда я
смогу ручаться собственным опытом, что машина Твишелла работает.
- Вы уже можете ручаться. Вы видели ее в работе.
- Да, - нехотя согласился я. - Но мне не поверят. Этот опыт с
монетами... я его видел и верю в него. Но кто-нибудь из моих читателей
сможет сказать, что вы - просто ловкий шарлатан и мистифицировали меня.
- Черт побери, сэр!
- Так могут сказать они. Их невозможно будет убедить, что я сам видел
все то, о чем написал. А вот если вы отправите меня на неделю назад и я
смогу описать свои ощущения...
- Садитесь и слушайте, - он уселся, но для меня стула не нашлось,
хотя он не обратил на это никакого внимания.
- Когда-то я уже экспериментировал с людьми. Именно поэтому я никогда
не пойду на это снова.
- Почему? Они погибли?
- Что? Не говорите чепухи, - он быстро глянул на меня и добавил, -
только в книге об этом не должно быть ни слова.
- Как скажете, сэр.
- Серия предварительных опытов показала, что живые существа переносят
темпоральные перемещения без малейшего вреда для организма. Я по секрету
рассказал об этом моему приятелю, молодому парню, который преподавал
рисование и все такое прочее в Архитектурном Колледже. Конечно, больше бы
подошел инженер или ученый, но я выбрал его: у него был живой ум. Этот
парень - его звали Леонард Винсент - решил рискнуть... причем всерьез. Он
потребовал, чтобы я переместил его не менее, чем на пятьсот лет. Я не
устоял перед этим искушением.
- И что было с ним потом?
- Откуда я знаю? Пятьсот лет! Я просто не доживу до тех лет.
- Так вы думаете, что его занесло в будущее?
- Или в прошлое. Он вполне мог оказаться в пятнадцатом веке. Или в
двадцать пятом. Шансы совершенно равные. Здесь неопределенность -
симметричные уравнения. Иногда я думаю... хотя, конечно, нет - ...просто
имена похожи...
Я не стал спрашивать, что он имел в виду, мне внезапно пришла в
голову та же мысль, и волосы у меня встали дыбом. Но у меня хватало своих
проблем, и я не стал развивать эту идею. Тем более, что в пятнадцатом веке
человек никак не мог попасть в Италию из Колорадо.
- ...И я решил прекратить опыты. Это уже не наука, когда не видишь
результатов эксперимента. Хорошо, если он попал в будущее, а если в
прошлое... это значило бы, что я своими руками отправил друга на расправу
дикарям. Или на съедение диким зверям.
Я подумал, что с тем же успехом он мог стать Великим Белым Богом
[автор, вероятно, в первом случае намекает на Леонардо да Винчи, а во
втором - на Кетцалькоатля (Великий Белый Бог) - одно из божеств древних
майя], но придержал эту мысль при себе.
- Но меня-то не нужно посылать так далеко.
- Если вы не возражаете, сэр, не будем больше об этом.
- Как хотите, профессор, - сказал я, не собираясь сдаваться. -
Позвольте подбросить вам идею.
- Валяйте.
- Мы можем повторить опыт, точнее, устроить генеральную репетицию.
- Что вы имеете в виду?
- Нужно подготовить аппаратуру к перемещению живого существа - я, так
и быть, отказываюсь от этой чести. Мы все сделаем так, как будто вы
собрались переместить меня, вплоть до момента нажатия кнопки. Тогда я
смогу описать опыт... в меру своих сил, конечно.
Он поворчал немного, но было видно, что ему не терпится показать свою
игрушку во всей красе. Он взвесил меня, потом подобрал несколько железных
чушек по моему весу - сто пятьдесят футов.
- На этих же весах я взвешивал бедного Винсента.
Мы перенесли чушки на площадку.
- И какое же время мы выберем? Назначайте.
- Вы говорили, что аппаратура у вас точная?
- Да, говорил. А вы что, сомневаетесь в этом?
- Нет, нет! Ну, давайте, прикинем: сегодня двадцать четвертое мая...
что, если будет тридцать один год, три недели, один день, семь часов,
тринадцать минут и двадцать пять секунд?
- Что за чушь, сэр! Когда я говорю "точность", я имею в виду
стотысячные доли, а со стомиллионными мне некогда было возиться.
- Ясно. Но вы понимаете, что для меня важны подробности, а я так мало
понимаю, так мало разбираюсь во всем этом. Не трудно будет настроиться на
тридцать один год и три недели?
- Не трудно. Максимальное значение ошибки составит не более двух
часов, - он поколдовал над приборами. - Можете забираться на платформу.
- И это все?
- Да. Остается подключить энергию. Напряжение, которое я использовал
в опыте с монетами, здесь не годится. Но это не имеет значения, ведь мы не
будем ничего перемещать.
Я был разочарован и постарался состроить соответствующую мину.
- Так вы и не собирались доводить дело до конца? Вы просто делали все
теоретически?!
- Черт подери, сэр, вовсе нет!
- Но если вам не дают энергию...
- Найдется и энергия, если вам так хочется. Подождите.
Он отошел в угол, к телефону. Похоже, он висел здесь еще со времени
основания лаборатории. В 2001 году мне еще не встречался такой раритет.
Разговаривая с ночным диспетчером университетской подстанции, доктор
Твишелл не опускался до спора с представителем невежественной толпы. Он
был, как и подобает истинному гению, резок, краток и категоричен:
- ...а мне наплевать на то, что вы думаете! Перечитайте инструкцию. Я
имею право получить все, что мне захочется. Ну что, нашли параграф? Или вы
хотите, чтобы завтра утром я сам нашел его вам, но уже в присутствии
ректора? Что? Вы хоть читать-то умеете? Удивительные способности! А
писать? Тогда напишите: через восемь минут дать полное напряжение на
аппаратуру Торнтоновской Мемориальной Лаборатории ввиду экстренной
необходимости. Прочтите, что вы записали. - Он повесил трубку. - Ну, и
народец! Он подошел к пульту, повертел ручки и замер в ожидании. Даже со
своей платформы я видел, как прыгнули стрелки на приборах. На пульте
загорелся красный глазок.
- Есть энергия, - констатировал доктор Твишелл.
- И что дальше?
- Ничего.
- Так я и думал.
- Что вы хотите этим сказать?
- То, что сказал. Дальше - ничего.
- Боюсь, что не понял вас. Я думал, вы сообразите. Ничего не
произойдет, пока я не замкну пусковой контакт, и тогда вы переместитесь на
тридцать один год и три недели.
- А я вам говорю - ничего у вас не получится.
Он помрачнел.
- Мне кажется, сэр, вы слишком много себе позволяете.
- Называйте это как хотите. Я пришел сюда, доктор, чтобы узнать,
насколько правдивы слухи о вашем открытии. И узнал. Я видел пульт с
разноцветными кнопочками, такими же, как в дешевом фильме про
ученого-безумца. Еще я видел этот балаганный фокус с двумя монетами. Не
слишком убедительный - ведь вы сами выбрали монеты и сами сказали, как их
следует поместить на платформе - у ярмарочных магов это получается лучше.
Я слышал кучу горячих слов, но эти слова ничего не стоят. Все разговоры о
вашем великом открытии - это просто блеф. Кстати, в Управлении
Безопасности тоже так думают. Ваш отчет даже засекречивать толком не
стали, просто подшили в общую папку вместе с другими малозначительными
бумагами. Время от времени его достают и перечитывают смеха ради.
Бедный старикан. Мне показалось, что его вот-вот хватит
апоплексический удар. Задел-таки я его слабую струнку, сыграл-таки на его
тщеславии.
- Вылезайте оттуда, сэр. Подойдите сюда. Я вас сейчас проучу. Голыми
руками всю душу вытрясу!
Он разъярился и вполне мог избить меня, несмотря на разницу в
возрасте, весовой категории и состоянии здоровья.
- Я не боюсь вас, папаша, - ответил я. - И этой дурацкой кнопки тоже
не боюсь. Ну-ка, нажмите ее.
Он глянул на меня, глянул на кнопку, но не нажал.
Я заржал и сказал:
- Дохлый номер, как говорят мальчишки. Твиш, вы просто старый надутый
шарлатан, чучело гороховое. Правду говорил полковник Трэшботтом...
И тут - свершилось!!!
10
Когда он треснул по кнопке, я крикнул, пытаясь остановить его. Но
было поздно: меня уже несло куда-то. Я успел подумать, что не стоило
доводить дело до такого конца. Я лишился всего и чуть не довел до инфаркта
бедного старика, который не сделал мне ничего плохого. Я не знал, куда
меня несет. И что хуже всего, не знал, доберусь ли я туда.
И тут я прибыл. Падать было невысоко, фута четыре, но я не был готов
к этому и плюхнулся, как мешок.
- Откуда вы взялись, черт побери? - сказали надо мной.
Рядом стоял, руки в бока, лысый поджарый мужчина лет сорока. Взгляд у
него был проницательный, лицо - умное и приятное, если не считать того,
что он явно на меня сердился.
Я сел и обнаружил под собой гравий пополам с сосновыми иголками.
Рядом с мужчиной стояла красивая женщина, гораздо моложе его. Она
удивленно смотрела на меня, но ничего не говорила.
- Где я? - глупо спросил я.
Мне следовало бы спросить "Когда я?", но это прозвучало бы уж совсем
по-дурацки и, кроме того, не имело смысла. Стоило на них взглянуть, чтобы
сразу понять, что это не 1970 год.
Но это был и не 2001; в 2001 здесь стояла лаборатория. Итак, я попал
не туда.
Из одежды на них был только густой загар. Меньше, чем стиктайтовский
костюм. Но держались они непринужденно и ничуть не смущались своей наготы.
- Долго же до вас доходит. Я спросил, как вы здесь оказались? - он
огляделся. - Что-то на деревьях не видно вашего парашюта. Что вы здесь
делаете? Эта территория - частная собственность. Ваше вторжение незаконно.
И где вы разжились этой шутовской одеждой?
Я не усматривал ничего непристойного в моем костюме, особенно, по
сравнению с их "одеждой", но промолчал. Другие времена, другие обычаи. И я
с моим костюмом вполне мог нажить себе неприятностей.
Женщина взяла его за руку.
- Оставь его, Джон, - мягко проговорила она, - похоже, он болен.
Мужчина взглянул на нее, потом снова уставился на меня.
- Вы больны?
Я кое-как поднялся на ноги.
- Пожалуй, нет. Разве что несколько синяков. А какое сегодня число?
- Что?! С утра было третье мая, первое майское воскресенье. Верно,
Дженни?
- Да, дорогой.
- Послушайте, - настаивал я, - у меня была контузия, здорово треснули
по голове. Назовите, пожалуйста, дату. Полную, понимаете?
- Как так - полную?
Мне не следовало спрашивать об этом, нужно было раздобыть газету или
календарь, но я не мог ждать.
- Какой сейчас год?
- Ну ты даешь, братец! Конечно, 1970, - ответил он, пристально
разглядывая мою одежду.
Я чуть не упал от радости. Все-таки свершилось! Получилось, черт
побери! Мне снова повезло.
- Спасибо, - широко улыбнулся я. - Вы и представить себе не можете,
как я вам благодарен. - Он смотрел на меня, как на буйного, и я поспешил
добавить: - У меня бывают приступы амнезии. Однажды я потерял целых пять
лет.
- Да, вам не позавидуешь, - медленно произнес он. - Но сейчас вы
достаточно здоровы, чтобы ответить на мои вопросы?
- Не приставай к нему, милый, - вмешалась женщина. - Похоже, он
славный парень. А сюда забрел просто по ошибке.
- Посмотрим. Ну?
- Да, я здоров... уже целую минуту. Повторите, пожалуйста, вопрос.
- Ладно. Как вы сюда попали? И зачем так вырядились?
- Честно говоря, не знаю, как я здесь очутился. Я даже не знаю, где я
сейчас. Приступ накатил совершенно внезапно. А что до одежды... ну,
назовите это просто причудой. Вы ведь тоже... необычно одеты. Вернее, не
одеты вовсе.
Он глянул вниз, на самого себя, и усмехнулся.
- Я вам объясню... почему мы с женой так одеты... точнее, не одеты.
Хотя мы должны были бы не объяснять, а выставить вас отсюда. Вы же чужак,
это видно по вашей одежде. Эта земля принадлежит Денверскому Солнечному
Клубу.
Джон и Дженни Саттон оказались умными, дружелюбными и, что
называется, без лишних предрассудков людьми. Они были из тех людей, что
готовы и действующий вулкан пригласить на чашку чая. Джона явно не
устроили мои объяснения, и он все порывался продолжить дознание, но Дженни
сдерживала его. Я твердо держался своей версии насчет "внезапных приступов
амнезии" и, однако, "припомнил", что вчера вечером был в Денвере, в
Нью-Браун Пэлис.
Наконец, он сказал:
- Ну, ладно, все это занятно, даже немного волнует. Я спрошу, кто из
наших едет в Браули, а оттуда на автобусе можно добраться до Денвера, - он
снова осмотрел меня с ног до головы. - Но в клуб я вас пригласить не могу
- наши друзья не поймут меня.
Я тоже осмотрел себя. Странно, но я начал стесняться своей одежды и
того, что был одет.
- Джон... а может, мне просто снять все это?
Такая перспектива меня не шокировала. Хотя я никогда раньше не бывал
в лагере нудистов, у меня был кое-какой опыт, когда мы с Чаком загорали
нагишом в Санта-Барбара и Лагуна-Бич.
Он кивнул:
- Да, пожалуй, так будет лучше.
- Дорогой, - сказала Дженни, - он вполне сойдет за нашего гостя.
- Мм... верно. Ты, моя дражайшая и единственная, неси свои прелести в
клуб и постарайся всем раззвонить, что мы ожидаем гостя из... откуда вам
угодно быть, Дэнни?
- Из Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Я и в самом деле оттуда.
Я чуть не ляпнул "из Большого Лос-Анджелеса". Не дай бог сказать
теперь "тактил" вместо "кино".
- ...из Лос-Анджелеса. Этого, вкупе с "Дэнни" вполне достаточно. В
неофициальной обстановке мы не пользуемся фамилиями. Итак, милая, говори
об этом, как будто все решено загодя. А где-нибудь через часик жди нас у
ворот. Но сначала зайди сюда и принеси мой чемоданчик.
- А зачем, дорогой?
- Мы спрячем туда этот маскарадный костюм. Уж больно он бросается в
глаза... даже, если считать его причудой, как рекомендовал Дэнни.
Как только Дженни Саттон ушла, я забрался в кусты и разделся.
Прятался я не из стыдливости - вокруг талии я носил золото. По ценам 1970
года (шестьдесят долларов за унцию) моя проволока стоила двадцать тысяч.
То есть, уже не совсем проволока: я сплел из нее ремень. Поначалу я долго
возился, сматывая ее, чтобы помыться, теперь же достаточно было
расстегнуть застежку.
Я завернул золото в одежду и прикинулся, будто она ничего не весит.
Джон Саттон глядел на мой узелок, но ничего не говорил. Он угостил меня
сигаретой - их он носил за ремешком на лодыжке. Не думал я, что снова
увижу сигареты, которые нужно прикуривать.
По привычке я помахал ею, но она не зажглась. Джон дал мне огня.
- Ну, а теперь, - сказал он, - пока мы одни, вы ничего не хотите
добавить? Поскольку мы с Дженни вводим вас в свой клуб, я должен быть
совершенно уверен, что не будет никаких неприятностей.
Я затянулся. В горле у меня запершило.
- Ничего такого не будет, Джон. Гарантирую.
- Ммм... а как же ваши "приступы амнезии"?
Я задумался. Положение было дурацкое. Он имел право знать все. Но
скажи я правду, он, конечно, не поверит, зато хоть у меня будет совесть
чиста. Хуже, если он поверит - дело может получить огласку, а мне это было
ни к чему. Добро бы я был настоящим, честным, легальным путешественником
во времени, да еще прибывшим сюда с научными целями. Тогда гласность мне
была бы только на руку: я бы встретился с учеными, явил бы им
неопровержимые доказательства...
Но я был частным лицом, причем довольно подозрительным. И явился я
сюда по частному делу, которому лишняя огласка только повредит. Я просто
искал Дверь в Лето, стараясь сделать это незаметно.
- Джон, вы не поверите мне.
- Ммм... возможно. Послушайте, я видел, как с ясного неба упал
человек... и при этом не разбился. Он был странно одет, не знал, куда он
попал, и какой сегодня день. Я, конечно, читал Чарльза Форта, но воочию
ничего такого увидеть не надеялся. Но если уж видел, то наскоро
придуманными отговорками меня не проведешь. Ну?
- Джон, вы говорите, как... ну... судя по вашей манере строить фразы,
вы, наверное, были юристом.
- Я и сейчас юрист, а что?
- Могу я рассчитывать на сохранение профессиональной тайны с вашей
стороны?
- Ммм... вы хотите стать моим клиентом?
- Если вы так ставите вопрос, то да. Пожалуй, мне понадобятся ваши
советы.
- Валяйте. Я сохраню все в тайне.
- Чудесно. Я - из будущего. Путешествую во времени.
Несколько минут он молчал. Мы лежали, растянувшись на солнышке, и
загорали. Я поеживался: май в штате Колорадо солнечный, но прохладный. Но
Джон Саттон, похоже, привык к этому и спокойно грыз сосновую иголку.
- Вы правы, - ответил он наконец. - Я не верю этому. Давайте лучше
сойдемся на приступах амнезии.
- Я же говорил, что вы не поверите.
- Скажем так: я не хочу верить в это, - подчеркнул он. - Я не хочу
верить в духов, равно, как и в перерождения, или фокусы с
экстрасенсорикой. Мне нравятся простые, доступные моему пониманию вещи. И
всем прочим тоже. Итак, вот вам мой первый совет: пусть это останется
между нами. Об этом не стоить трезвонить.
- Это мне подходит.
Он перевернулся.
- Мне кажется, ваш костюм стоит сжечь. Я найду вам какую-нибудь
одежду. Она горит?
- Скорее плавится.
- И ботинки тоже стоит сжечь. У нас разрешается носить обувь, но эта
не подойдет. Кто-нибудь обязательно спросит, где вы купили такие. Давайте
их сюда.
- Извольте.
- Вот и хорошо, - и прежде, чем я успел его остановить, он взял мой
узел. - Что за чертовщина?!
Отнимать было уже поздно. Я позволил ему развязать узел.
- Дэнни, - сказал он странным голосом, - эта штука в самом деле то,
чем она кажется?
- А чем она кажется?
- Золотом.
- Да, это золото.
- И где вы его взяли?
- Купил.
Он тронул мой пояс, любуясь мертвым блеском металла, потом взвесил
его на руке.
- С ума сойти! Дэнни... слушайте меня внимательно. Сейчас я задам
вопрос, и очень многое будет зависеть от того, как вы на него ответите.
Мне не нужны клиенты, которые лгут. С такими я не связываюсь. И уж совсем
не хочу быть соучастником уголовного преступления. Это золото попало к вам
законным путем?
- Да.
- Вам известен закон 1968 года о золотом запасе?
- Известен. Я добыл это золото вполне законно и собираюсь продать его
казне.
- У вас есть патент ювелира?
- Нет. Джон, я сказал вам сущую правду. Хотите - верьте, хотите -
нет. Я купил его, а это легально, как дыхание. Теперь я хочу как можно
скорее превратить его в доллары. Я знаю, что хранить его не совсем
законно. Что со мной сделают, если я приду в Монетную Палату Денвера,
брякну его на прилавок и попрошу взвесить?
- Ничего особенного... если поверят в вашу "амнезию". Но до этого вам
изрядно попортят кровь. Мне кажется, вам лучше схитрить.
- Закопать его?
- Ну, не так радикально. Скажем так: вы нашли его в горах. Где еще в
наше время можно найти золото?
- Ладно... вам ведь виднее. Я не против маленькой невинной лжи.
- Причем тут ложь? Когда вы впервые увидели это золото? Какого числа
вы вступили во владение им?
Я попытался припомнить. Это было в тот день, когда я приехал в Денвер
из Юмы, где-то в мае 2001 года. Примерно, две недели назад...
- Быть посему, Джон. Итак, впервые я увидел это золото... сегодня,
третьего мая 1970 года.
- В горах, - уточнил он.
Саттоны остались в клубе до утра понедельника, и я вместе с ними. Все
прочие клубмены были вполне дружелюбны, и им было у в высшей степени
наплевать на мои обстоятельства. Позднее я узнал, что именно это и
считалось хорошим тоном в клубах такого рода. Мне подумалось, что таких
разумных и вежливых людей не часто встретишь.
У Джона и Дженни в клубе была собственная комната, меня же поместили
в общей спальне, где я изрядно промерз. Наутро Джон выдал мне рубашку и
джинсы. Золото мы снова завернули в мой костюм и положили в багажник
машины - Саттоны держали "ягуар-Император", из чего следовало, что Джон -
не какой-нибудь затертый адвокатик. Впрочем, я и без того знал это.
Ночь я провел у них, и уже во вторник у меня были кое-какие деньги.
Золота своего я больше не видел, но через пару недель Джон вручил мне
пачку чеков. Это был денежный эквивалент моего сокровища, за вычетом
обычного налога на сделки с золотом. Я узнал, что он не стал связываться с
Монетной Палатой - вместе с чеками я получил расписки от покупателей. Себе
за хлопоты он не взял ни цента. В детали этих сделок я не вникал, да и
Джон помалкивал.
Итак, у меня снова были деньги, и я занялся делами. Уже во вторник,
пятого мая, я не без помощи Дженни арендовал маленькую мансарду в старом
коммерческом квартале. Я обзавелся чертежным столом, стулом, раскладушкой
и кое-какой мелочью. Конечно, там было электричество, газ, водопровод и
туалет. Большего я и не хотел. К тому же приходилось экономить каждый дайм
[монета в десять центов].
Проектировать с циркулем и линейкой было скучно и непроизводительно.
У меня не было ни одной свободной минуты, и поэтому, прежде чем взяться за
воссоздание "Фрэнка", я занялся "Чертежником Дэном". Только теперь "Умница
Фрэнк" становился "Питом Протеем", универсальным автоматом, и мог делать
все, что делает человек. Я знал, что "Пит Протей" недолго останется
универсалом. Его потомки будут узко специализированы, но мне важно было
запатентовать все, что возможно.
Для патентной заявки не требовалась рабочая модель, хватило бы
чертежей и описаний. Модель нужна была мне самому, при этом она должна
была отлично знать свое дело, чтобы ее не стыдно было показать кому
угодно. Она должна была продавать саму себя, наглядно демонстрируя всем и
каждому свою полезность и выгодность. Автоматы должны были быть не только
работоспособны, но и оправданы экономически, ведь патентные бюро завалены
изобретениями, которые хоть и работают, но в коммерческом отношении являют
собой сущий "пшик".
Работы шли и быстро, и медленно: быстро потому, что я точно знал свою
цель, медленно - оттого, что не было приличной мастерской и помощников.
Скрепя сердцем, я раскошелился, взял напрокат кое-какое оборудование, и
дела пошли лучше. Я работал дни напролет, семь дней в неделю, питался
кое-как и лишь раз в месяц позволял себе провести уик-энд с Джоном и
Дженни в их клубе близ Боулдера. В первых числах сентября два робота были
готовы. На фабрике я заказал для них корпуса с добротной отделкой и
хромированным покрытием движущихся внешних частей - единственная работа,
которую я сделал не сам. Стоило это недешево, но я нутром чувствовал, что
без этого не обойтись. Мне снова здорово помог каталог стандартных
деталей. Конечно, все они стоили денег, но тут уж деваться было некуда. А
вот тратиться на украшение было жалко.
Я был так занят, что забыл об осторожности. Однажды я вышел купить
сервомотор и напоролся на знакомого из Калифорнии. Он окликнул меня, и я
сдуру отозвался.
- Эгей! Дэн! Дэнни Дэвис! Ты откуда здесь взялся? Я-то думал, что ты
сейчас в Мохауве!
Мы поздоровались за руку.
- Просто деловая поездка. Вернусь через пару дней.
- А я возвращаюсь нынче вечером, позвоню Майлзу и расскажу, что видел
тебя.
Я увял.
- Ради бога, не надо.
- Почему? Вы же с Майлзом друзья - не разлей вода.
- Ну, видишь ли, Март, Майлз не знает, что я здесь. По идее, я должен
был быть в Альбукерке по делам компании. А здесь у меня сугубо личное
дело. Понимаешь? Никакого отношения к фирме оно не имеет. И мне не
хотелось бы обсуждать это дело с Майлзом.
Он понимающе кивнул.
- Здесь замешана женщина?
- Хмм... да.
- Замужняя?
- Считай, что так.
Он подмигнул и ткнул меня пальцем в ребра.
- Понял. Майлз ведь известный святоша. О'кей, я тебя покрою, а ты
когда-нибудь выручишь меня. Она хоть хорошенькая?
"Покрыть бы тебя дерновым одеялом, чертов проныра", - подумал я про
себя.
Март был второразрядным коммивояжером и большую часть рабочего
времени обхаживал официанток вместо того, чтобы вербовать покупателей.
Впрочем, дело неплохо шло и без него.
Я угостил его стаканчиком и баснями о "замужней бабе", он поведал мне
о своих подвигах, наверняка вымышленных, и мы распрощались.
А однажды мне подвернулся случай угостить доктора Твишелла, правда,
ничего из этого не вышло.
Случайно я уселся неподалеку от его столика в аптеке на Чайна-стрит и
увидел его в зеркале. Первым моим побуждением было заползти под стойку и
подольше оттуда не высовываться.
Потом я сообразил, что из всех живущих в 1970 году он для меня
наиболее безопасен. Бояться было нечего, ведь между нами еще ничего не
произошло... в смысле "ничего не произойдет". Не стоит и пытаться выразить
это - когда складывалась английская грамматика (да и русская тоже), о
путешествиях во времени и слыхом не слыхали. Придется, видно, вводить в
английский язык новые категории, вроде как во французском или в
классической латыни.
Как бы то ни было, Твишеллу было не за что дуться на меня. Я мог
смотреть ему в глаза с чистой совестью.
Сперва я подумал, что обознался. Но нет, у Твишелла было лицо не чета
моему: четкое, самоуверенное, высокомерное и довольно красивое. Он чем-то
напоминал Зевса. Я вспомнил, во что превратится это лицо и содрогнулся,
вспомнив, как я обошелся со стариком. Я удивился - как я посмел.
Твишелл перехватил в зеркале мой взгляд и обернулся ко мне.
- В чем дело?
- Ммм... вы ведь доктор Твишелл? Из Университета?
- Да, из Денверского Университета. Я с вами где-то встречался?
Я чуть не сел в лужу, забыв, что в этом году он уже преподавал в
городском университете. Трудно было вспомнить по двум направлениям сразу.
- Нет, доктор, но я слышал ваши лекции. Можете считать меня своим
поклонником.
Он изобразил что-то вроде улыбки. В этом возрасте человек еще не
нуждается в лести. Достаточно того, что он сам знает свои возможности.
- Вы уверены, что не спутали меня с кинозвездой?
- О нет! Вы - доктор Хьюберт Твишелл... великий физик.
Он дернул щекой.
- Скажем, просто физик. А еще точнее - стараюсь им стать.
Мы поболтали кое о чем, и когда он расправился со своим бутербродом,
я попытался поставить ему стаканчик. Я попросил оказать мне честь угостить
его. Он помотал головой.
- Крепкое я пью только после захода солнца. Во всяком случае,
спасибо. Приятно было посидеть и поговорить с вами. Будете проходить мимо
Университета - загляните ко мне в лабораторию.
Я ответил, что не премину этого сделать.
Не так уж много я напортачил в 1970 году (не то, что в прошлый раз):
я уже знал, что к чему. Помогло мне и то, что большинство моих знакомых
жили в Калифорнии. На будущее я решил, что буду делать, если встречу
знакомую физиономию - отделаюсь холодным кивком и побыстрее смоюсь от
греха подальше.
Гораздо больше досаждали мелочи. К примеру, я так и не мог отвыкнуть
от стиктайтовского шва и снова привыкнуть к "молнии". Только через полгода
я начал понимать все это как само собой разумеющееся. И бритье - я снова
должен был бриться! Однажды я простыл - совершенно забыл, что одежда может
промокнуть под дождем. Воистину, ужасны призраки прошлого! Хотел бы я
видеть в своей шкуре всех этих тонких эстетов, что щерятся на прогресс и
лепечут о неповторимых прелестях минувших времен. Нет ничего хорошего в
том, что пища остывает, что рубашки надо стирать, что зеркало в ванной
запотевает в самое неподходящее время, что из носа течет, что под ногами
грязь и в легких тоже. Короче говоря, я знавал лучшие времена, и 1970 год
ознаменовался для меня чередой мелких неприятностей.
Потом я привык ко всему этому, как собака - к своим блохам. В 1970
году Денвер еще оставался старомодным самобытным городком. Я почти полюбил
его. Не было и намека на Великую Стройку, на все, что я видел (или увижу),
приехав туда из Юмы. По улицам бегали автобусы, и все такое прочее.
Население еще не перевалило за два миллиона и отыскать Колфакс-Авеню
ничего не стоило.
Денвер в роли столицы штата был похож на мальчика, впервые надевшего
вечерний костюм. Он все еще тяготел к сапогам с высокими каблуками, но
влияние Дикого Запада понемногу сходило на нет, и вскоре этому городу
предстояло вырасти в безликий метрополис с посольствами, шпионами и
шикарными ресторанами. А пока его застраивали на скорую руку: надо же было
где-то разместить бюрократов, парламентских лоббистов, посредников,
секретарей-машинисток и блюдолизов. Здания возводили так быстро, что едва
успевали сгонять коров с пастбищ, ставших стройплощадками. И все-таки,
Денвер лишь на несколько миль приблизился к Аурор на востоке, к Гендерсону
на севере и к Литтлтоку на юге. Между ними и Военно-воздушной Академией
все еще были поля. Правда, на западе он забрался в горы, и федеральные
учреждения стояли вплотную к голым скалам.
Мою нежность к Денверу не смог поколебать даже федеральный бум,
настолько я был рад вернуться в свое собственное время.
Но проклятые мелочи не оставляли меня в покое. Поступив в штат
"Горничные Инкорпорейтед", я вылечил себе зубы и думать о них забыл. Но в
1970 году не было антикариесных таблеток, в зубе появилось дупло, и он
начал донимать меня все сильнее. Я пошел к дантисту и совершенно забыл,
что он увидит меня во рту. Он моргал, совал свое зеркальце то туда, то
сюда и, наконец, сказал:
- Иосафат Великий! У кого вы лечили свои зубы?
- О-о-н-а?
Он вынул зеркальце из моего рта.
- Кто это сделал? И как?
- Что? Это вы про зубы? Мне их чинили в одной экспериментальной
клинике... в Индии.
- Как им это удалось?
- Откуда я знаю?
- Ммм... подождите минутку. Я должен сделать несколько снимков, - и
он начал возиться с рентгеновским аппаратом.
- Нет-нет, - запротестовал я, - просто вычистите эту дыру, закупорьте
ее и отпустите меня.
- Но...
- Мне очень жаль, доктор, но сейчас я очень тороплюсь.
Он сделал, как я просил, хотя время от времени прерывался, снова и
снова осматривая меня и мои зубы. Я заплатил наличными и исчез, не оставив
следа. Уверен, что у него появились кое-какие идеи. Пусть, ничего
страшного. Люди должны сами доходить до всего, а не получать готовенькое.
Поэтому я и не позволил сделать рентген.
Потея по шестнадцать часов в сутки над "Чертежником Дэном" и "Питом
Протеем", я умудрялся левой задней делать еще кое-что. Анонимно, через
адвокатскую контору Джона, я снесся с солидным сыскным агентством и
заказал данные о прошлом Беллы. Я сообщил им адрес, личный номер и марку
машины (на случай, если понадобятся отпечатки протекторов) и намекнул, что
она, возможно, не раз была замужем, и что полиция, может быть, завела на
нее дело. В целях экономии я старался максимально сузить для них круг
поисков.
Если бы поиск занял дней десять, я бы распростился со всеми своими
денежками. Но агентство работало быстро, и через пару дней на адрес
конторы Джона пришел толстый пакет.
Белла оказалась деловой девушкой. Она была на шесть лет старше, чем
сказала мне, и до восемнадцати лет успела дважды побывать замужем. Один из
этих браков был незаконным - у парня уже имелась семья. Было неясно,
удосужилась ли она развестись с ним. С восемнадцати лет она была замужем
четырежды, хотя одно замужество внушало сомнения. Не так уж сложно
сделаться "солдатской вдовой", тем более, что "муж" погиб и протестовать
не может. Однажды она была разведена (официально), и один из ее мужей умер
своей смертью. Оставался, по крайней мере, один, с которым она продолжала
"состоять в браке".
Ее полицейское досье было толстым и интересным, хотя в уголовном
преступлении ее изобличили лишь однажды, в Небраске, но освободили под
залог. Это установили по отпечаткам пальцев, потому что она, выйдя на
свободу, сменила имя и получила новый личный номер. Агентство спрашивало,
нужно ли уведомить власти штата Небраска.
Я ответил им, что не нужно: дело было девять лет назад, срок давности
уже истек. Я надивиться не мог: каким же я был болваном! Воистину,
рефлекторные реакции никого не доводят до добра.
К октябрю я понял, что безнадежно отстал от своего графика. Я еще не
закончил описание, а без него чертежи стоили немного. К заявке я вовсе не
притрагивался. С коммерсантами я еще не связывался - мне нечего было им
показать - и это было хуже всего. Мне просто не хватало времени на все.
Пожалуй, следовало бы мне попросить доктора Твишелла переместить меня не
на тридцать один, а на тридцать два года, да еще недельки три
зарезервировать для отдыха. Похоже, что я тогда здорово переоценил свои
возможности.
Саттонам я своих игрушек не показывал. Не то, чтобы я чего-то
побаивался, просто не хотел разговоров и бесполезных советов, пока не
закончу работу. В последнюю октябрьскую субботу я собирался к ним в клуб и
поэтому работал до последней ночи, нагоняя график. Будильник задребезжал
слишком рано - я сам его так поставил, чтобы успеть побриться. Бритва,
будильник! Слава богу, что 2001 году нет таких садистских предметов.
Побрившись, я собрался с духом и пошел в угловую аптеку позвонить и
объявить своим друзьям, что не смогу с ними поехать.
К телефону подошла Дженни.
- Дэнни, ты слишком много работаешь. Уик-энд на природе пойдет тебе
только на пользу.
- Ничего не поделаешь, Дженни. Я должен работать. Простите меня.
Джон взял вторую трубку.
- Что за вздор ты несешь, Дэн?
- Мне нужно работать, Джон. Времени не хватает. Передавай всем в
клубе привет.
Я поднялся к себе, сжег пару гренок, завулканизировал несколько яиц и
сел за чертежи.
Часом позже ко мне постучались Саттоны.
Отдыхать мы так и не поехали. Зато я показал им обе машины.
"Чертежник Дэн" не особенно впечатлил Дженни (оно и понятно, если женщина
не инженер), но от "Пита Протея" ее было не оторвать. Дома у нее была
пятая модель "Горничной", и она живо поняла, что "Пит" может гораздо
больше.
А вот Джон сразу оценил "Чертежника Дэна". Перебирая клавиши
(кое-какая практика у меня была), я ловко изобразил свою подпись,
неотличимую от настоящей. Он поднял бровь.
- Слушай, парень, так ты всех чертежников оставишь без работы.
- Не оставлю. Нашей стране не хватает инженеров, вот эта штука и
восполнит их дефицит. Лет тридцать спустя такая машина будет у каждого
инженера и архитектора. Без нее они просто загнутся, как современный
механик без электрических инструментов.
- Ты говоришь обо всем этом так, как будто знаешь наверняка.
- Так оно и есть.
Он осмотрел "Пита Протея" - я приказал тому навести порядок на моем
рабочем столе - потом вернулся к "Чертежнику Дэну".
- Знаешь, Дэнни... иногда мне кажется, что ты тогда сказал правду...
помнишь, когда мы встретились впервые.
Я пожал плечами.
- Назови это предвидением... но я точно знаю. Уверен, что так и
будет. Разве важно - откуда?
- Пожалуй, нет. И что ты хочешь делать с этими штуками?
Я нахмурился.
- В том-то и вся загвоздка, Джон. Я - хороший инженер, вполне
приличный механик, но делец из меня никакой. Это доказано. Ты разбираешься
в патентных законах?
- Нет, я уже говорил тебе. Для этого нужен узкий специалист.
- Найди мне кого-нибудь почестнее. И чтобы его не нужно было
подгонять. Мне нужен патентный адвокат. Я собираюсь основать фирму и
управлять ею, но с финансами связываться не хочу. И у меня совсем нет
времени.
- Почему?
- Я собираюсь вернуться туда, откуда явился.
Он уселся и долго молчал.
- Сколько у тебя времени? - спросил он наконец.
- Гм... недель девять, если считать со следующего вторника.
Он снова взглянул на машины.
- Я бы на...
