Александр Мень. Первые апостолы
страница №3
...венную семью. Впрочем, если так, вероятно, онрано овдовел[19].
Савл мог присутствовать на диспутах в киликийской синагоге. Нет
свидетельств, что он сам включился в спор, но речи Стефана его, конечно,
глубоко оскорбили. Мысль о том, что Дом Божий утратил значение, казалась
фарисею чудовищной. Пусть сектанты Кумрана не посещают Храм, но они
сознательно отгородились от всех, а этот нечестивец сеет семена зла в самом
сердце Святой Земли. Поэтому Савл, как впоследствии он сам и признавался,
"одобрял" расправу над дерзким эллинистом...
И вот он стоит у края обрыва, глядя с тяжелым чувством на неподвижное,
покрытое кровью тело Стефана. Все кончилось. Но все ли?
x x x
На другой день Савл узнает, что какие-то набожные евреи сумели унести
тело и похоронить его с почестями, а ведь побитых камнями не принято
оплакивать[20]. Значит, у Стефана есть сторонники. Нужно сокрушить их сразу,
пока не утих гнев горожан и пока не прибыл новый прокуратор.
Пусть уважаемый Гамалиил против насилий. Он хотя и раббан, но может
ошибаться. Желательно только, чтобы не было бесчинств, а отступников судили
по закону. Совет и Кайафа пойдут навстречу. Они сильно обеспокоены подрывом
авторитета Храма.
На собрании старейшин Савл "подает голос" заодно с саддукейской партией
(хотя она и враждебна ему как фарисею), а потом фактически возглавляет
преследования. Многих назарян бросают за решетку; в ожидании процесса их
принуждают отречься и проклясть имя Иисусово. Но Савлу этого мало. Раз начав
действовать вместе с саддукеями, он идет до конца. Ему сообщили, что зараза
ереси перекинулась дальше и одним из ее центром стал Дамаск, где она нашла
почву среди многолюдной иудейской колонии.
Савл понимает, что медлить нельзя. Он является к Кайафе с просьбой дать
ему полномочия: он разыщет сектантов в Дамаске и под стражей доставит в
Иерусалим. Кайафе такая мысль не приходила в голову. Его больше всего
заботило то, что творилось под боком. Но ему нравится неукротимая ревность
молодого книжника. Благодаря ему есть надежда, что к приезду прокуратора в
городе воцарится спокойствие. Первосвященник охотно дает Савлу письма к
главам дамасских синагог и назначает его своим шалуахом - посланником.
Таинственны зигзаги судьбы: через неделю этот посланник-инквизитор
превратится в иного посланника, в апостола Иисуса Христа...
На пути в Дамаск
В сопровождении людей, данных ему Кайафой, Савл выходит из ворот
города. Он отправляется в дальний путь, воодушевленный своей миссией
защитника и слуги Закона Божия. Им владеет праведный гнев, который, - как
знать? - быть может, скрывает тайное смятение. Его враг - не только
поверженный Стефан и другие эллинисты-отступники: как Кайафа, он хочет,
чтобы было стерто из памяти народа само имя Иешуа Ха-ноцри, распятого
лжемессии. В самом деле - какое богохульство думать, будто этот простолюдин
из Галилеи, не изучавший Тору, есть обещанный пророками Избранник Неба -
Тот, Чье Имя Сущий держит у сердца, Тот, Кто поразит полки нечестивых и
навеки воцарится над миром! Да и где Его воцарение? Позорный столб,
бесславная гибель - вот Его конец...
Путники проходят вдоль Иордана, пересекают реку, минуют ее поросшие
деревьями берега и углубляются в унылую Гадаринскую область, населенную
язычниками. Оттуда они поворачивают на восток - к Дамаску...
Гамалиил предостерегал, что, преследуя назарян, можно оказаться в числе
богопротивников. Но имел ли право Савл спокойно ждать, раз еретики действуют
так успешно? Ведь они проповедовали свой "путь", открыто, прямо в Храме. Да
еще уверяли, что Бог воскресил Назарянина. А кто это видел? Какие-то темные
женщины и галилейское мужичье... По слухам, многие из них добры и
благочестивы; тот эллинист, побитый камнями, говорил вдохновенно, и
сторонникам его не откажешь в смелости, но Савла - книжника, познавшего все
тонкости Закона, они не переубедят. Ему ясно, что они идут против Бога и
Закона...
Путешествовать приходится в сумерках, чтобы не измучила жара на
пустынных сирийских дорогах. Продвигаясь вперед во мраке, Савл погружен в
мучительные раздумья. Освободиться от них трудно, и все же он тверд, никаких
признаков колебаний.
Они идут больше недели, Дамаск уже близко. По широкой равнине,
окружающей его, раскинулись виноградники, поля и фруктовые сады. Савл и его
спутники больше не делают привалов. Идут торопливо, не обращая внимания на
полуденную жару. Фарисей обдумывает, с чего ему начать, о чем он будет
беседовать со старейшинами, как объяснит им необходимость строгих мер...
Внезапно знойная тишина как бы раскалывается. Непонятный звук, вспышка
света, на миг затмившая солнце... Когда люди приходят в себя, они видят
своего начальника неподвижно лежащим посреди дороги. Они бросаются к нему,
поднимают. Он шарит вокруг, словно слепой. Им приходится вести Тарсянина под
руки.
Не так рассчитывали они вступить в Дамаск. Их вел пламенный ревнитель и
судья; теперь это беспомощный человек, замкнувшийся в себе, ослепший.
Все теряются в догадках: что произошло? Много лет спустя, отвечая тем,
кто сомневался в его апостольстве,
Павел писал: "Разве Иисуса Господа нашего я не увидел?.. Благоволил
Избравший меня от чрева матери моей и Призвавший благодатью Своей открыть во
мне сына Своего"[21].
Евангелист Лука, вероятно, не один раз слышал от апостола рассказ о
пережитом им у порога Дамаска. Сам Господь настиг его и повернул на новый
путь. "Я услышал голос, говорящий мне на еврейском языке:
- Саул, Саул, что ты Меня гонишь? Трудно тебе идти против рожна.
- Кто Ты, Господин мой? - сказал я.
- Я Иисус, Которого ты гонишь"[22].
x x x
В Дамаске Савл просит товарищей отвести его на Прямую улицу, к некоему
Иуде. Провожатые повинуются, все еще пребывая в недоумении. Три дня живет
Тарсянин у Иуды, не принимая пищи, в состоянии, близком к шоку. Глаза его
по-прежнему застилает тьма.
На третий день его отыскивает уважаемый в городе иудей по имени Анания.
Неизвестно, где и когда он стал христианином, но мы знаем, что быстрая молва
уже донесла до Анании имя гонителя. И все же, повинуясь велению Божию, он
осмелился предстать перед этим страшным человеком. Он входит в дом Иуды,
справляется о Савле, а когда его подводят к слепому фарисею, восклицает:
- Саул, брат! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел,
послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Духа Святого!
"И тотчас, - пишет Лука, - как бы чешуя отпала от его глаз". Савл снова
видит. Но еще раньше рассеялся мрак, окутывающий его душу. Теперь он с
последней достоверностью знает, что галилеяне правы, что Иисус воистину жив
и не покинул мир. Он - Спаситель, посланный с небес к людям.
Но почему же Он излил Свою милость на того, кто "терзал Церковь"? У
Анании есть ответ и на это: "Бог отцов наших предназначил тебя познать волю
Его и увидеть Праведного, и услышать голос из Его уст, ибо ты будешь
свидетелем Ему перед всеми людьми..."
Больше Савл ни о чем не расспрашивает. Слова не нужны. Он и без них
переполнен светом - как бы отблеском грозного сияния, сразившего его на
дороге. В тот же день молодой Тарсянин принимает крещение во имя Иисуса...
Что происходит потом? Согласно Деяниям, Павел сразу же открыто
объявляет себя исповедником новообретенной веры. Но в Послании в галатам сам
апостол вносит одно уточнение. По его словам, он сначала удалился в Аравию,
в соседнее Набатейское царство[23].
По-видимому, он был не в силах немедленно идти к тем, кто ждал в его
лице сурового стража правоверия. Ему нужно сначала прийти в себя, осмыслить
все, что с ним случилось. Душа Павла ищет уединения. Острый ум, закаленный в
школьных диспутах, проделывает лихорадочную работу. Савл размышляет над
тайной Мессии. Если Ему присуща такая неодолимая сила, если и после распятия
Он продолжает жить и действовать, значит, Он не просто земной вождь Израиля,
а Существо небесное, Сын Божий, Господь, как называют Его ученики...
x x x
В Набатее Павел остается недолго. Его кипучая энергия не терпит жизни в
бездействии. Он вновь появляется в Дамаске и приходит в субботний день в
синагогу. Разумеется, все готовы с почтением выслушать посланца Синедриона,
который почему-то скрылся, едва прибыв в город. Что он скажет? Будет ли
опровергать заблуждения новой секты или сразу потребует кары для ее членов?
Но вместо этого фарисей - ко всеобщему изумлению - говорит, что сам
стал последователем Иисуса. Он прямо именует Его Сыном Божиим и
Помазанником. Ошеломленные люди, переглядываясь, спрашивают друг друга:
"Неужели это тот самый Савл?" Но пиетет перед гостем из Иерусалима
мешает им прервать его речь...
День за днем Тарсянин проповедует, учит, спорит. Вся колония в
растерянности. Вероятно, отправляют гонцов в Иудею с вопросом: как
поступить? Но Синедриону уже не до религиозных распрей. Прибывший на
праздник легат Вителлий сместил Кайафу и назначил первосвященником Ионатана,
а вскоре отстранил и его, заменив Феофилом[24]. Все это привело к быстрому
прекращению преследований.
Однако время идет, и на исходе третьего года старейшины дамасской
общины теряют терпение. Они решают своими средствами избавиться от Савла.
Около 37 года город был передан римлянами во владение набатейского царя
Ареты IV. От его лица в Дамаске стал править этнарх, или наместник[25].
Когда ему доносят, что некий иудей сеет волнения в народе, этнарх велит
найти Павла и отдает приказ охранять все ворота. Но друзья Тарсянина ночью
спускают его по стене в большой корзине, и ему удается уйти из рук стражи.
Он мог бы возвратиться на родину, в Тарс, но сначала нужно, преодолев
себя, побывать в Иерусалиме, где он "гнал Иисуса", гнал Его Церковь.
x x x
Обратный путь из Сирии в Иудею - пытка для Савла. Ведь сюда он
направлялся с горделивым чувством, что борется за правое дело, а теперь идет
с сознанием вины, вспоминая о Стефане, зная, что в Иерусалиме одно имя
неистового фарисея внушает назарянам ужас.
Савл возвращается один. В пути он спрашивает себя: как примут его новые
единоверцы? Не сочтут ли его обращение коварным ходом лазутчика, который,
проникнув в их среду, намерен их погубить? И первая же встреча с учениками
показывает, что опасения были не напрасны. Павла сторонятся, с ним не желают
говорить; ни одна душа не верит в его искренность. Все помнят о его участии
в деле эллинистов, хотя лично с ним знакомы немногие.
Полный горечи, Павел уже готов покинуть город. Верующие правы: на их
месте он сам мог бы думать так же.
Но тут на выручку Тарсянину неожиданно приходит Иосиф Варнава,
попечитель Иерусалимской церкви. Этот киприот, скромный и самоотверженный,
проявляет удивительную чуткость. Он сумел разгадать Павла, понять, что его
приход к вере - великое приобретение для братьев. А дело Божие Варнава
ставит на первое место. После разговора с Тарсянином он почти насильно ведет
его к апостолу Петру.
Впервые два будущих столпа христианства оказываются лицом к лицу. Рыбак
из Капернаума и ученый раввин. Коренной израильтянин и человек, воспитанный
в греческом мире. На первый взгляд такие разные. Но Христос соединит их...
Павел знакомится и с Иаковом, Братом Господним, но ни с кем из
Двенадцати больше не ищет встречи. Зато в доме Марии он проводит с Петром
две недели. Все это время они беседуют и молятся вместе. Фарисей согрет
сердечностью Кифы. Апостол не превозносится перед новообращенным, не
гордится тем, что знал Иисуса в дни Его служения. Ведь прежде всего им
дорого не то, что Мессия жил на земле, а что Он живет с ними здесь, сейчас,
всегда.
Вместе с Петром Павел посещает Дом Божий; и именно там - во время
молитвы - он вновь захвачен чувством близости Христа. Снова в сердце фарисея
звучит Его голос. Теперь ему окончательно ясно его призвание. В Иерусалиме
слово Тарсянина не найдет отклика, Господь посылает Савла "далеко, к
язычникам"[26].
Язычники... Многоликий мир народов, не ведающих Бога, издавна угрожал
Израилю, который от него отгораживался, пытался его игнорировать. В этом
окружении ветхозаветная Церковь сознавала себя чем-то вроде ковчега,
обуреваемого со всех сторон волнами потопа. А если и были попытки
прозелитизма, то цель их заключалась в принятии отдельных людей на борт
своего корабля, в превращении их в иудеев.
Но вот теперь по воле Мессии границы Церкви расширяются. То, к чему
предназначен Савл, уже не просто "спасательная операция", ограниченная
отдельными душами. Перед ним глобальная задача: идти в самую гущу языческого
мира и просветить его, насколько возможно, светом Евангелия...
Тем временем в синагогах эллинистов люди едва верят своим ушам: они
узнают, что человек, вдохновлявший поход против их заблудших братьев, стал
одним из назарян. Их возмущению нет предела: они считают, что Савл
заслуживает той же участи, что и Стефан. Одним словом, в любую минуту
Тарсянин может ждать нападения. Братья решают, что ему нельзя оставаться в
Иерусалиме. Они провожают его в более безопасную Кесарию и советуют
вернуться в Тарс.
Впервые он вступает на борт корабля - уже христианином.
Павел в Тарсе
Приехав в родной город, Павел, по-видимому, сразу же рассказал семье о
совершившемся в нем перевороте, но сочувствия не встретил. Во всяком случае
мы больше ничего не знаем о его домашних[c]. Они, вероятно, перестали
помогать ему, но, к счастью, Савл мог сам прокормить себя. Среди фарисеев
было принято зарабатывать на жизнь ручным трудом. В мастерской отца Павел
научился делать палатки, которые хорошо разбирались поставщиками армии и
торговцами.
Проповедь Павла в местных синагогах также имела мало успеха: о церкви
Тарса он нигде не упоминает. По-видимому, он разделил жребий многих
пророков, отвергнутых в собственном отчестве. Но эти годы, проведенные на
родине, не были для будущего апостола бесплодными. Собственно, тогда и
сложился тот Павел, которого мы знаем как учителя веры.
С одном стороны, он, казалось бы, не изменился. Он не пережил обращения
в том смысле, как это бывает с людьми, перешедшими из одной религии в
другую. Это по-прежнему был человек несгибаемой веры, готовый отдать себя
Богу до конца. Став христианином, Павел не считал зазорным называть себя
фарисеем. Воспитанник Гамалиила осмыслил свой путь в свете отеческих
традиций.
Что означало для него Евангелие Иисуса Христа? Прежде всего - новый
этап, или фазу, того же единого Откровения, начало которого восходит к
праотцу Аврааму. Но если раньше небесная воля открывалась только в Законе и
в учении, переданном пророками и мудрецами, то ныне Сам Бог говорит с людьми
через Помазанника. Мессия, как и надеялись многие учителя, принес "новую
Тору", новый Закон[27]. Старое прошло. Миновал "прежний мир", наступила
последняя мессианская эра.
Однако, с другой стороны, откровение Христово дало Павлу неизмеримо
большее: живой опыт благодати, которая преображает душу. Она открыла ему
Христа как "спасающую Силу Божию".
Быть может, и раньше требовательная совесть Савла заставляла его
признать, что человек не в состоянии исполнить все, что предписывает Закон.
Теперь же единение с Господом Иисусом снимало бремя вины, давало внутренний
мир - ни с чем не сравнимый. Это доказывало, что в лице Мессии Бог принимает
грешников, "оправдывает" их, приобщает к Своему свету.
Пребывание в Тарсе было для Савла временем новых встреч со Христом и
новых пророческих озарений. "Знаю я о человеке во Христе, - писал он
позднее, - что он четырнадцать лет назад - с телом ли, или вне тела, не
знаю, Бог знает - восхищен был до третьего неба. И знаю об этом человеке...,
что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку
невозможно выразить"[28].
Источником духовной силы Павла была жизнь во Христе. Именно он, "не
знавший Господа по плоти", постиг и раскрыл сущность Евангелия, как никто
другой до него. В этом великий урок и упование Церкви.
Глава четвертая
САМАРЯНЕ, ПРОЗЕЛИТЫ, ЯЗЫЧНИКИ
Палестина - Сирия, 36-43 годы
Св. Филипп и а п. Петр в Самарии
Неожиданное обращение Павла, отставка Кайафы и приезд в Иудею
прокуратора Марцелла вернули жизнь Церкви в мирное русло. Кроме того, над
всей страной нависла угроза, и внутренние религиозные конфликты отошли на
задний план. Осенью 37 года солдаты провозгласили императором
двадцатипятилетнего Гая Калигулу. Его любили за воинскую храбрость, но скоро
оказалось, что новый цезарь настоящее "чудовище", как стали называть его
сами римляне[1]. Психически больной человек, маньяк и садист, он всерьез
возомнил себя богом и потребовал, чтобы в честь него всюду строились алтари
и храмы.
В империи со времен Августа к этому уже привыкли, но евреи, разумеется,
воспротивились приказу и отправили в Рим депутацию во главе с писателем
Филоном, надеясь добиться отмены распоряжения. Калигула встретил посланцев
издевательствами и велел, чтобы наместник Сирии Петроний поставил царскую
статую в самом иерусалимском Храме. Если потребуется, ему разрешалось
применить насилие. Иудея закипела, народ готов был взяться за оружие.
Петроний оттягивал время, понимая, что если он выполнит волю Калигулы, войны
не миновать. Агриппа, внук Ирода Великого, живший при дворе императора,
убеждал его не идти на крайние меры. И наконец, все вздохнули свободно,
когда 24 января 41 года Гай был убит заговорщиками и на престол возведен
Клавдия.
За это время, полное тревожных ожиданий, многие назаряне возвратились в
Иерусалим и жили там, не испытывая притеснений. И тогда-то до них дошла
поразительная весть: эллинист Филипп, один из Семи, впервые крестил в
Самарии людей неиудейского исповедания...
Историки и биографы Савла Тарсянина часто склонны видеть в нем главного
инициатора обращения язычников, чуть ли не единственного, кто "вывел Церковь
на широкие просторы мира". На самом же деле он отнюдь не первый вдохновился
мыслью о проповеди народам. Начало ей было положено эллинистами, покинувшими
Иерусалим после гибели Стефана. Шла их миссия концентрическими кругами: от
самарян к прозелитам и, наконец, к язычникам. Они были уверены, что надо
спешить, чтобы до нового явления Христа разнести повсюду весть о Нем.
Филипп играл среди этих благовестников ведущую роль. Молодой деятельный
человек, он целиком посвятил себя евангелизации, смело идя к намеченной
цели, готовый при любых обстоятельствах проповедовать о Христе.
x x x
В наши дни каждый раз, когда наступает праздник ветхозаветной Пасхи, на
вершину горы Гаризим поднимается толпа людей, человек триста-четыреста. Их
узкие худощавые лица с крупными чертами настолько схожи, что кажется, будто
они - дети одного отца. И не удивительно: веками браки у них заключались
только внутри своего клана. Это самаряне - потомки жителей
Североизраильского царства, некогда (в VIII столетии до н.э.) смешавшиеся с
другими племенами.
Торжественно выносится свиток Торы, звучат заунывные песнопения,
совершается древний ритуал заклания агнца, как это бывало еще во дни Иисуса
Навина. Самаряне - своего рода "старообрядцы" Израиля. Они чтят лишь Закон,
отвергая прочие "новшества". Пророки, мудрецы, иерусалимский Храм - всего
этого для них не существует. Правда, в приход Мессии они издавна верили,
называя Его Тахебом, Возродителем[2].
В глазах апостолов, как и всех иудеев, самаряне были отщепенцами. Вот
почему, начиная проповедь среди этих людей, св. Филипп пошел на смелый шаг.
Но он уже успел проникнуться той великой широтой, которую несла в себе
Благая Весть. Дух ее, по слову Иисусову, был свободен, словно ветер, и не
ограничивался одним народом и определенным местом (Ин 4,21-24).
Узнав об обращениях среди самарян, Петр и Иоанн Зеведеев немедленно
отправляются в Самарию. Иерусалимский центр чувствовал свою ответственность
за все происходящее в Церкви.
Два-три дня - и апостолы на месте. Еще не пришло время тех дальних
странствий, которые предпримет Павел и сотни других миссионеров. Однако
духовную дистанцию, разделяющую Иерусалим и Самарию, преодолеть непросто.
Уже много веков тянется распря между ними, а после разрушения самарийского
храма на Гаризиме вражда достигла последнего предела. Поэтому Петр и Иоанн
идут, охваченные противоречивыми чувствами. С одной стороны, в памяти
учеников еще звучат слова Иисусовы: "В город самарянский не входите". Но с
другой - могли ли они забыть тот колодец, где Он Сам беседовал в самарянкой
о "духе и истине", и радость жителей Сихаря, слушавших Его? И наконец, не
Сам ли Воскресший призывал их быть Его свидетелями "во всей Иудее и
Самарии"?..
Отыскав Филиппа, апостолы убеждаются, что Бог благословил его отважное
начинание. Ему удалось добиться быстрого успеха и сломать стену отчуждения.
Быть может, помогло и то, что он не был коренным иерусалимлянином и говорил
по-гречески. Язык этот самаряне понимали хорошо: со времен Помпея и Ирода их
столица подверглась сильной эллинизации и получила название Себастии.
У многих самарян весть о том, что Тахеб уже явился в мир, вызвала
энтузиазм. "Была великая радость в том городе", - замечает св. Лука. Филипп
учил, исцелял больных, крестил новообращенных. В их числе оказался и некто
Симон Гиттонский, который слыл пророком и заклинателем. Эта странная
личность пользовалась у самарян огромной популярностью. То, что Симон на
первых порах стал неразлучен с Филиппом, должно быть, еще больше
способствовало евангельской проповеди.
x x x
В истории фигура Симона как бы раздваивается. В Деяниях он выглядит
человеком простодушным и суеверным. Однако соотечественник Гиттонца, св.
Юстин (родившийся около 100 года), изображает его теософом-мистиком, автором
запутанной оккультной доктрины. Рассеянные у других античных писателей
сведения о Симоне крайне противоречивы[3]. Одни утверждали, что он был
апологетом самарийского культа, другие - что он верил в некое верховное
Начало, в сравнении с которым библейским Бог - Существо низшее и
несовершенное.
Позднее заклинатель много странствовал и вводил в свою систему
различные элементы из модных тогда учений. В Александрии Симон познакомился
с воинствующими антиеврейскими писаниями Апиона и приспособил его взгляды к
своим. Так, он якобы утверждал, что "всякий верующий в Ветхий Завет подлежит
смерти"[4]. Однако в момент встречи с Филиппом он, видимо, находился еще в
полосе исканий и готов был примкнуть к новому движению.
Иосиф Флавий сообщает о каком-то авантюристе, который еще в правление
Пилата едва не привел самарян к восстанию. Он собрал народ на горе, обещая
указать место, где Моисей зарыл священные сосуды. Кавалерия прокуратора
разогнала толпу; часть зачинщиков казнили, а некоторые скрылись[5]. Не был
ли этот лжемессия Симоном Гиттонским? Во всяком случае, источники единодушно
приписывают ему ненасытное тщеславие. Он любил выставлять себя
сверхъестественным магом, заявляя, что в его лице явилось само Божество. Не
исключено, что он мог слышать об Иисусе и желал Ему подражать...
Исцеления, которые совершил Филипп, поразили Симона, жадного до
всяческих чудес. Но еще большее впечатление произвел на него апостол Петр.
Самарянин увидел в рыбаке могущественного кудесника, владеющего главными
секретами секты. Когда Петр прибыл в Самарию и стал собирать на молитву
новокрещенных, каждого, на кого апостол возлагал руки, осенял Дух Божий. Это
была как бы самарийская Пятидесятница. Люди непостижимо преображались,
ощущая на себе десницу Господню...
Гиттонец вознамерился во что бы то ни стало овладеть этой, по его
мнению, магической властью. Он явился к Петру с деньгами, прося посвятить
его в тайну низведения Духа. Апостола такое предложение глубоко оскорбило.
Значит, самарянин смотрел на благодать Христову как на волшебный дар,
который может быть механически передан или куплен!..
- Пусть твое серебро пропадет с тобой вместе, - вырвалось у Петра, -
потому что ты задумал дар Божий приобрести за деньги!
Симон был растерян, испуган и стал просить прощения. Однако вряд ли его
раскаяние было искренним. Когда он понял, что не сможет занять в общине
место, на которое рассчитывал, он вышел из нее и основал собственную секту.
Хотя ее впоследствии считали "христианской", она не имела ничего общего с
Евангелием. Согласно преданиям, Симон многие годы противодействовал ап.Петру
и даже в Риме продолжал соперничать с ним.
По имени Симона грех приобретения права на священный сан за деньги стал
называться симонией. Отцы Церкви смотрели на Симона Гиттонского как на
"родоначальника всех ересей". Действительно, его теософия - насколько можно
судить о ней - открыла собой длинный ряд попыток подменить христианство
пестрой смесью народного суеверия и гностического оккультизма. Люди тех
дней, как и в каждую кризисную эпоху, тянулись ко всевозможным тайным
учениям. Это позволило симонианам продержаться еще несколько столетий[6].
Между тем Петр и Иоанн завершили свою миссию среди новокрещенных и
вернулись в Иерусалим. По дороге они уже сами обращались со словами
благовестия к жителям этой области. Их посещение Самарии показало, как
строго Церковь оберегает свое духовное единство[7]. С тех пор апостолы и их
преемники будут внимательно следить за всем, что происходит в рассеянных
общинах, и сохранять с ними живую связь.
Крещение первого иноплеменника
Через двадцать лет после описываемых событий св. Лука познакомился с
Филиппом в Кесарии. От него евангелист и узнал о дальнейшем ходе проповеди в
Палестине. В частности, Филипп рассказал ему об одном эпизоде, которому
придавал огромное значение[8].
Однажды, повинуясь велению свыше, он покинул Самарию; Бог указал ему
дорогу на юг, ведущую из Иерусалима в Газу. Это могло показаться
бессмысленным: с тех пор как войска Александра разрушили Газу, город и его
окрестности оставались безлюдными. Но благовестник знал, что Господь
призывает его туда не случайно.
В самом деле, на старом заброшенном тракте показалась одинокая
колесница. Она явно принадлежала чужеземцу: в Иудее их давно не употребляли.
Филипп, не раздумывая, поравнялся с едущим и зашагал рядом. В коляске сидел
темнокожий причудливо одетый человек и читал вслух развернутый свиток. Как
бывает при долгом монотонном путешествии, попутчики разговорились. Приезжий
оказался евнухом, царедворцем "кандакии", эфиопской царицы Аксума[9]. На его
родине давно существовала иудейская колония, и немало эфиопов привлекло
возвышенное единобожие Библии. К их числу принадлежал и этот вельможа,
который как раз возвращался из паломничества в Иерусалим. Минуя Газу, он
держал теперь путь вдоль моря в далекую черную Африку.
Эта удивительная беседа представителей столь чуждых культур стала
возможной лишь благодаря двум факторам: еврейской диаспоре и распространению
эллинской цивилизации. Оба спутника знали греческий язык и имели общую веру.
Эфиопский пилигрим читал перевод Книги Исайи. Филипп поинтересовался:
понимает ли тот написанное? Вельможа ответил, что хотел бы получить
некоторые разъяснения. Он предложил эллинисту сесть с ним в коляску и
показал строки гимна о страждущем Служителе Господнем:
Как овца на заклание, Он был приведен;
и как агнец перед стригущим его безгласен,
так он не отверзает уст Своих.
В уничижении Его было отказано Ему в правосудии,
род Его кто изъяснит?
Ибо жизнь Его изъемлется от земли[10].
- О ком говорит пророк, - спросил царедворец, - о себе или о ком-нибудь
другом?
Это загадочное пророчество издавна вызывало споры у еврейских
толкователей. Большинство сходилось на том, что речь в книге идет о народе
Божием, которому нужно пройти через горнило скорбей, чтобы принести миру
спасение. Так думали потому, что именно у Исайи Израиль многократно назван
Служителем. И хотя в пророчествах Бог говорит о временном ослеплении Своего
Слуги, его слепота и невзгоды есть лишь прелюдия к торжеству, когда свет,
дарованный избраннику, распространится на все народы[11]. При этом Книга
Исайи подчеркивает различие между эмпирическим народом и идеальным Израилем,
Отроком Господним. В Писаниях Данииловых этот идеальный Израиль как бы
сливается с Сыном Человеческим, Мессией[12].
Сама мысль о Мессии-Страдальце встречалась в иудейских комментариях
очень редко[13]. Апостолы исходили не из них, а из собственного опыта
встречи со Христом, из того, что возвестил им Воскресший, когда "открыл им
глаза" для понимания Слова Божия. В свете этого опыта ученики стали смотреть
на гимны Служителя как на библейский ключ к тайне страстей Иисусовых. И
теперь Филипп впервые заговорил об этом с африканцем. Он объяснил ему, что
Избавитель, предсказанный пророками, пришел не в величии земной славы, а в
уничижении, что Его смерть и восстание есть залог вечной жизни для всех
доверившихся Ему.
Замечательно, что Филипп не столько предлагал чужеземцу новое "учение"
или правила жизни, а, как выражается Лука, "благовествовал ему Иисуса".
Слова его дышали силой убежденности, и спутник всем существом своим ощутил
ее. Увидев при дороге водоем, вырытый пастухами-кочевниками, он прямо
спросил:
- Вот вода, что препятствует мне креститься?..
Филипп всегда склонен был действовать быстро и по наитию. Он пренебрег
тем, что все наставление эфиопу свелось к дорожной беседе, что тот, строго
говоря, даже не был прозелитом. Настоящими прозелитами считались только те,
кто полностью вошел в иудейскую общину, а евнухов в нее не принимали[14].
Словом, он был готов перешагнуть через все правила.
Остановили лошадей, и оба - эллинист и африканец - приблизились к
воде...
Так в семью учеников Христовых вступил первый представитель тех
"народов", которым еще древний пророк обещал спасение.
В ранней церкви сохранилось предание, что именно этот человек,
крещенный Филиппом, положил начало христианству на своей родине[15].
Последующие годы Филипп провел в городах Израиля, расположенных у
берегов Средиземного моря, где продолжал проповедовать. В Кесарии он нашел
себе жену и надолго обосновался в этом эллинизированном городе. У него было
четыре дочери, отмеченные пророческим даром. Вокруг Филиппа возникла община
верных, которой суждено было иметь долгую и славную историю, связанную с
именами Оригена, Памфила, Евсевия.
Центурион Корнелий
Как мы уже говорили, опыт в Самарии установил традицию посещать
новообразованные церкви. Около 40-го года такая необходимость возникла и по
отношению к палестинскому приморью. Апостол Петр, на сей раз один, снова
отправился в путь, "обходя всех"[16]. Мы не знаем, проповедовал ли он в
долине Сарона, в Лидде и Яффе, где побывал; скорее всего его главная цель
заключалась в заботе об устроении молодых общин. Для них приход Петра был
дорог прежде всего тем, что в его лице люди видели свидетеля жизни и
Воскресения Мессии. Лука говорит о двух чудесах, совершенных Петром в
приморье, слух о которых разнесся далеко по округе. Апостол как бы продолжал
дело Учителя.
В Яффе он задержался дольше всего. Тамошняя церковь состояла в основном
из бедного люда, близкого душе апостола. Он выбрал себе жилье у одного
кожевника.
Деяния подчеркивают, что в этой "церкви бедняков" люди отличались
особой сердечностью и как могли помогали друг другу. Единственным
состоятельным членом яффского братства была некая Тавифа, но и она отдавала
все свои силы на служение людям. Она шила одежду для неимущих вдов.
В "языческую" Кесарию ап. Петр попал при необычных обстоятельствах.
Правоверные евреи не любили этот город, где жил прокуратор и где их взор
оскорбляли статуи и имперские эмблемы. Быть может, и Петр не решился бы идти
туда, тем более, что церкви там еще не было (Филипп пришел в Кесарию
позднее). Но Бог судил иначе.
Однажды знойным полднем апостол поднялся на кровлю дома кожевника,
чтобы совершить положенную в это время молитву. Кончив, рыбак хотел сойти в
горницу, где женщины готовили обед, но в это мгновение он словно в полусне
увидел, как перед ним опустился кусок ткани, привязанный за четыре угла. Там
были животные, запрещенные в пищу Законом. "И был голос ему, - пишет
св.Лука, - встань, Петр, заколи и ешь". Это могло быть испытанием его
набожности, и апостол решительно отказался. Нечистая пища не коснется его
уст! Вековые традиции, которые помогали ветхозаветной Церкви отделяться от
язычников, апостол впитал с молоком матери. Но таинственный голос произнес:
"Что Бог очистил, ты не объявляй нечистым". Три раза повторялось видение.
Петр недоумевал. Но скоро он убедился, что оно имело глубокий смысл[17].
Апостол еще не вошел в дом, как к воротам приблизились неизвестные ему
люди: римский солдат и с ним еще двое. Они сказали, что посланы от
кесарийского центуриона Корнелия. Их господин давно и искренне верит в
единого Бога и дружит с иудеями. Он принадлежит к "богобоязненным", или
полупрозелитам, которые, не выполняя всех обрядов Закона, заменяли их делами
милосердия. И ныне Бог повелел ему встретиться с неким Петром, живущим в
Яффе у кожевника...
Приглашать в дом язычников и бывать у них в гостях, даже если они верят
в Бога, значило поступать вопреки принятым обычаям. И Петр, наверное,
заколебался бы, если бы не находился под впечатлением странного видения. Не
говорило ли оно о том, что воля Божия позволяет нарушить старый порядок?
Он радушно принял римлян, оставил их у себя, а наутро последовал за
ними в Кесарию. Чтобы подчеркнуть значительность встречи, он взял с собой
нескольких еврейских братьев из Яффы.
Шли вдоль морского побережья поспешно, не задерживаясь, пока перед ними
не открылась панорама порта с его таможнями, театрами и дворцами. Рыбак
впервые оказался в таком городе.
Между тем Корнелий уже ждал их, собрав, как на праздник, родных и
близких друзей. Это был командир привилегированной Италийской когорты, в
которой служили добровольцы из Италии (основную массу гарнизона составляли
сирийцы, греки и самаряне); но, забыв о гордости офицера и римлянина, он
встретил галилейского рыбака у порога и по-восточному склонился перед ним до
земли.
- Встань, я сам тоже человек, - поднял его смущенный Петр и вошел в
дом.
Увидев собравшихся, он сказал им:
- Вы знаете, как незаконно для иудея сближаться с иноплеменником или
приходить к нему, а мне Бог указал не называть ни одного человека скверным
или нечистым.
Завязалась беседа. Корнелий рассказал о бывшем ему видении. Апостол
сразу понял, что попал в среду людей, проникнутых глубокой верой. Он был
поражен: старые представления отступали перед новой реальностью.
- Поистине я убеждаюсь, - признался он, - что Бог нелицеприятен, но что
во всяком народе боящийся Его и делающий правду приятен Ему. Он послал сынам
Израилевым слово, благовествуя мир через Иисуса Христа; Он есть Господь
всех.
Присутствующие могли слышать о Человеке, Которого прокуратор казнил лет
десять назад, и вот теперь они узнают, что "Бог воздвиг Его", что Он явился
избранным свидетелям, которые "ели и пили" с Воскресшим.
- О Нем, - заключил Петр, - все пророки свидетельствуют, что каждый
верующий в Него получит отпущение грехов Именем Его.
Римляне стали славить Бога и горячо молиться. Их состояние было так
знакомо Петру! Не так ли Дух Божий окрылил апостолов в день Пятидесятницы?..
- Может ли кто отказать в воде крещения тем, кто принял Духа Святого,
как и мы? - воскликнул Петр...
x x x
Апостол оставался в доме Корнелия несколько дней. Крестив центуриона и
его близких, он беседовал с новообращенными как друг, ел с ними за одним
столом. Хотя формально полупрозелит входил в разряд иноверцев и,
следовательно, трапезу с ним делить было нельзя, для Петра центурион был уже
братом. Рыбак не знал, что в это самое время где-то далеко на юге колесница
уносит на родину первого христианина-африканца...
Если в Кесарии апостол забыл обо всех условностях, то когда он вернулся
в Иерусалим, о них ему тотчас напомнили. До старейшин уже дошло, что Симон
"входил к людям необрезанным и ел с ними". На Петра посыпались упреки.
Гордые своими древними традициями, иерусалимляне продолжали еще жить в
старом мире. Апостолу пришлось оправдываться, ссылаясь на видение и на то,
что Дух сошел на "язычников".
"Услышав об этом, - пишет Лука, - они успокоились и прославили Бога,
говоря: видно и язычникам дал Бог покаяние и жизнь". На самом же деле
успокоились они ненадолго. Ведь они были уверены, что войти в Церковь можно
только, став сначала иудеем во всех отношениях. Само понятие крещенный
язычник было для них нелепостью.
Эта инерция консерватизма будет еще не раз возникать на пути движения
христианства, меняя свои облики и формы.
Св. Варнава в Антиохии
Итак, в Иерусалиме были уверены, что случай с кесарийским офицером -
исключение. Но не прошло и года, как там вновь все были потрясены еще более
странным известием. Его принесли люди из столицы Сирийской провинции -
Антиохии.
Речь шла о некоторых эллинистах, которые добрались до Финикии и Кипра.
Сначала они проповедовали только среди евреев, но в Антиохии рискнули
обратиться со словами благовестия уже прямо к язычникам. Не к прозелитам и
даже не к богобоязненным, вроде Корнелия, а к людям, которые чтили римских,
греческих и сирийских богов[18]. Этот дерзкий поступок не укладывался ни в
какие рамки...
Мало того, что миссия внутри Израиля была далека от завершения, разве
можно приобщать к Церкви Нового Завета тех, кто даже не ведал об истинах
Завета Ветхого?
По уже сложившемуся обычаю, в Антиохию было решено отправить посланца.
Остановились на Иосифе Варнаве. Все знали его мягкость и умение быть на
высоте в самых сложных ситуациях. Именно он принял Павла, когда другие
готовы были от него отвернуться. К тому же Варнава происходил с острова Кипр
и хорошо знал те края.
Неутомимый ходок, Иосиф, вероятно, предпочел пеший путь через Дамаск и
Хамат, который можно было пройти за две недели. Когда он приближался к
Антиохии, то едва ли догадывался, что идет в город, который будут называть
второй столицей христианства.
x x x
Касаясь Рима или Иерусалима, мы говорим о городах, которые и по сей
день играют роль в мировых событиях. Антиохия же - вся в прошлом. Сейчас на
ее месте ютится захолустный арабский поселок, но в дни апостолов это была
"жемчужина Востока", резиденция римского наместника всей Сирии и Палестины.
Прошло немногим более 300 лет, с тех пор как эллинистические монархи возвели
и укрепили город на реке Оронте, чтобы связать Средиземноморье с Азией[19].
Императоры Рима продолжали застраивать и украшать Антиохию.
Подходя к ней, Варнава мог видеть ровные ряды зданий, чередующиеся с
зеленью общественных парков. Среди кипарисов и миртовых деревьев белели
роскошные виллы знати. Стены города примыкали к розоватым скалам горы
Сильпия, а с другой стороны - к широкому судоходному Оронту.
Многоэтажные дома Антиохии отличались тяжелой и помпезной роскошью.
Нередко встречались арки и колонны, обложенные листовым золотом. Мастера,
работавшие в этом третьем по величине (после Рима и Александрии) городе,
приноравливались к вкусам заказчиков. Культура здесь была поверхностной:
столица Сирии по сути дела не знала ни выдающихся ученых, ни писателей, ни
художников.
Почти четверть миллиона жителей населяла Антиохию. На рынках, как
говорили, можно было познакомиться с обычаями всех стран. Кроме сирийцев,
здесь имели свои кварталы греки, римляне, финикийцы. Древний эротический
культ Астарты с его шествиями и исступленными оргиями переплелся с привозным
- эллинским. Знаменитая роща Дафне, посвященная Аполлону, привлекала массу
путешественников со всего света.
Антиохийская публика отличалась живым, свободным нравом. Ей ничего не
стоило освистать прославленного актера или сбросить на землю статую
императора. Но до серьезных восстаний дело доходило редко. В городе шла
торговля, устраивались спортивные состязания и спектакли, изобретались
всевозможные увеселения. Праздники часто стирали грань между днем и ночью:
на улицах до утра не гасли фонари. Притоны заманивали клиентов. Кабачки и
таверны, флейтисты и танцовщицы составляли неотъемлемую часть антиохийской
жизни. Недаром Ювенал сетовал, что Оронт, превратившийся в "приток Тибра",
даже Рим разлагает своими беспутными нравами.
Таков был город, который позднее стал родиной св. Игнатия и Златоуста,
отшельников и аскетов...
В этом царстве суеты и разгула, смешения народов, языков и вер евреи
составляли изолированный мир - как бы город в городе. Однако при всей своей
замкнутости они не могли избежать частых контактов с язычниками. По словам
Иосифа Флавия, антиохийские иудеи, "привлекая к своей вере множество
эллинов, сделали их, до известной степени, частью своей общины"[20].
Чтобы попасть в их квартал, посланцу Иерусалима пришлось пройти почти
шесть километров по центральному проспекту, который пересекал Антиохию.
Вдоль него стояли статуи и тянулась крытая колоннада, защищавшая от зноя и
непогоды. Через час после того как Варнава миновал ворота, он был уже среди
своих на Сингонской улице.
Встретившись с братьями, Иосиф был изумлен. Он не только нашел большое
число язычников, крестившихся прямо из "эллинства", но и увидел, что эти
люди горят духом ревности и веры. Все сомнения сразу же отпали. Сама жизнь
доказала правоту смелых эллинистов, не побоявшихся ввести в Церковь тех, кто
еще вчера чтил идолов...
Возможно ли было отвергнуть этих людей, ушедших из мира суеверий и
разнузданности ради чистой жизни во Христе? Апостол, пишет Лука, "увидев
благодать Божию, возрадовался и увещал всех держаться Господа искренним
сердцем, потому что был муж добрый и полный даров Святого Духа и веры".
Варнава остался в городе, послав в Иерусалим сообщение, что община
Антиохии процветает. Как представителя церкви-матери его молчаливо приняли в
число наставников. Но подход к "эллинам" должен был быть иной, чем к иудеям,
воспитанным на Законе. Одного их отвращения к прежней жизни было
недостаточно; нужно было полностью перестраивать нравственные и религиозные
понятия неофитов, учить их, словно младенцев. А это порождало массу проблем.
Кроме того, верующие из евреев продолжали жить "по Закону", то есть
регламентировать свой повседневный быт указаниями отеческой религии. Это
неизбежно отделяло их от новокрещенных из язычников.
Словом, трудностям и недоумениям конца не предвиделось. Иосиф понял,
что ему одному справиться с ними не под силу.
И тогда он вспомнил о Тарсянине, которого когда-то принял и обласкал в
Иерусалиме. Было известно, что тот удалился в родной город, но о нем не было
слышно же несколько лет. Рассчитывая отыскать Павла, Варнава в один
прекрасный день покинул Антиохию и двинулся по северной дороге в Тарс.
Глава пятая
АНТИОХИЯ
43-46 годы
Варнава призывает Павла в Сирию
Еще раньше, когда Иосиф Варнава жил на Кипре, он, вероятно, бывал в
Тарсе и даже мог знать семью Павла. Теперь, придя в этот город, левит легко
нашел его и предложил отправиться с ним в Сирию. Тарсянин, должно быть,
воспринял такое предложение как призыв свыше. Не имея успеха на родине, он
давно томился по иному поприщу. Поэтому он без колебаний дал согласие, и
вскоре Антиохийская церковь уже приветствовала своего нового члена.
От иерусалимлян о Савле там слышали много удивительного и
противоречивого. Его прихода ждали с волнением, к которому примешивалось
любопытство. Однако при первом знакомстве Тарсянин едва ли мог произвести
внушительное впечатление, особенно рядом с Варнавой. Иосиф был высоким
осанистым человеком со спокойно-величавой манерой держаться; язычники
находили в его наружности сходство с Зевсом; малорослый же Савл,
экспансивный и резкий, выглядел скорее невзрачно со своими сросшимися
бровями и крупным горбатым носом. К тому же, хотя ему было немногим больше
тридцати, он уже облысел, а в бороде мелькала седина. Только серые глаза
таили какую-то притягательную силу[1].
Савл был приведен в Антиохию как бы в роли помощника Варнавы, но прошло
совсем немного времени, и он с молчаливого согласия всей церкви оказался в
числе ее руководителей. Видимо, сыграли роль и его подготовка (он был
единственным богословом среди братьев), и необыкновенная личность Тарсянина.
Антиохийцы скоро поняли, что имеют дело с настоящим пророком милостью
Божией. Само чудо его призвания, когда Воскресший властно повернул жизненный
путь Савла, вызывало в памяти сказания об Амосе и Исайе.
По всему можно было заметить, что Савлом владела одна-единственная
возвышенная мысль, захватившая его целиком. Каждый свой шаг он словно
совершал в реальном присутствии Господа. Отрешенность от земного соединялась
в Савле с поразительным здравым реализмом. Духовидец и мистик, парящий в
сфере тайн и высоких умозрений, он, однако, был мало похож на хрупкого
мечтателя, каким его изобразил на своем полотне Эль Греко. Апостол стал
первым из тех подвижников Церкви, которые умели, живя в Боге, твердо стоять
на земле. Он не уклонялся от решения важных практических проблем,
обнаруживая недюжинный организаторский дар. Под обманчивой невзрачной
внешностью крылась железная воля, что не раз проявлялось в критических
обстоятельствах. Павел умел сохранять хладнокровие - стоял ли он перед
толпой или судьями, находился ли в опасности. Так однажды, когда кораблю, на
котором плыл апостол, угрожала гибель, из всех людей на борту только он один
не потерял самообладания и тем всех спас.
Жизнь без семьи, без дома могла бы иссушить его душу, сделать мрачным и
замкнутым. Но этого не случилось. Св. Павел был не лишен юмора и подчас
неожиданной шуткой умел разрядить напряженную атмосферу; будучи вспыльчивым
от природы, он научился сдерживать себя, проявляя при этом удивительное
смирение и такт. Мы знаем немало людей, к которым апостол испытывал чувство
глубокой привязанности и дружбы, и которые отвечали ему тем же. У этого
нелегкого, как многие гении, человека, с годами появились преданные и
самоотверженные ученики, "дети", как он порой называл их. Но насколько
велика была их любовь, настолько сильна была и ненависть его противников.
Люди, подобные Тарсянину, легко оказываются мишенью для нападок.
Показательно, что ни Варнава, ни другие миссионеры, а именно Павел больше
всего страдал и от иудеев, и от язычников. Даже со стороны единоверцев он,
как мы увидим, нередко встречал непонимание и осуждение.
Одаренностью, знанием Библии, размахом замыслов апостол стоял на голову
выше своего окружения, и из-за этого в каком-то смысле, наверно, чувствовал
одиночество. Но одиночкой он никогда не был. Его неизменно видели в гуще
людей: общение было стихией Павла.
Разумеется, он в чем-то уступал личным ученикам Спасителя, которые
ходили с Ним по холмам и тропинкам Галилеи. То, что Павлу было известно о
земной жизни Мессии, он узнал из Предания, сохраненного Иерусалимской
церковью. Быть может, Павел и читал первые записи речей Иисусовых, но он
редко ссылался на них[2]. "Своим" Евангелием он называл тайну, открытую ему
Самим Воскресшим. Поэтому не столько события жизни и учение Христа, сколько
Его крест, победа над смертью и незримое пребывание в мире являлись стержнем
Павловой проповеди.
Никогда он не забывал о том, как раньше "гнал Церковь Божию": он часто
возвращался к событию у Дамаска, в котором познал спасающую силу Иисусову.
Но, повторяем, св. Павел едва ли согласился бы с мыслью, что перешел тогда в
"другую веру". Бог и Отец Иисуса Христа был для него тем же Богом, который
заключил Завет с праотцами Израиля и, следовательно, с его предками.
В этот период жизни Савл еще не называл себя апостолом, как привык
делать позднее. Его и других старейшин церкви в Антиохии именовали пророками
и учителями[3]. Все они, кроме Павла, прибыли в Сирию из Иудеи. Деяния
упоминают в их числе Симона Нигера (судя по прозвищу - вольноотпущенника),
Лукия из землячества киренцев и старца Менахема, выросшего при дворе
галилейского тетрарха Антипы. Одним из первых основателей общины был,
вероятно, прозелит Николай, несколько лет назад избранный в совет Семи
иерусалимских служителей.
Быть может, здесь же в Антиохии Павел впервые познакомился еще с одним
крещенным прозелитом - Лукой. Этот скромный молодой грек, врач по профессии,
всегда предпочитал держаться в тени, но именно он впоследствии станет
спутником апостола, его биографом и выдающимся богословом ранней Церкви[4].
x x x
Как и у всех верующих того поколения, чувство близости Христа
выражалось у Павла в надежде, что Иисус скоро вновь явится миру для Своей
последней жатвы.
Ожидая Дня Господня, Савл и другие проповедники Евангелия хотели
привлечь как можно больше душ на спасительный путь. Впоследствии Павел
разработал даже нечто вроде "стратегического плана" завоевания мира для
Христа.
Тарсянин словно был создан для такой задачи, хотя пройденная им школа,
казалось, мало способствовала диалогу с язычниками. Уверенность, что Христос
пришел ко всем народам, одолевала преграды традиций и воспитания. Новый
антиохийский пророк сумел найти нужный подход к своей аудитории. Она не была
для него книгой за семью печатями: недаром он вырос в языческом Тарсе.
Павел сознательно избегал таких чуждых грекам и сирийцам слов, как
Царство Божие или Сын Человеческий; зато часто любил говорить о тайне
спасения. Эти понятия находили живой отклик в эллинизир...
