В.Нюхтилин. Мелхиседек
страница №30
...значения, сколько и то,с какого конца следует начинать есть яйцо, с одной стороны привел к таким
крайним формам демонстрации барской власти, что даже обычного участкового в
столице Абхазии назначали из столицы Грузии (Абхазия входила на правах
автономии в Грузию), а абхазам приходилось стоять против танков и внутренних
войск еще при советской власти только за то, чтобы на пачках абхазских
сигарет появилась надпись на абхазском языке. Грузинам явно хотелось иметь
их на положении негров где-нибудь в Алабаме. А с противоположной грузинам
стороны демонстрация первенства заселения выразилась в непримиримой
ненависти вообще ко всему грузинскому, к полному отсутствию каких-либо
внутренних движений для сближения культур и в готовности умереть, в конце
концов, но доказать, что на этой земле может быть только один полноправный
хозяин - абхазский народ. В итоге восемьдесят тысяч абхазов после распада
СССР с невероятным усилием в невероятно разрушительной войне изгнали из
Колхиды боле двухсот тысяч грузин, и создался еще один политический тупик, в
основе которого лежит недостойный даже упоминания среди народов принцип
первенства заселения. Такой же тупик образовался из-за не нужных по сути до
зарезу ни Японии, ни России, Курил, где все смешалось, но ясно только одно -
с обоих сторон не ясно другому то, что первым был не он. Израиль пытается
изгнать палестинцев с их земли на основании того, что когда-то она входила в
зону древнееврейского царства, а палестинцы напоминают им о том, что само
слово "Палестина" произошло от их древнего самоназвания "филистимляне". То
есть мы жили здесь до любого древнееврейского царства, так что - подвиньтесь
сами. Остается только уповать на то, что какой-нибудь природный катаклизм не
разморозит где-нибудь сразу несколько десятков неандертальцев, которые могут
догадаться предъявить свои права сразу на всю Землю. По первенству
заселения. Единственное, что остается среди народов вне спора, и что
позволяет им говорить, что везде есть хорошие люди, и везде есть плохие
люди, так это - единообразное понимание того, что такое "хорошие" и что
такое "плохие".
Откуда вообще во всем этом инстинктивность кровных уз родства сменилось
патриотизмом, в котором личное благо и благо государства стали
неразделимыми? Если выгода одного государства может смениться для человека
выгодой другого государства, то разве в целесообразности исторической выгоды
должны мы искать истоки любви к Отчизне? В таком случае мы должны все
полюбить Соединенные Штаты или Швецию, где живется выгоднее, чем где-либо.
Откуда вообще берется эта собирательная нравственность верности Родине?
Понятно было бы, если бы она сменила собой любовь к родне, но она ее не
только не сменяет, но и ничего оттуда не забирает. Человек так же любит свою
родню, а через любовь к Родине любит и все остальные семьи своего
государства, и у него появляется теплое понятие "наши" уже обо всем народе,
а не только о своих сродственниках. Какая историческая необходимость могла
породить собой такую жизненную нагрузку? Разве не проще было бы жить вообще
без этого? Что человеку до необъятного и непонятного по деталям государства
и до всех остальных "наших", которых он вообще не знает, а если и знает, то,
только ругаясь в метро, или толкаясь на лестничной очереди в столовой
летнего курорта? За что человек любит свое государство и его ущербы с
внешней стороны переживает, как личные оскорбления? Ведь государство ему -
не мать, не жена, не сестра и даже не друг детства. Он может принимать его
полезность и по достоинству ценить его преимущества, но откуда любовь, как
мера гражданской нравственности? Очень полезна и имеет многие преимущества,
например, некоторая работа. Но одну и ту же работу могут одни любить, а
другие не любить - никто не скажет, что подл или дурен тот человек, который
не любит свою работу. А любовь к Стране опять действует в качестве
обязательного элемента нравственности в человеке, без которого он презираем
как предатель. Придти такая общая для всех программа может только от Бога,
поскольку сам смысл такой любви никак не проистекает из ее необходимости по
историческим предпосылкам или историческим преимуществам для человека, ведь,
почему бы и не поменять страну, как работу? А потому.
Впрочем, гораздо проще эту мысль выразить на другом примере, более
волнующем душу. Когда человек отказывается от земных радостей и, борясь со
своей плотью, ставит перед собой идею безбрачия, то мы это называем
аскетизмом. То есть отказом от удовольствия через борьбу с ним своими
добровольными запретами в душе. Это (почему-то) приравнивается к
нравственному подвигу и считается, что на такое идет только тот человек,
душа которого попала под непосредственный взор самого Бога, потому что
земные целесообразности не могут порождать желания аскезы. Только
мистически-божественные повеления духу могут быть его источником. Пусть так.
Скорее всего, это действительно так. Но разве брак - это не форма аскезы?
Разве есть хоть какие-то выгоды для плоти в том, что по незыблемому закону
морали в браке должна сохраняться верность? Если бы мораль не препятствовала
непринужденному половому соединению любых людей, понравившихся друг другу,
то разве от этого меньше в мире стало бы радости и счастливого огня для
людей? Откуда, если брать природу человека, могла из нее породиться такая
установка на добровольный отказ от получения единственно настоящего
удовольствия, возможность которого Бог нам показал, но не дал? Какими такими
усилиями своей души или генов человек мог решить для себя, что пусть будут
не спеты сотни этих пленительных дуэтов, пусть будут не слиты сотни этих душ
в одном взрывном порыве, пусть мелькнут и исчезнут навсегда в мимолетных
встречах жизни люди, сока тела которых никогда не познать, пусть взметнутся
и сразу же угаснут искры в глазах, говорящих друг другу "я тебя хочу", из-за
того только, что сказать такое не глазами - нельзя? Неужели сам человек
решил, что так для него будет лучше? Неужели в этом есть хоть какой-то смысл
для истории, экономики, политики, размножения, выживания или для
безопасности, который мог бы пересилить собой это подавляемое всеми, но не
оставляющее никогда влечение к новому партнеру? И разве не противодействует
это тому, что заставляют делать гены? Что породило эту добровольную
повсеместную жертву, которую бездонно пожирает время и старость? Кому бы это
мешало, если бы это было столь же нравственным, как подать руку или сделать
комплимент? Откуда этот закон, переступая который в открытую, люди в итоге
саморазрушаются? Такой закон человеку мог установить только Он, ибо только
Его закон может довлеть над нашей природой, и только Ему ведомо - в чем
смысл этого ограничения.
На одном этом примере уже видно, что нравственность не может быть
предметом личных потребностей, а скорее, наоборот, она есть ответ на некий
сверхличный человеку заказ, осуществленный через общественное, то есть
историческое, содержание постоянно усложняемой формы. Условия
нравственности, таким образом, формируются извне мира, а не изнутри
человека. Вряд ли в настоящее время стало больше праведных людей, чем их
было во все другие времена, но уровень нравственности невероятно усилился и,
конечно же, не за счет увеличения доли более благоразумного по характеру
населения человечества. За счет чего это произошло? Праведность, как
соответствие нормам морали, среди людей в процентном отношении осталась той
же. Но сами нормы соответствия этой праведности повысились. Почему? Личные
устремления, потребности, инстинкты, соображения выгоды, удобства и т.д. не
могут заставлять человека улучшать свою нравственность, а даже более
заставляют его за нее бороться именно в ущерб вышеперечисленным целям. Таким
образом, не внутренняя работа над собой, а наличие незыблемых нравственных
принципов, появляющихся ниоткуда по некоему поступательному плану
нарастания, заставляют человека совершенствовать свое соответствие Добру,
ибо по своей силе данная программа не позволяет человеку ее духовно
оспаривать, а воспринимается как гипнотический приказ. А вот после получения
такого приказа человечество уже через внутреннюю работу над собой исполняет
его через подстройку своих привычных норм морали к постоянно усложняющимся
рубежам соответствия.
Более того, говоря об истории, (а не надо забывать, что мы по-прежнему
остаемся в рамках темы "История", в которой ищем тот исторический субъект,
через который нам ставится задача), мы должны будем, в конце концов,
признать, что только наличие общих понятий нравственности лежит в основе
общей истории человечества. Народы, не способные договориться друг с другом
вообще ни о чем, если бы не имели каждый в себе этого неписаного пакта общих
принципов морали, который неукоснительно соблюдается всеми, вообще не нашли
бы точек соприкосновения друг с другом. Все были бы чужими, потому что общая
нравственность - это единственный принимаемый всеми радостно и ожидательно
знак родства! Нравственность, понимаемая всеми одинаково, дает единственную
возможность вообще для какой-либо истории. Если к нам прилетят инопланетяне,
полностью соответствующие нам биологически, но совсем с другими понятиями о
морали, то у нас с ними доброго контакта не произойдет, а если и произойдет,
то только в виде взаимного уничтожения. А если прилетят инопланетяне,
которые будут иметь по восемь ног и по шестнадцать глаз, но они полностью
будут разделять с нами те же самые понятия хорошего и плохого, то они станут
нашими братьями. Возникнет новая форма межпланетно-межнациональных
отношений. Возникнет общая история. А с теми, кто на вид абсолютно такой же,
как мы, договориться мы не сможем вообще ни о чем, если они, например, будут
из какой-то своей неполноценной расы развивать мясную породу, которую в
возрасте около 18 лет отправляют на убой и переработку, или считают, что
убийство чужого ребенка - это вполне естественный и разумный способ
воздействия на конкурента для решения конфликтов в свою пользу.
Не существуй на земле такого обязательного, приходящего со стороны в
сознание всех людей из всех народов, понятия того, что можно, а чего нельзя,
Земля не просто превратилась бы в существующие обособленно клубы и салоны по
национально-государственному признаку, Земля превратилась бы в жуткое поле
постоянных битв, тревожных встреч и ожидания нападения. Потому что, как рысь
с леопардом не могут дружить, а пантера с ягуаром обходят друг друга
стороной, несмотря на то, что все они из одной семьи, так и люди не имели бы
обязательной уверенности в ненападении на себя, и не имели бы сдерживающих
центров души, не позволяющих нападать на другого. Люди были бы зверьми
относительно чужих себе людей. Непонимание чужого языка не мешает людям
стремиться к взаимодействию и совместному сосуществованию, а несовпадение
категоричных установок на понятия Добра, превратило бы людей в совершенно
разные виды живых существ по расовому и национальному внешнему признаку,
(как это происходит, например, с семейством кошачьих), даже если бы люди
имели один язык на всех. То есть, нравственность - это и есть история в
каком-то смысле, поскольку делает своим наличием многообразное - единым и
общечеловеческим.
История, как мы видим, все более и более становится общечеловеческой
при абсолютно разном национальном содержании каждого народа не просто сама
собой по внутриисторическим причинам. Разделенные на физическом уровне по
своим национальным каморкам люди, в свою очередь совершенно едины на своем
духовном плане тоже не сами из себя. Именно Добро, этот духовный каркас
истории, без которого она рассыпалась бы в своем материальном оформлении,
входит в историю и в человека не откуда-либо, а от Бога. Естественно, что
этот, оформляющий все в себя каркас, постоянно усложняется в своей
конструкции по какому-то осознанному Плану, в котором мы можем рассмотреть
постоянное поступление порциями Добра в историю, и постоянное его властное
укрепление в системе принятых координат человеческой нравственности. Если
отдать дань моде, то можно выспренно сказать, что происходит постоянное
"квантование Добра" в систему обеспечения исторических процессов. Это не
всем будет понятно, но об этом скажут все, что это понятно, потому что
сегодня через кванты (как в свое время через электричество) стремятся
объяснить все. В данном случае с нашей стороны это даже не улыбка авгура, а
уже его игривое перемигивание. Вот так вот.
В общем, именно в этом (в постоянном поступлении Добра непрерывными
порциями) и состоит содержание истории, которая при постановке одних и тех
же неизменных задач человеку, все время меняет и усложняет заданные условия
нравственности для их решения. А через историческую необходимость решения
данных задач человек попадает в обязательную ситуацию постоянной работы над
собой. Уклониться от нравственной борьбы он не может. Потому что перед ним
встает конкретная историческая необходимость жизни, которую надо сегодня же
решать, и за которой, в свою очередь, его ждет каждый раз все более высокое,
все более сложное нравственное ограничение допустимого зла. Если за видимыми
изменениями исторических субъектов ничего, на самом деле, не стоит, то
неуклонное и поступательное внедрение нравственности в историю как раз и
создает ту самую историю, в которой есть движение, непрерывность, постоянное
изменение и наполняемое Богом содержание. Похоже, что мы нашли то, что
хотели. Можно кричать "ура".
Но пока воздержимся...
И даже не по соображениям логики, или из-за того, что в рукаве у нас
спрятаны еще какие-либо сомнения, которые следует эффектно вынуть и столь же
эффектно развенчать. Просто - не вызывается ничем такая радость. Нет ни
ощущения праздника, ни состояния облегчения, как в тех случаях, когда старые
проблемы решаются, и начинается другая по качеству жизнь. Есть просто
приятное утомление, или некая утомленная удовлетворенность. И даже какое-то
разочарование чуткий читатель мог бы уловить. Не говорит ли это нам о том,
что мы все еще не в конце пути? Конечно же, говорит. Чего-то не хватает, не
так ли? Чего?<>div Похоже, что путь к этому ответу лежит через
некоторые логические парадоксы, которые высвечивались поочередно в процессе
нашего движения к знанию своей задачи. К знанию! Это - первый парадокс,
который читатель, конечно же, уже давно заметил. И считает уловкой автора
тот факт, что тот на нем совсем не останавливается. Так сказать,
искусственной натяжкой рассуждений под заданный заранее итог. Но это - не
так. Да, действительно, все, чего мы достигли в наших выводах - это лишь
получили знание о том, что знали и так. Зная, через совесть и через
требования морали свою задачу изначально, и, более того, основывая всю
логику своей оценки именно на этом знании, мы закончили тем, что объявили -
вот теперь, основываясь на том, что мы знаем, мы можем утверждать, что мы
действительно знаем о том, на чем мы основываемся. Мы просто перевели это
истинное сверхлогическое знание совести в логические категории - и все. А
отсюда же вылез и второй парадокс - незаметно для себя мы пошли по пути
создания учения, хотя не только не претендуем на столь высокую цель, но и
вообще ее не ставили и не искали, заранее оговорившись, что не собираемся
втискивать в сонм этических учений еще какое-нибудь свое.
Но все это не так страшно. Во-первых, это говорит о том, что для
реализации сверхзнания Добра нам все же мало этого не формулируемого знания,
каким бы сильным оно не было. Если бы хватало только его одного, то Добро
уже давно победило бы зло. Следовательно, мы искали там, где что-то можно и
нужно найти. Все было не пустым занятием. Но, найдя это, мы выяснили, что
когда сформулировали его, оно стало совсем не тем, чем было. Потому что,
(во-вторых), мы, попытавшись его сформулировать, пошли естественным для
человека путем, и через логику выводов вышли на обычное знание в виде
изложенного в единой системе свода закономерных положений. Мы просто
заменили Его Знание на собственное "знание". Перенеся идею из Его Реальности
в свою, мы потеряли вдохновляющую силу Этой Идеи. И нам это надо как-то
преодолеть, потому что человеческим явным знанием никогда ничего не решается
для самого человека в нравственности. Как бы не было верно логическое знание
- оно не способно нацеливать душу человека, где вмещаются понятия Добра.
Душа устроена на восприятие интуитивного знания, а не на логические догмы.
Она их понимает, но не воспринимает, как своего Хозяина! Говоря о намерении,
мы естественно предполагаем здесь некое волевое устремление. Может быть, в
таком случае, наше знание может действовать на нашу волю, а через нее уже
потом давать силу нашему намерению? Может быть, этим путем как-то можно
использовать наше логически законкретизированное ощущение Добра? Нет,
нельзя. Не только для души, но и для воли человека логическое знание ничего
не дает. На каждой пачке сигарет написано: "Курение опасно для Вашего
здоровья". Здесь разве есть несовершенство или сомнительность знания? Нет,
это верно и не может никем быть оспорено. И что? Поможет это знание,
прочитав его на пачке, сразу же ее выбросить и помыть руки? Увы. И воля тоже
не воспринимает знания, как повелителя. Иначе люди не курили бы, часовые не
спали бы на посту, водители не переезжали бы перекресток на красный свет, а
все дважды в день чистили зубы специальной пастой. Итак, знание, как
таковое, в виде логических установок, ничего не дает ни душе, ни воле. Мы
должны преодолеть эту его бессильную форму.
Но это только первая причина для беспокойства. Вторая состоит в том,
что, выведя для себя некоторое учение о задаче человека, мы сразу же должны
понять, что мы не вывели тем самым для себя ничего. Потому что любое учение
ничего не способно вывести. В какой-то мере короткая фраза Минздрава на
пачке сигарет - это тоже учение. В нем есть основная мысль, предыстория ее
зарождения и гранитно-бетонная аргументация. Не каждый трактат может с ней
поспорить в этих качествах. Но никакое учение, как видно на данном примере,
не может иметь для нас обязательности, потому что оно имеет своим источником
наш ум, а знание Добра имеет источником Ум Бога, который Своей Силой
подчиняет себе и наш ум, и нашу душу, и нашу волю. Наше знание бьет мимо, а
Его - заставляет исполнять.
Второе: никакое учение не может охватывать согласием со своим знанием
всех без исключения людей, насколько верным оно бы ни было. Оно может быть
хорошим, но касаться не всех. То же учение о вреде курения не затрагивает,
например, тех, кто не курит. Оно не для них. Хотя, закурить, конечно же,
теоретически могут все. Но это только теоретически. А, например, еще более
краткое учение, такое, как: "Корми грудью!", вообще не может звать за собой
каждого даже теоретически. Конечно, этическое знание могло бы собрать под
себя заинтересованность всех и каждого, но при этом его аргументация так же
должна иметь под собой все основания, которые могли бы живо затрагивать всех
и каждого. А это трудно себе представить. Например, преступников, оно вообще
не заинтересует. Даже, если в качестве наказания заставить их слушать такое
учение перед сном по радио, то оно к ним не пробьется, - они для себя
проблемы этики давно уже решили. Единственное, что из него они вынесут, так
это то, что их бить при задержании нехорошо. С этим они согласятся. А с
остальным, - нет. Или, например, ленивый от природы человек плохо воспримет
в этом учении положение о том, что счастье и добродетель - в труде. В этой
части учение для него уже не будет актуальным. У него есть на этот счет свое
мнение, и все аргументы будут стрелять вхолостую, из-за чего даже
количественно он воспримет учение не полностью. Выпадет из-под него.
Женщина, у которой муж пьет и едва доползает до кровати, не воспримет
высокой идеи о сохранении супружеской верности, а будет наоборот ей всячески
противодействовать в душе. И вполне законно. Ибо звание супруга
подразумевается не столько подписью в брачных документах, сколько
супружескими обязательствами перед нею и детьми. Можно ли считать супругом
того, кто превратил дом просто в ночлежку? И для каждого любого отдельного
случая нужна своя аргументация и свой разбор полетов для выявления вины или
безвинности. Ни одному учению это не под силу. Следовательно, всеобщей
задачи человечества на базе учения не сформировать.
И третье - учения создаются людьми. А люди создаются временем, которое
имеет в себе исторические этапы. Любое внятное учение стареет. То, что
сегодня хочется сказать человечеству мудрецами, - со временем может стать
или глупостью, или капканом, если этому точно следовать в его же букве.
Жесткие формулировки учений требуют их жесткой трактовки, а понятия морали,
как мы видим в истории, гибки и постоянно совершенствуемы. Рано или поздно
старая обойма учения уже не сможет вставляться в новый магазин этики.
Умирают заданные условия нравственности, и умирают учения, которые их своими
положениями пытались отразить. Поэтому, зная теперь о вечно изменяющейся
конструкции, содержащей в себе моральные устои правил этики, мы должны не
сомневаться и в том, что ни одно учение за ними не угонится и не
предвосхитит на будущее. Не зря, ведь, наиболее живучими оказываются те
учения религиозного толка, которые высказаны иносказательно и неопределенно.
К ним всегда можно подсоединить через распознавание аллегорий нынешние
взгляды и все, вроде бы, остается в силе. А этические учения, например,
древних греков, где четкость мысли и четкость обоснования красивы и
закончены по смыслу, - благополучно скончались. Выглядят наивными или
варварскими (как идея Платона, например, о том, чтобы жены были общими, а
люди жили в казармах, где все для всех одинаково, благодаря чему не будет
поводов для искушения злом).
Неизвестно, что будет с нами дальше, и где в каком месте невиданным
злом завтра станет то, что сегодня ускользает от этой прямой оценки.
Например, это может случиться с абортами, которые являются по своему прямому
смыслу убийством ребенка, но пока еще не оцениваются столь категорично.
Придет время, Бог изменит что-то в нашем знании об этом, и за этот грех
будут судить так же, как сейчас судят за удушение нежелательных
новорожденных случайными мамами, которые не только мамы по недоразумению, но
и люди только по названию и внешнему виду. Такое с абортами может произойти,
а может и не произойти. Кто знает Планы Бога? Какое учение сможет ручаться
за что-то здесь или в чем-либо другом? Никакое.
Поэтому, получив такую мертвую изначально форму знания о Живом Знании,
мы должны его вновь преобразовать в нечто, что может снова тянуться к нам
живительным светом от Него, а не отрыгиваться из нас же в виде
перебродившего продукта настоянных мыслей.
Зачем нам это нужно? Затем, во-первых, что в мире есть те же самые
знания, которые через умопомрачения народов могут полностью забивать своим
ложным стимулом голос совести. Таких случаев массового помешательства в
истории немало: фашизм в Германии, основанный на идее "сверхчеловека";
марксизм в России, имеющий вид самоубийства этого государства, где и верх и
низ делали все, чтобы России не стало, и ее не стало в крови и атеистическом
бесчинстве; работорговля неграми; истребление армян турками; период
сексуальной революции в Швеции; культ воров в Грузии в 70-90- годах конца XX
века; резня палестинцев в Израиле сразу после образования этого государства;
культурная революция в Китае; исламская революция в Иране; северокорейский
военный социализм и т.д. Несмотря на массовый характер этих происшествий
истории (на их внешний вид), их внутренний смысл для нас должен состоять в
том, что для каждого человека в составе этих безумных масс теперь
становилось возможным все, и этика как бы отменялась во имя цели, которую
ставило всякий раз новое головокружительное учение. То есть, мы должны
признать, что ориентир совести совершенно недостаточен для того, чтобы мы не
сбивались с Его пути. Какое-то горячее убеждение со стороны может эту
совесть заглушить, и нам не помешало бы иметь свое собственное убеждение,
которое могло бы превращать в ничто любую пропаганду зла под видом любых
высоких государственных, идеологических, финансовых или других целей. Это
убеждение не должно быть логическим, чтобы быть универсальным и неуязвимым
для любого случая. Оно должно быть внутренним, невыговариваемым, но
непреодолимым. Таким, чтобы с ним ничто не могло соперничать. Оно должно
быть от Бога. Только у него не может быть соперников.
Во-вторых, нам нужно этому знанию-убеждению придать вид
дисциплинирующего сверхзнания и потому, что в мире есть искушения. В этом
случае уже не через эффект толпы в нас могут извне проникать побуждения
отмахнуться от совести, а извнутри нас самих появляются нашептывания
собственных причин повременить на время с совестью и апологетика тонких
предпосылок того, что лучше (на "пока", конечно!) ее совсем отключить. Зло
совершается человеком в немалой доле своих причин именно через искушение, то
есть через сознательное преодоление сверхлогического знания совести
логическими аргументами. Поэтому, поднаторев в учениях и знаниях, можно
всегда найти основания для того, чтобы не просто убедить себя в том, что
результат нарушения этики по своей выгоде в данном случае превосходит
награды спокойной совести, но и даже в том, что по определенной внутренней
логике, не видимой наружному равнодушному наблюдателю, данное зло есть
совсем и не зло, а необходимость. Потому что для его совершения есть
определенные, ведомые только мне самому, правильные основания. То есть,
делая плохое, самого себя можно убедить в том, что делаешь хорошо.
Все это может навести на ложную мысль о том, что нечто из разума может
побеждать совесть. Но этого не происходит. Совесть никуда не уходит и
никогда не поддается на уговоры. Ее не берет ни один аргумент. И рано или
поздно, когда человек устает от этих своих самозабалтывающих монологов,
выясняется, что все осталось там же, где и было - вот она совесть, не
изменившая ни в чем своего первоначального мнения, как будто ничего и не
слышала в оправдание. Но уже поздно - зло свершилось.
Поэтому, едва ступив на путь оформления какого-либо учения, мы должны с
этого пути тут же сворачивать, ибо это не путь вперед, а кружение вокруг
истины.
Ну и куда нам свернуть? Вывод очевиден - к Богу. Если мы хотим достичь
соответствия Богу, то надо не просто знать о Боге, логически обосновав, что
Он есть, и логически определив, чего Он от нас хочет, надо еще и знать Бога,
то есть иметь Его в себе в виде убеждения, эталона, силы сопротивления злу и
устремленности к правильному направлению намерения. А этого логикой не
добиться. Логика дает не то знание, которое может быть рядом с Ним, ибо он
сверхлогичен для нашего ума. Через что можно знать Бога? Какое знание
доступно нам, характер которого имеет нелогический смысл, то есть не может
быть обоснованным, но может исходить не от Бога, а, все-таки, от нас самих?
Какое знание не может быть сформулировано доказательно, но которое имеет
точно выверенное направление к Богу? Что не может иметь в себе логических
оснований по самой своей сути, но может иметь в своих причинах устремленное
к Богу намерение, движение души к Богу, ожидание Бога и желание Бога? Это -
Вера.
Единственное отличие
Почему, перейдя к Вере, мы назвали эту нашу новую главу именно таким
образом? Потому что, начав путь поиска своей задачи, мы сразу же
оттолкнулись от той мысли, что мы - не обычное животное в цепи Сотворения, а
в чем-то особенное. Поэтому мы стали, прежде всего, искать разительные
отличия человека от животного, и сразу же набрели на самое видимое из них -
на речь, которая повела нас дальше по ступеням наших рассуждений. В
дальнейшем мы скрупулезно отмечали для себя всякий раз, что новое наше
предположение о задачах человека в мире одобряется нашим внутренним
куратором на тех основаниях, что оно все так же продолжает собой линию
отличий между нами и другими видами живых существ. А потом мы перестали это
делать вообще, как бы считая, что тут и говорить уже не о чем - искусство и
этика это чисто человеческое, и не стоит даже вешать себе на шею такую
заботу: доказывать, что животным данная деятельность не присуща.
И это действительно так. Но если быть скрупулезными до конца, то мы,
конечно же, можем сказать и другое: речь, наука, история, искусство и этика,
хоть и не составляют собой принципов организации животного мира, но в
какой-то мере, все же, присутствуют в нем. Мы не можем сказать, что животные
совершенно не знают всего того, что мы выше перечислили. Каждое из этих
явлений действительно не определяет собой какую-либо необходимую
предпосылку, обеспечивающую какую-либо структуру фауны (животного мира), но
все же мелькает эпизодически в ней везде и повсюду. Дельфины
переговариваются на ультразвуке и передают связную информацию друг другу.
Танец пчелы-разведчицы это тоже речь, которая передает направление, азимут,
расстояние и количество запасов найденного нектара. Когда гомонит стая
дроздов, (что знакомо даже горожанам), обсыпав несколько деревьев сразу, то
это не просто так, а для выяснение дальнейших намерений ее членов. Одна
часть дроздов кричит: "Давайте, полетим!", а другая: "Давайте, посидим!".
Кто кого перекричит, так и поступят. Народное вече. Так же в животном мире
широко бытуют и крики об опасности, и брачные призывы, и вызов самца
сопернику на бой, и окрики вожаков (например, в курятнике) и т.д.,
выступающие вполне как элементы речи. Речь до конца мы, все-таки, не можем
исключить из примет животного мира. Она - отличие разительное между нами и
ним, но не исключительное.
Что касается науки, то совсем беспомощными животных и здесь назвать
нельзя. В особых случаях они проявляют изобретательность и способны делать
открытия, граничащие по своей значимости с нашими научными открытиями. В
основном это происходит тогда, когда по некоторым причинам им приходится
менять среду своего привычного обитания. Медведи гризли, которых занесло в
северную Канаду, придумали себе способ ловли лосося: на перепадах рек, через
которые лосось идет нереститься в верхние озера, мишки ловят их прямо
зубами, когда лосось выпрыгивает из воды, чтобы пересечь порог. Особо умные
из гризли даже не стоят в холодной воде - они дожидаются, когда очередной
сородич-рыбак ухватит пастью рыбину, подскакивают к нему, и оскаливают клыки
(знак агрессии), а когда в ответ сверкает такой же оскал (мол, смотри,
нарвешься!), хватают выпавшую рыбу и съедают ее на берегу. Они этому
научились. Некоторые птицы научились бросать в воду белый камешек, которые
хищные рыбы принимают за более мелкую рыбешку и бросаются на перехват, но
тут их самих перехватывают из пике. Кошки, попавшие случайно на каменистый
остров, где единственная пища находилась в каком-то озере, научились, к
изумлению людей, нашедших их там через год, плавать! Когда человек поднялся
в воздух, то это было торжеством человеческой науки - освоена новая среда
обитания! А когда кошки научились плавать, то разве это не торжество их
кошачьей науки - освоена новая среда обитания! Собаки и попугаи умеют
считать. Не те шарлатаны, которые по тайному знаку дрессировщика в цирке
достают нужную карту с цифрой из колоды, а лабораторные Декарты, которые
выполняют задания людей по сложению и вычитанию вполне арифметическим
способом. Животные могут научаться и могут совершать практические научные
открытия при возникшей серьезной необходимости, или при наличии стимула.
Это, конечно же, не наша наука, но это и не наше единственно полное отличие
от них.
Что касается истории, то в вопросах организации общества муравьи и
пчелы заткнули бы за пояс любую человеческую организацию. Их разделение
труда, порядок и организованность недостижимы ни одному человеческому
сообществу. У муравьев есть даже такие отрасли совместной деятельности, как
земледелие, переработка пищевого сырья, дойные коровы (некоторые виды тли) и
животные для забавы (некоторые насекомые). Всего, так или иначе, в
соприкосновение с муравьями вступают и взаимодействуют около 584 видов
других насекомых. Чем не многонациональные отношения?
Так же у животных зачастую происходят настоящие войны (муравьи и жуки,
например), завоевательные походы (саранча, волки), союзы (у рыб в основном),
коллективы (стаи) и лидеры народов (вожаки). Не так, как у нас, но то же
самое, что и у нас.
А касательно этики нельзя не напомнить здесь о примерах лебедей,
которые убивают себя, если гибнет возлюбленный, собак, которые чахнут от
любви к умершему хозяину, бегемотов, которые защищают антилоп от крокодилов
на водопоях и тех же собак, которые стесняются и чувствуют свою вину. Кроме
того, вспомним птиц, которые кидаются на коршунов за свое потомство,
животных, которые дружат между собой, и это тоже из этики. Как и то, что
дикое животное может быть благодарно спасшему его человеку, а дельфины
спасают людей даже не в качестве оплаты долга, а просто так, из сочувствия.
Этические понятия им знакомы, хотя и не обязательны для всех. Но даже
единицы из них, которые ими обладают, не дадут нам оснований полагать, что
этика - это только наше.
Что сказать об искусстве? А то, что птицы поют и, причем, всякий раз
совершенно новую песню (музыка). Причем они поют просто так, для
удовольствия без всяких необходимостей и стимулов. Ради чистого искусства.
Многие животные совершают танцы и пантомимы, когда флиртуют в брачный сезон
или натаскивают молодняк (хореография). Обезьяны могут часами примерять на
себя наряды перед зеркалом (понятие об истинной красоте мира и высоком
гламуре), а в одном из зоопарков есть даже слониха, которая рисует на холсте
кистью, размешивая краски на мольберте (живопись). Австралийская ворона не
только ворует все блестящее и цветное, что позволяет своими размерами
утянуть это к себе в гнездо, но еще играет в гнезде с этими предметами,
перебирая их и выставляя на солнце по очереди. И здесь мы не столь уж
одиноки по исключительности.
Единственное, чего нет у животных - так это знания высшего себе и Веры
в него. Почему мы так уверены в этом? Потому что Вера проявляется в
поклонении высшему, что предполагает ритуал и благоговение. Это проявляется
в молитве (разговоре с Высшим себе), обрядах (служении Высшему себе по своим
понятиям) и святынях (местах или предметах предполагаемого обитания Высшего
или олицетворяющих собой Его). Ничего этого у животных нет. Даже и не ищите.
Это то - что является нашим единственным отличием от них. Вера, проявляемая
через поклонение, и поклонение, определяемое верой.
Хотелось просто проскочить мимо нижеследующей темы, но штамп настолько
повсеместен, что, пожалуй, на секунду остановимся. Речь идет о широко
бытующем мнении, что собака считает хозяина (или человека вообще) богом, то
есть имеет основы религиозного чувства. Такое мог придумать только тот, кто
никого не считает Богом вообще. Смеем вас уверить, что если бы какой-то бог
приносил нам еду, нуждался в нашей защите, побивал бы нас дружески по спине
и хвалил за исполнение разных показательных выступлений, то мы его богом не
считали бы, потому что мы по-другому понимаем Бога. Тот же, кто считает
чувства собаки к хозяину аналогом религиозного чувства, тот пусть будет
осторожен - таким же аналогом можно квалифицировать, например, его чувства к
какому-либо "большому боссу", отцу родному, кормильцу, работодателю и
властелину судьбы, находящемуся недосягаемо наверху - в центральном кабинете
последнего этажа с секретаршей у врат. Видимое не бывает Богом. Оно бывает
только хозяином. Для собаки тоже. На этом и остановимся.
Следовательно, даже и не ожидая, мы, логически выйдя на Веру в поисках
отсутствия этой самой логики в основе нужного нам Знания, находим логическое
подтверждение своему же логическому методу. Еще один, но уже приятный
парадокс. Он говорит нам о том, что мы на верном пути, потому что именно
отличие человека от животных мы положили в основу нашей логики в самом
начале, и именно предельно точного по возможному результату логического
пункта мы достигли, опершись в свое время на данную основу. Этот путь был
правилен или неправилен, будущее покажет, но то, что он логически стройно
завершился, можно признать. А так же можно вдохновляться дальнейшими
поисками.
А они не будут легкими. Потому что вера - это понятие весьма широкое, и
нам не резон браться раскрывать его полностью. Мы затеряемся в его объеме. В
который раз уже мы вновь должны сузить круг поисков. Но здесь и особых
метаний быть не может - нам ближе всего пока тот смысл веры, который
предполагает некое душевное состояние именно в качестве некоего знания, так
как именно неудовлетворенность характером того знания, которое мы получили,
заставила нас искать то же самое знание, но без посредства разума, в
качестве непосредственной связи с Богом. Нам надо разбудить Веру в себе с
помощью некоего знания о Ней, которое уже можно было бы считать начатками
веры. Знание, как начало Веры, как Ее первый зародыш и толчок к жизни - вот
наш путь. Возможно ли это?
Можно ли вообще веру называть знанием? Не ошибаемся ли мы в задачах?
Ведь, верить, (как утверждают нам философы), в то, что уже знаешь, - нельзя.
Это уже не вера, а некое согласие с фактом. Верить, говорят они, можно
только в то, чего не знаешь. То есть, когда, не сомневаясь, предполагаешь
действительную и обязательную вероятность того, чего еще не знаешь. То есть
- зерно веры состоит в необоснованности, а знание не может быть
необоснованным. Там, где вера, там не может быть знания, и наоборот. Когда
вера подтверждается фактом, то она перестает быть верой и становится просто
знанием. Таким образом, стремясь от знания о Боге, (что сохраняет своей
неполнотой резервы для веры), к знанию непосредственно Бога, мы не можем
этого делать через веру, так как она предполагает в своей основе именно
незнание. А, узнав Бога, Мы теряем веру и получаем вместо этого совершенно
другое чувство, основанное уже на точном знании. То есть, вера для нас имеет
смысл только тогда, когда мы не можем получить знание, и порождается именно
этой невозможностью знания. Получается, что вера не может быть инструментом
знания, (каким мы хотим ее сделать для себя в наших дальнейших поисках ее
же), поскольку сама она является продуктом незнания. А знание не может быть
началом Веры, поскольку вера появляется только там, где еще нет знания.
Рассматривая знание, как побуждение к Вере, как ее первичный элемент, мы
мгновенно теряем веру, так как два этих понятия не могут составлять ступеней
единого и обязательно уничтожают друг друга там, где появляется одно из них.
А, разыскивая себе Веру, мы автоматически уходим от знания, поскольку см.
предыдущее предложение. Напомним - так говорят философы.
В очередной раз нам приходится в очень краткой форме излагать очень
обширные философские выводы, что со стороны философов может вызвать
нарекания к нам в профанации нами их науки. Но ведь развернутое изложение
философских идей осуществляется самими философами, все-таки, не ради самого
этого развернутого изложения, а ради той самой мысли, которая эти выводы
собой увенчает. Поэтому, не думаю, что мы что-то очень сильно профанируем,
когда, ознакомившись с доказательствами, берем в итоге именно только главную
мысль, и работаем уже с ней. Ведь, в конце концов, для чего-то же эта мысль
рождалась, так почему бы и не для того, чтобы брать ее уже готовой, без
ссылок на ее великолепное обоснование? Вот мы и берем в очередной раз в
вольном изложении, (что означает на простом русском языке: "без сложных
философских терминов"), эту мысль о несрастаемости веры и знания, и - что мы
можем об этом сказать? Скажем - это остроумно, как и все, что в философии.
Но это не более, чем игра в слова. Ведь никто не может нам помешать сказать,
в свою очередь, что вера - это не глубокая убежденность в существовании
чего-то незнаемо возможного, а именно знание о том, что должно быть, но чего
пока еще нет. "Мы тоже умеем в ножички играть" - как говаривал Квентин
Дорвард, доставая свой меч в ответ на очередные попытки его зарезать.
В данной трактовке веры, правда, в ней меньше будет от чувства, и более
будет от разума, но ведь и мы берем веру пока только что узко, только в
качестве формы знания, которое, однако, не определяется полностью логикой, а
имеет свою силу и в нелогическом намерении. Мы берем веру, как уверенное
нелогическое ожидание, что является чисто нелогическим чувством, но
одновременно же и основанным на благоразумии неоспоримой логики полагаемой
цели ожидания. Без намерения, устремленности и духовной надежды такую веру
нельзя получить, как нельзя ее получить и без внутреннего усилия на веру от
доводов разума. Естественно, что это - ущербная вера. Настоящая Вера, где
Бог ощущается как Живой Отец, другая. Но те, у кого такая Вера есть, вряд ли
уже читают эту книгу, а мы, не имеющие Ее в себе, должны цепляться и за то,
что есть, ибо и за соломинку цепляется тот, кто ищет Спасения.
Иными словами, не имея живой связи с Богом, мы должны наладить ее, хотя
бы поначалу механически, в виде знания какой-нибудь религии. Ибо религия
соединяет в себе и знание, и учение, и веру, и устремленное намерение, и
отношение к жизни, и поклонение. Мы должны выбрать себе религию, чтобы
разбудить в себе Веру!
Сильно сказано, не правда ли? С одной стороны - сказано правильно,
потому что, даже не пройдя такого длинного пути от Речи к Вере, который мы
прошли, мы могли бы на Веру указать сразу же, если признать, что это то, что
отличает нас от всего живого. Естественно было бы предположить, что,
создавая человека для чего-то, что не дано животным, Бог наделил его и
способностью, не доступной животным. И эта способность - в осознании
человеком высшего себе, в вере и в поклонении этому высшему. И, попади мы на
Веру изначально, мы уже не обязаны были бы анализировать все остальные
отличия, поскольку это и есть то отличие, которое нас выделяет коренным
образом. И уже тогда мы должны были бы сказать - нам надо выбрать себе
религию.
Кроме того, религия - это то, что базируется собственно на самой Вере
непосредственно. Если мы не ощущаем в себе достаточно Веры, чтобы сделать
наше знаемое намерение своей неистребимой сущностью, то где нам искать для
этого силы, как не там, где именно Вера все создает и все определяет? Если
машина по каким-то причинам не заводится от ключа, то ее толкают, создавая,
таким образом, для ее агрегатов ту среду, в которой они должны жить,
формируют внешние условия, где они как бы живут, и они оживают! Точно также,
войдя поначалу механически в благодатную сферу религии, где все живет Верой,
мы, включившись в эту жизнь, возможно, могли бы через совершение каких-то
внешних действий оживить агрегаты своей души, способные ощущать в себе Веру.
Ведь Вера - это продукт ощущения Бога, а каждое ощущение базируется на своем
собственном органе ощущения, и, следовательно, где-то в нас должен быть
орган ощущения Бога, но он еще не разбужен. И как в машине происходит
поначалу обратная связь (колеса крутятся, проворачивают валы, по некоторой
цепочке дело доходит до генератора, тот дает искру и далее связь уже
становится прямой - искра возжигает бензин, тот толкает поршни, поршни -
валы, валы - колеса) так и обратная поначалу связь в движении от мира
религии к спящему органу восприятия Бога может создать этому органу
некоторую облегченно-пусковую среду, попав в которую ему просто ничего не
останется, как пробудиться и подключиться уже к готовой схеме духовного
взаимодействия с Богом. То есть, наше знание о вере и решение искать ему
соответствия в какой-либо религии ничем не отличается по сути от тех
благородных усилий, во время которых пассажиры не смиряются с тем, что
автомобиль не заводится, и своими руками разгоняют его до момента появления
зажигания. Они знают, что надо ехать, и решают эту проблему прямым по
действенности образом. Такими же усилиями можно попытаться и нам разжечь в
себе Веру, ведь мы тоже уже знаем, что надо Верить, и в этом случае
обратиться к религии - это и будет прямой по действенности способ, которым
следовало бы, похоже, воспользоваться в первую очередь. Так что предложение
поискать себе религию - логически оправданное предложение в нашей ситуации.
Но это все, по-прежнему, - только с одной стороны.
А, с другой стороны, делать такие заявки в мире, где каждый уже, кто
крещен от рождения, кто обрезан в детстве, кто введен в храм, кто в мечеть,
кто в пагоду, а кто и вообще соблюдает религиозные праздники и каноны,
осознавая себя принадлежащим к какой-либо религии, - несерьезно. Но,
приглядевшись к верующим вокруг себя, и вглядевшись в себя со спокойным
исследованием явности осознания своей веры, мы, к сожалению, увидим, что
чаще всего вера каждого - всего лишь автоматическое вступление в клуб
какого-либо вероисповедания по признаку рождения, территории или
наследственной традиции. Христиане сплошь вокруг не знают смысла своих
праздников, мусульмане не знают, что Аллах - это тот же Бог, который в одном
случае Иегова, а в другом - Троица, не знают ни одной строчки из Корана и
считают Христа врагом ислама, в то время, как Христос почитается исламом как
один из величайших пророков Аллаха. Буддисты вообще заполонили Голливуд и
футбольные клубы Европы, не зная никаких основных принципов жизни истинного
буддиста. Роберто Баджо играет на полях Италии отнюдь не в желтом плаще, а
Ричард Гир ни разу не ездил на ежегодный праздник очищения буддистов, во
время которого они живут оборвышами в шалашах на берегу Ганга, скудно
питаются и пылятся в молитвах вплоть до долгожданного омовения в реке. Но и
это не беда, а беда то, что, например, попросив однажды у буддистов из
российской республики, вероисповедание которой официально считается
буддистским, объяснить разницу между большим колесом Махаяны и малым,
пришлось услышать много веселого смеха: мы не для того буддисты, чтобы
забивать себе голову подобной ерундой. А для чего тогда? Принадлежность к
вере чаще всего, определяется от рождения, и носит в основном более внешний
характер замешанного на вероисповедании патриотизма, чем истинного ощущения
Бога в себе. Поэтому не так уж несерьезно спросить каждому и самого себя -
насколько я осознаю свою веру, как живую связь с Богом, а не как неизбывную
традицию отцов, которую принимаю устоявшимся образом жизни и умом, но не
сердцем непосредственно? Насколько моя вера не национальный стиль моей
жизни, а существо моей души?
И с другой стороны - разве не может не вызывать даже легкого
беспокойства уже сама та мысль, что родись ты, например, пятьюстами
километрами южнее, то быть бы тебе не христианином, а мусульманином? А
занеси судьба твоих родителей еще чуть ближе к экватору и чуть правее, то
быть бы тебе буддистом. А окажись ты затерянным в большом городе атеистом,
растерянным от нервной недостаточности, и - прямая дорога в Свидетели
Иеговы, где тебе тут же расскажут, что конец света уже не то, что не за
горами, а вообще наступил потихоньку от тех, кому не дано это увидеть а тебе
мы об этом доверительно рассказываем, так что плюнь на все и спи спокойно,
потому что ты уже отдал все свое имущество в братство, и спасение тебя не
минует, а в воскресенье ждем тебя опять на совместную молитву вместе с
детьми. Практически в каждом из этих случаев человек не имеет выбора! Он
получает религию, так сказать, вместе со свидетельством о рождении. Откуда
уверенность, что твоя религия истинна, если столько же людей других
вероисповеданий считают истинной именно свою религию? Неужели все религии
истинные? Может быть и так. А может быть, и нет? Значит, есть вероятность,
что, даже зная о том, что Спасение - через религию, как форму веры и
поклонения, ты можешь оказаться независимо от себя совсем не там, где можно
это Спасение обрести? Не странно ли - мы можем выбирать профессию, супруга,
хобби, друзей, квартиру, машину, телевизор и прочую ерунду, но лишены самой
главной возможности выбора - как верить. и Кому поклоняться? Религиозные
конфессии как-то уже вроде бы поделили Земной шар на сферы влияния, и,
рождающийся в одной из этих сфер, сразу же с младенчества обретает веру,
которую сам не выбирал. Поэтому мысль о том, что нам надо выбрать религию -
это возможность, все-таки, сделать свой выбор, который тем более не
обязательно должен заставить кого-то отказаться от "своей" религии, а вполне
может оставить его с нею вместе и по итогам этого выбора. Чего бояться, если
уверен, что веришь правильно? По меньшей мере, бежать от такого вопроса -
разве не косвенно-натуральное признание сомнения в истинности своего
вероисповедания? Именно через такую уверенность, даваемую знанием, можно
самоубедиться в том, что твоя вера - не ошибка.
И, главное, - эти слова обращены и к тем, кто имеет религию, но не
имеет Веры. Этого "добра" полно вокруг. и люди этим мучаются. А зачем
религия без Веры? Может быть лучше сначала поискать Веру, а потом с ней
войти в ре...
