Александр Мень. Первые апостолы
страница №2
...вознесут над толпой Сына Человеческого? Однако ничего этого не произошло.Только солнце скрылось за густыми тучами и дрогнула земля. Но ведь это
бывало в Иерусалиме не раз. А Он умер. Конец всем надеждам. Рухнуло здание
веры, для которого Петр должен был служить опорой.
По всем признакам, ученики прятались вместе. О чем говорили они между
собой в ту долгую томительную субботу и последующие дни? Наверное, сетовали,
как те двое: "Мы надеялись, что Он есть Тот, Который должен избавить
Израиля". А Он не смог спасти даже самого себя, как злорадно говорят Его
враги. Если бы Его побили камнями, как побивали пророков! Но Бог отвернулся
от Него, и Он умер смертью, которая означает проклятие: "Проклят всякий
повешенный на дереве". Он - повешенный и поэтому осужден на небе и на земле.
В довершение всего даже Его тело лишили почетного погребения. Кто-то похитил
тело: женщины видели пустую гробницу...
Правда, некоторые из них прибежали - полубезумные - и говорят, что
видели Его живым. Но мало ли что может показаться женщинам, пережившим
отчаяние.
Две недели спустя Симон с друзьями вернулся в Капернаум. Там его ждали
насмешки и осуждение, а может быть, сочувствие: теперь все были уверены, что
рыбак, наконец, забудет об этом самозванном Мессии из Назарета. Однако Петра
невозможно было узнать, словно он пережил не позорный конец своего Учителя,
а триумф. То, что он рассказывал, казалось невероятным. Симон утверждал, что
ему явился Иисус[46]. И не ему одному, а многим другим галилеянам.
Пустой гроб означал совсем не то, что им вначале думалось...
x x x
Пасхальная суббота и следующий за ней "первый день недели" как бы
символизируют всю многовековую историю Церкви. Гибель надежд, падение на
дно, беспросветность. И внезапный свет. "Мир вам!" Он стоит среди них, Он
побеждает и торжествует: конец становится началом. Пройдя через долину
смерти и "сени смертной", Он вновь с ними - с теми, кто отдал Ему свою
любовь. Они еще не верят, они в ужасе, словно увидели призрак. Но Он садится
за стол и ест среди них, преломляя хлеб, как бывало...
А потом - путь в Галилею, где не только их родные края, но и их
духовная родина, где они впервые услышали таинственные слова о приходе
Царства Божия.
Им не нужно больше ходить за Ним, искать Его. Он Сам находит их, Сам
является им неожиданно и поразительно, как победивший время и пространство:
"Дана Мне всякая власть на небе и на земле". И раздвигаются горизонты мира.
Он зовет их в дальнюю дорогу. До края земли понесут они слово Евангелия,
понесут не только слово Иисусово, но как бы Его Самого, открывая перед
народами радость любви Божией, явленной во Христе.
Не забыт и Петр. Не забыто данное ему обетование. Пусть он оказался
слаб и малодушен, но дар Божий неотменим. "Паси агнцев Моих". Паси - не
значит властвуй, но - люби, храни, заботься. Симон Бар-Иона прощен, и ему
вновь вверяются Ключи Царства. Как в день призвания, он снова слышит:
"Следуй за Мной". Через свою голгофу к вечному Свету.
Тайна Царства
За короткое время к ученикам примыкают сотни человек. И уже не только
слово апостолов, но и явления Самого Воскресшего укрепляют в них веру.
Люди, воспитанные на Библии, - они не привыкли пассивно внимать
Откровению. Их первая мысль: "что же нам делать?" И словно в ответ на этот
вопрос ученики слышат: "Вы будете Моими свидетелями и в Иерусалиме, и во
всей Иудее, и Самарии, и до края земли". Свидетели... Так названы у пророка
Исайи те, кто понесет свет истины всем народам[47]. Начать же нужно с
мессианского града. Там Дух Господень укажет им путь.
Поэтому перед праздником Пятидесятницы Петр и с ним немалое число
галилеян идут в столицу, куда уже начинают стекаться паломники.
И там они вновь видят Его, и Он говорит с ними...
x x x
Св. Лука пишет, что в дни Своих явлений Христос учил апостолов о
Царстве Божием[48].
Почему именно о Царстве? Очевидно, оно еще остается для них камнем
преткновения. В пророчествах сказано, что приход Мессии возродит народ
Божий, изменит мир, перевернет все законы природы[49]. Сказать иудею, что
Мессия уже пришел, значит сказать, что наступил конец света. Но жизнь
протекает по-старому: так же восходит солнце, так же мерцают звезды в ночном
небе; люди занимаются повседневными делами, а на святой земле хозяйничают
неверные. Это противоречие с Библией тревожит учеников. "Господи, -
спрашивают они, - не в это ли время восстанавливаешь Ты царство Израилю?"
Прямой ответ им не дается, но косвенные свидетельства как бы
приоткрывают завесу над тайной Царства Божия. Когда оно наступит
окончательно, тогда, как и предсказывали пророки, придет конец всему, что
противилось воле Творца. Установится полная гармония между Ним и миром, Им
созданным. Но всеобщее обновление еще впереди, а до той поры Царство Божие
возрастает на земле "неприметным образом". Мессия должен быть взят от среды
людей; тем не менее Он, Его Дух, останется среди них, действуя тайно и явно.
Его апостолам надлежит возвещать Благую Весть, ожидая Его прихода "в силе и
славе", с таким же терпением, как ждали Его первого явления их предки...
Познание грядущего неизбежно возносит человека над временем: оно как бы
сжимается, уступает место вечному. Так произошло и с учениками. Хотя Христос
запретил им гадать о "временах и сроках", но им - очевидцам небывалого -
чудилось, что День свершения совсем близко. Они буквально жили этой
надеждой, которая владела Церковью почти все первое столетие ее
существования. Эсхатология станет своеобразной формой для выражения чувства
непосредственной близости Иисуса, близости Бога. Недаром слово Парусия,
которым обозначено в Новом Завете второе пришествие Господне, переводится и
как "пребывание", "присутствие".
Глава вторая
"В СИЛЕ ДУХА"
Иерусалим, 30-35 годы
Община в Иерусалиме
Веллей Патеркул, бывалый ветеран и приближенный Тиберия, сидя в своей
библиотеке, заканчивал книгу, посвященную истории Рима. В ней он обозревал
путь, который - через войны и революции - привел город на семи холмах к
положению мировой державы. Веллей не скупился на похвалы Августу и его
преемнику за то, что они "возродили старинные обычаи", укрепили законность и
на долгие века принесли Риму славу. Историк был уверен, что главное в жизни
людей решается на полях сражений и в кабинетах политиков. Ему и в голову не
могло прийти, что в тот самый момент, далеко в Иерусалиме куется нечто новое
- и кем? - горсткой ремесленников и рыбаков с Тивериадского озера...
Даже там, на окраине империи, в этом странном восточном городе, их не
считали заслуживающими внимания. Месяц назад расправа над их Учителем,
казалось, покончила с очередным мессианским движением. Первосвященник Иосиф
Кайафа был на этот счет вполне спокоен, несмотря на фантастические слухи,
которые одно время ходили по Иерусалиму (но чего только не говорят в
суеверной толпе?). Понтий Пилат сразу же после Пасхи вернулся в Кесарию и
погрузился в дела; забот и беспокойств у него хватало - инцидент с "Царем
Иудейским" очень скоро стерся у него из памяти...
Между тем квартал в западной части города, где среди друзей, родных и
новых единоверцев поселился Петр с учениками, жил своей, особой жизнью. Это
была как бы большая семья, имевшая "одно сердце и одну душу".
Согласно Деяниям, в Иерусалим прибыло около ста двадцати галилеян.
Возможно, их было и больше, но, по традиции, это число считалось минимальным
для создания отдельной общины[1]. Таких братств, или хавурот (товариществ),
объединявшихся для молитвенных трапез, в Палестине и за ее пределами
существовало много. Церковные и гражданские власти относились к ним вполне
терпимо.
Степень обособленности общинников была разной, некоторые, как,
например, обитавшие у Мертвого моря, почти совсем порвали связь с остальным
миром; но ученики Христовы, которые получили прозвище ноцрим, назаряне, не
подходили ни к одной из категорий[2]. Это не была просто община набожных
людей, и в то же время они не собирались изолировать себя от Храма и
отеческой Церкви.
Их желание остаться в ней нельзя рассматривать как инерцию, которую
следовало преодолеть. Ведь отход от Ветхого Завета означал бы для учеников
отход от Самого Господа, Который жил и учил на основе богооткровенной веры.
Сам приход Его был исполнением библейских обетований. Апостолы надеялись,
что установленный Им Новый Завет за короткое время распространится на весь
народ Божий. И даже после того, как этого не случилось, Церковь сохранит
прочную связь с наследием Израиля через Предание и Библию.
Каждый наставник имел в городе излюбленное место, где молился и вел
беседы. Так, глава фарисеев раббан Гамалиил сидел у лестницы, ведущей на
храмовую гору. Симон Бар-Иона и пришедшие с ним последовали этому примеру.
Свой выбор они, естественно, остановили на крытой галерее Соломонова
портика, где прежде часто проповедовал Христос[3].
С самого начала собрания назарян приобрели особенность, отличавшую их
от прочих хавурот. Если в синагогах мужчины молились отдельно, а раввины не
допускали женщин в свои школы, то апостолы не хотели нарушать волю Господа,
Который всегда был окружен не только учениками, но и ученицами. Поэтому по
домам верные молились вместе, как бы предвосхищая слова св. Павла: "во
Христе нет ни мужского пола, ни женского".
Мариам, Мать Господа, забота о Которой была возложена на Иоанна
Зеведеева, окружало благоговейное почитание, хотя Она по-прежнему смиренно
держалась в тени. Этим объясняется двойственность Ее образа в Новом Завете.
С одной стороны, там Она - Избранница Божия, "благословенная среди женщин",
а с другой - таинственная Незнакомка, о Которой известно очень немногое.
Словно Она Сама упорно избегала человеческой славы...
Но, несомненно, впечатление, оставленное Ее личностью, было огромным.
Этим объясняются легенды, которые окружили имя Марии уже в первых поколениях
христиан[4].
Как и в дни Пасхи - горькие и радостные - с Ней были неразлучны Ее
сестра и Саломия, Мария Магдалина и другие галилеянки. Все они последовали в
Иерусалим с апостолами. Но вскоре следы их теряются. Быть может, некоторые
из этих женщин - хранивших такие удивительные воспоминания - продолжали свое
скромное служение в общине, большинство же, вероятно, вернулось в Галилею.
Кто были люди, слушавшие их рассказы об Учителе? Кого согревал огонь их
веры? Этого мы не знаем. Дело Божие часто совершается неведомыми путями и
через незаметных людей...
Среди назарян неожиданно появились и "братья Господни" - Иосиф, Симон,
Иуда и - старший - Иаков. Прежде, когда Иисус начал проповедовать в
генисаретских городах, родные считали Его безумцем[5]. Но сейчас все
изменилось. Есть достоверное свидетельство, что Воскресший "явился Иакову".
По преданию, это произошло в Иерусалиме, куда он пришел на праздник.
Вероятно, и другие братья видели Его в послепасхальные дни. Во всяком
случае, с какого-то момента они поверили, что из их рода действительно вышел
Служитель Божий[6]. Они бы могли о многом поведать из жизни Иисуса в
Назарете, но делали это очень неохотно. Скорее всего, им было неприятно
вспоминать о днях своего неверия, да и кроме того, взоры всех были прикованы
не к прошлому, а к грядущему. Братья Господни вместе с женами и детьми
присоединились к мессианской Церкви и быстро завоевали авторитет.
Однако инициатива в делах общины принадлежала пока не им, а Бар-Ионе,
который сознавал ответственность возложенного на него служения. Он помнил,
что говорил Господь о призвании Двенадцати, которым при наступлении Царства
Божия надлежит играть роль патриархов - основателей истинного Израиля,
Церкви Нового Завета. Но библейское число было нарушено: один из них отпал,
соединился с врагами Иисуса, а потом исчез. Было известно, что Иуда погиб
(хотя молва изображала его смерть по-разному)[7].
Поэтому Петр на одном из собраний объявил, что необходимо найти другого
человека на место предателя. Апостол предложил заменить его учеником,
который следовал за Иисусом с первых дней и видел Его воскресшим. Как ни
странно, оказалось, что по этому признаку подходят только двое - Иосиф
Варсава и Матфий. Другие возможные кандидаты, видимо, остались в Галилее.
Желая решить, на ком из двоих остановиться, прибегли к ветхозаветному
обычаю: бросили жребий, молясь, чтобы Бог Сам указал достойнейшего. Жребий
выпал Матфию, и он был "сопричислен" к Двенадцати[8].
Этим актом апостолы засвидетельствовали свою веру в обетование Христово
о них.
Огонь Пятидесятницы
В Иудее стояло лето. Виноград еще не созрел, но нивы в окрестностях
Иерусалима уже пожелтели. Шли к концу недели, предварявшие Шавуот - праздник
Пятидесятницы. В этом году он падал на 29 мая.
Торжества издавна были приурочены к началу уборки пшеницы; в Храме
перед алтарем священники клали жертвенные хлебы, испеченные из зерна нового
урожая. Но помимо этого в день Шавуот вспоминалось дарование Закона. Раввины
говорили, что глас Божий звучал с Синая на семидесяти языках, по числу
народов земли[9]. И словно в подтверждение этой легенды Иерусалим во время
праздника поистине становился многоязычным. Сюда собирались представители
"всего Израиля" с разных концов света, а также разноплеменные прозелиты.
Иные богомольцы не покидали Иерусалим со дней Пасхи.
Праздничное воодушевление царило и среди назарян. Все они были полны
радости и надежды, уверенные, что Бог предназначил их для великого
свидетельства. Пестрые толпы, запрудившие улицы, напоминали им о призыве
Воскресшего идти "до пределов земли". Ждали только веления Духа Божия,
Который был обещан им как новый Предстатель и Заступник. Воскрешенный Богом
Мессия утешил их в печали и сказал, что пошлет им "другого Утешителя"[10].
Некогда Дух превращал провидцев в уста Сущего. Теперь и на них, смиренных
"бедняков Господних", будет излита сила Духа, чтобы они могли стать
благовестниками Иисуса...
Ночь Пятидесятницы полагалось проводить за чтением Писания. Наверняка и
прежде верные в своем кругу читали Слово Божие, отыскивая там указания на
Христа. Но теперь каждое событие Его жизни, Его смерть и воскресение
обретали новую перспективу в свете пророчеств. Быть может, в их распоряжении
были и небольшие сборники мессианских текстов: такие книги в то время уже
существовали, в частности - у ессеев[11].
С наступлением праздничной ночи апостолы читали и молились в горнице
главного дома их собраний. Жилище это принадлежало, по-видимому,
иерусалимлянке Марии, матери Иоанна Марка (позднее спутника Петра и Павла).
Приближался рассвет... Внезапно что-то произошло со всеми
присутствующими. Словно небесный огонь пронизал их...
Это было подобно тому, что случалось с пророками в момент их призвания.
Такой опыт, ни с чем не сравнимый, может быть описан только "иконными"
подобиями. Поэтому евангелист Лука, говоря о схождении Духа Святого,
пользуется библейскими символами Богоявления: "шум как бы от несущегося
сильного ветра", "разделяющиеся языки как бы огненные"...
Посторонние же наблюдатели могли видеть только, как толпа галилеян,
которых было легко узнать по гортанному говору, вышла из дома и, громко
славя Бога, направилась в Храм. Там, стоя среди колонн Соломонова притвора,
они продолжали молиться и петь.
Такое открытое проявление чувств было принято на Востоке. Но все же
галилеяне привлекали внимание многих. Их восторженное славословие разрывало
рамки языка; казалось, они говорили на неведомом наречии. И что
поразительно, этот лепет экстаза стал внятен тем людям, сердца которых были
открыты. Они понимали - понимали, хотя многие из них давно забыли родной
язык, живя вдали от Иудеи. Для скептиков же чудо, как всегда, оставалось
закрытым. Они презрительно насмехались, говоря, что галилеяне
просто-напросто пьяны...
x x x
Установить в деталях, что произошло утром Пятидесятницы 30 года, едва
ли возможно. Св. Лука лишь передает сказание о событии, бывшем за полвека до
того, как он писал свою книгу. Что, например, означает "говорение иными
языками"? Трудно усмотреть в этом дарование апостолам постоянной способности
владеть языками других народов[12]. Более правдоподобно, что евангелист
описывает случай глоссолалии, говорения "глоссами". Так в древности называли
речь, пересыпанную архаическими и чужеземными словами, а также неологизмами,
речь, которая звучала у людей, охваченных экстатическим состоянием[13].
Тогда становится ясным, почему учеников сочли пьяными: ведь и апостол Павел
говорил, что для случайно зашедших на собрание "говорящие языками" могут
выглядеть, как безумцы[14]. Но это лишь внешняя сторона явления. Важно
другое: многим, причем не знавшим арамейского, необычное славословие
апостолов было понятно. Весть шла от сердца к сердцу, минуя языковые
барьеры. В этом феномене как бы предчувствовался всемирный дух Евангелия,
который преодолеет границы стран и племен.
Но почему Лука все-таки описывает событие Пятидесятницы как уникальное?
Он должен был хорошо знать, что глоссолалия в христианских общинах нередко
сопровождала молитву. Значит, не в самом "говорении языками" заключалось
чудо. Кроме того, в церквах Дух обычно сходил лишь на тех людей, на которых
апостолы возлагали руки. Здесь же сила Божия действовала без посредников.
Чудо заключалось и в полном перерождении учеников, которое сделало их - еще
вчера боязливых и нерешительных - отважными благовестниками Мессии.
Нужно было особое излияние Духа Христова, чтобы дать зародившейся
Церкви начальный импульс движения, неодолимую мощь. Без этого воздействия
стремительное растекание ручьев новой веры было бы невозможным. За два-три
десятка лет Благая Весть разнеслась от Азии до Гибралтара - вот зримый и
очевидный результат творческого излияния Духа. И еще: настоящее
свидетельство прозвучало только тогда, когда умолкли "неведомые языки"...
Свидетельство Петра
Петр поднимается на возвышение. Толпа затихает. Десятки глаз впились в
него - с изумлением, тревогой, вопросом. Рыбак и прежде говорил с народом по
велению Учителя. Но здесь не галилейская деревня, а мировая столица Израиля;
люди приехали сюда из далеких славных городов. Его могут услышать знаменитые
книжники. Однако это уже и не тот Симон, каким он был прежде. Сначала он
кажется маленьким на фоне огромных зданий и массы народа. Но вот он как бы
вырастает, голос его властно гремит под сводами портика, словно перед толпой
- опытный народный трибун. Словно в Иерусалим внезапно явился древний
провидец.
Речь его ясная и мудрая, в ней нет и следа безумия[15]. С улыбкой
отклоняет он обвинения: напрасно думают, будто они пьяны, эти галилеяне.
Какой набожный человек осмелится пить теперь, в девять утра, в
благословенный час молитвы? Нет, - и он снова становится серьезным, -
совершилось нечто таинственное. Ведь издревле было обещано, что в дни Мессии
Дух Господень изольется не только на пророков, а на каждого, кто имеет
истинную веру. Ныне обетование начало сбываться. Люди из Галилеи стали
пророками, в них говорит Сам Господь...
- Мужи израильские! - торжественно продолжает Бар-Иона, - выслушайте
эти слова: Иисуса Назарянина, Мужа, Богом отмеченного для вас силами, и
чудесами, и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, - как вы
сами знаете, - Его, преданного, по определению и предведению Божию, вы,
пригвоздив руками беззаконных, убили. Бог воскресил Его, разрушив узы
смерти, потому что она не могла Его удержать...
Петр снова ссылается на Писание и заканчивает речь грозными словами:
- Итак, твердо знай, весь дом Израилев, что того Иисуса, Которого вы
распяли, Бог сделал Господом и Мессией.
Апостол умолкает. Несколько мгновений над толпой царит гнетущее
молчание. Если этот человек прав, то совершившееся - нелепо, страшно. Вряд
ли многие из стоящих здесь видели Назарянина, но сколько было таких, что
могли слышать о Нем во время Пасхи. Казнь галилейского Учителя оставила их
равнодушными. Теперь же они верят Его апостолу. Принимают его слово сразу,
не колеблясь. Они покорены не богословскими доводами, а силой, исходящей от
этого человека, похожего на Амоса и Исайю. Для них ясно, что через него к
ним обращается Сам Бог.
- Что нам делать? Что делать, мужи братья? - раздается хор нестройных
голосов.
- Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Мессии для
отпущения грехов ваших, и вы получите дар Святого Духа. Ибо для вас
обетование и для детей ваших, и для всех дальних, кого ни призовет Господь
Бог наш.
Никто не удивляется. Омовение, ритуальное погружение в воду, давно уже
стало общепринятым знаком начала пути в новую жизнь. Его практиковали многие
наставники, в том числе и Иоанн, приходивший из пустыни...
Все происходит непостижимо быстро. Толпы людей, предводительствуемые
Петром, спускаются к каменной аркаде, где ручей образует Силоамское
водохранилище. Оно разделено на две половины - мужскую и женскую. Апостолы
крестят всех кающихся. Идут длинные вереницы паломников. Некоторые принимают
крещение прямо в Храме, в бассейне "микве", устроенном для омовений. К
вечеру число неофитов достигло трех тысяч человек...
Казалось бы, странная проповедь и загадочное обращение. Симон почти
ничего не говорит о сути Евангелия. Но ведь апостолы вовсе не считают себя
проповедниками новой религии, и Сам Христос не внушал им такой мысли.
Даруется Новый Завет, уже предсказанный в Ветхом. И слушатели их - отнюдь не
язычники, а люди, наставленные в Слове Божием. Они хорошо подготовлены всем
тем, чему научил их Закон. Они верили в Мессию, не зная Его. Теперь Он
открылся им через галилеянина Бар-Иону, в словах которого воистину - сила
Духа Божия.
Это отнюдь не случайный взрыв энтузиазма. Богомольцы не расходятся. Они
готовы слушать. День за днем они с жадностью внимают Симону и другим
апостолам. Они узнают, что Царство Божие уже пришло, что Спаситель принес им
примирение с Богом, Он ждет от них чистого сердца и сострадания друг к
другу, Он скоро явится, чтобы судить живых и мертвых...
Кайафе, разумеется, донесли о случившемся, да и сам он мог заметить,
что происходит что-то неладное. Но праздник, собравший в городе столько
народа, был опасным временем для крутых мер. Поэтому на первых порах члены
Синедриона заняли выжидательную позицию. Они надеялись, что скоро
беспокойные галилеяне и их взбудораженные сторонники покинут столицу. А
потом волна энтузиазма спадет.
Но расчеты властей не оправдались.
x x x
Христос говорил ученикам, что, если они будут иметь веру, они сотворят
знамения большие, чем творил Он Сам[16]. Сила Духа не только в слове, но и в
деле. Ученики осознали это не сразу. Все началось с того дня, когда Петр и
Иоанн встретили у ворот Храма нищего калеку. Тот попросил у них милостыню.
Помогать страждущим было заветом Учителя, и Симон дерзновенно сказал:
- Серебра и золота у меня нет. А что имею - даю тебе: во имя Иисуса
Мессии, Назарянина - ходи.
И с этими словами он поднял нищего. "И тотчас, - пишет Лука, -
укрепились ступни его и суставы, и вскочив, он стал на ноги и начал ходить,
и вошел с ними в Храм, ходя и скача и хваля Бога". В притворе Соломоновом
исцеленный не отходил от апостолов. С ужасом и восторгом окружил их народ, а
Петр вновь возвысил голос, обращаясь к толпе:
- Мужи израильские, что вы удивляетесь этому? Или что смотрите на нас,
словно мы собственной силой или благочестием сделали так, что он ходит? Бог
Авраама, Исаака и Иакова, Бог отцов наших, прославил Служителя Своего
Иисуса, Которого вы предали и от Которого отреклись перед лицом Пилата,
когда тот решил отпустить Его. Отреклись же вы от Святого и Праведного и,
как милость, выпросили себе убийцу, а Начальника жизни убили - Его, Которого
Бог воздвиг из мертвых, чему мы все свидетели. И по вере в имя Его, Его имя
укрепило человека, которого вы видите и знаете... И теперь, братья, знаю,
что вы поступили по неведению, как и начальники ваши. Бог же, как
предвозвестил устами пророков пострадать Помазаннику Его, так и исполнил.
Итак покайтесь и обратитесь, чтобы изглажены были ваши грехи, чтобы пришли
времена прохлады от лица Господа, и чтобы послал Он предназначенного вам
Мессию Иисуса, Которого небо должно было принять до времен восстановления
всего...
И снова радость, восторг, раскаяние, и снова сотни крещеных...
x x x
Говоря с народом, Петр привел слова из Торы, где было предсказано
явление великого Пророка, как бы нового Моисея. И вообще все, что он
возвещал об Иисусе, еще не содержало идеи Богочеловечества. Лишь позднее
новые откровения и раздумья над словами Учителя, тщательно сохранявшимися
Преданием Церкви, приведут к более глубокому пониманию тайны Мессии. Лука
беспристрастно передает эту особенность первоначальной проповеди апостола. И
все же нечто от этой тайны уже брезжило в наименовании Иисуса Мараном,
Господом. Это слово, как и "Сын Человеческий", имело двойной смысл. Оно
означало не только "господин", но и Бог. Именно словом "Господь" было
заменено в Библии священное Имя Всевышнего[17]. Точно так же, когда Петр
называл Иисуса "Святым и Праведным", когда говорил о силе Его имени, он
сознательно или невольно говорил о Нем, как о Личности
сверхчеловеческой[18]. Народу и самим апостолам надлежало лишь постепенно
готовиться к восприятию последней истины о Мессии. Ведь у пророков
Богоявление и приход Избавителя были двумя разными событиями[a]. Требовалось
время, чтобы понять, как они соединились в лице Учителя из Назарета, Мессии
и Сына Божия...
Первые испытания
Как и следовало ожидать, исцеление, совершенное апостолом, произвело в
городе еще больше шума, чем его проповедь. "На улицы, - пишет Лука, -
выносили больных и клали на носилках и кроватях, чтобы, когда Петр проходил,
хотя бы тень его осенила кого-нибудь из них". Власти с беспокойством
осознали, что повторяется история Назарянина. Нужно было действовать без
промедления.
Верховный трибунал, Синедрион, находился в руках саддукейской партии -
представителей высшего духовенства и знатных граждан. Они подозрительно
смотрели на все религиозные новшества, к которым относили и веру в грядущее
воскресение мертвых. Саддукеи неплохо ладили с римской администрацией,
стремясь при этом подавлять все мятежные настроения в народе. Именно они
осудили Иисуса и выдали Его прокуратору. Теперь, видя, что ученики Распятого
вновь начинают "сеять смуту", первосвященник приказал Петра и Иоанна взять
под стражу.
Смелые ответы галилеян, "людей некнижных и простецов", удивили Кайафу.
- Справедливо ли слушать вас больше, чем Бога? Мы не можем не говорить
о том, что видели и слышали, - сказали они первосвященнику.
Хотя праздник прошел и люди стали разъезжаться, Кайафа все еще
побаивался народа. Поэтому он, пригрозив, отпустил апостолов. Но скоро он
пожалел об этом и снова отдал приказ об аресте.
Лука пишет, что "ангел Господень" освободил Петра и Иоанна из тюрьмы и
они сами добровольно отправились в Синедрион предстать перед старейшинами.
Было ли то в прямом смысле чудесное освобождение, или двери тюрьмы тайно
открыл кто-нибудь из людей, сочувствовавших проповедникам[19], - как бы то
ни было, на сей раз они знали, что им грозила серьезная кара. Кайафа обвинил
их в подстрекательстве к бунту:
- Вы наполнили Иерусалим учением вашим и хотите навести на нас кровь
Того Человека.
"Тот Человек". Так, не упоминая имени Иисуса, будут отныне называть Его
противники назарян в Иудее[20]. Кайафа опасался, что речи о Мессии и
исцеления вновь напомнят о Нем и могут обратить негодование толпы против
законной власти. Но время, когда Петр, дрожа, прятался во дворе Кайафы,
миновало. Апостол твердо стоял на своем:
- Повиноваться должно Богу больше, чем людям.
Поддержка пришла с неожиданной стороны. На защиту галилеян встали
фарисеи в лице их вождя, раббана Гамалиила. О нем впоследствии говорили, что
с его смертью "исчезло благоговение перед Законом и перестали существовать
воздержание и чистота"[21]. Фарисеи, вопреки распространенному взгляду, не
были сплошь заклятыми врагами Христа. Среди них было немалое число Его
тайных и явных последователей[b]. А старая их распря с саддукеями лишь
усилила желание Гамалиила освободить Петра и Иоанна. Он заявил, что об
истинности нового учения может судить только Бог. Уже не раз являлись
сектанты и обманщики, которые выдавали себя за посланцев Неба, но все они
были скоро забыты.
- И теперь говорю вам, - сказал раббан, - отстаньте от этих людей и
пустите их. Ибо, если от людей начинание это, или дело это, - оно будет
разрушено. А если от Бога, то вы не сможете одолеть их. Как бы вам не
оказаться и богоборцами.
Совет мудрого фарисея заставил многих задуматься. Тем более, что Кайафа
понимал: едва ли Пилат еще раз уступит и санкционирует новые расправы.
Петр и Иоанн были наказаны тридцатью девятью ударами бича; согласно
закону, это означало, что дело исчерпано и человек прощен[22]. Жестокое
бичевание не сломило апостолов; они шли к братьям, "радуясь", как пишет
Лука, "что были удостоены понести бесчестие за имя Господа Иисуса".
Синедриону же оставалось ждать, как дальше будут развиваться события.
x x x
Однако угрозы властей не были еще главным испытанием для Церкви. Самое
трудное было организовать и направить жизнь новообращенных, которых
насчитывалось уже несколько тысяч. Большая часть галилеян и присоединившихся
к ним не имела в Иерусалиме ни постоянного крова, ни заработка. Покидать
город апостолы не хотели. Есть предание, что Сам Господь велел им оставаться
там двенадцать лет[23]. В любом случае, они не могли бросить крестившихся на
произвол судьбы. Приходилось и наставлять их, и поддерживать, и заботиться
об их пропитании. Ни опыта, ни особых талантов ученики не имели. Все
делалось силой Духа, чудом. Одним из таких чудес оказалась любовь. Крепкие
сердечные узы соединяли верующих. Они были не просто "единомышленниками", а
братьями и сестрами. Каждый был готов поделиться последним. Кто побогаче -
продавал имущество или землю и нес вырученные деньги апостолам, в общую
казну. Другие предоставляли свои дома, кормили самых бедных. Разумеется,
таких людей было меньшинство, но в материальном отношении община держалась
на них. Особенно много сделали для нее Мария, мать Марка, которую Петр
любовно называл "своей матерью", и ее родственник Иосия Варнава, левит,
приехавший с острова Кипр. Это был человек возвышенной, благородной души,
позднее ставший другом Павла. Его называли "сыном утешения". От него Лука
мог слышать рассказы о первых годах Церкви в Иерусалиме.
Среди этих преданий евангелист приводит одно - печальное, как бы
показывая, что община не состояла только из идеальных людей. Некие Анания и
Сапфира, желая прослыть благодетелями Церкви, принесли Петру деньги,
вырученные от продажи имения. По их словам, они отдали все, чем владели. В
действительности же часть серебра супруги утаили. Придя к Петру, Анания
ожидал, что ему воздадут почести, как Варнаве, но вместо этого апостол,
проникнув в мысли обманщика, сурово обличил его. Предание гласит, что жертва
честолюбия, Анания, а за ним и его жена, были настигнуты внезапной
смертью[24]. Возмущение апостола Петра не было случайной вспышкой гнева.
Передавая его грозные слова, Лука дает почувствовать, как болезненно
переживала Церковь измену идеалу. Ведь Анания и Сапфира "солгали Духу
Святому", который жил в ней...
Обращает на себя внимание и упрек Петра: "Вырученное продажей не в
твоей ли власти было?" Другими словами, жертвы, приносимые апостолам,
являлись добровольными. Никакого жесткого устава - вроде Кумранского -
который бы требовал обязательного отказа от собственности, в Церкви не было.
Иерусалимская коммуна ценила лишь свободное проявление братской любви.
x x x
На чем же держалось это удивительное духовное единство, которое так
восхищало автора Деяний в Иерусалимской общине? Были и общие молитвы, и
беседы, и чтение Слова Божия, и проповеди, и взаимопомощь, и совместный
труд, но в центре всего стояла Трапеза Нового Завета. Она вошла в жизнь
верных как нечто новое, хотя и облеченное в привычные формы[25]. Посещая
Храм, назаряне имели при этом уже свое собственное священнодействие,
заповеданное Господом.
Вечерами все собирались по домам; торжественно, как на Пасху,
преломлялся Хлеб, звучала благодарственная, евхаристическая молитва,
напоминавшая о страстях Христовых; из рук в руки передавалась Чаша... И
тогда Сам Мессия входил в круг учеников, словно в те дни, когда Он был среди
Двенадцати в ночь перед Голгофой. Они жили Им и в Нем. Не "память о великом
Человеке", Которого больше нет, соединяла их, а Его реальное, таинственное
присутствие. Обетование "Я с вами" не обмануло. Он воскрес, чтобы остаться с
ними. На этой встрече с живым Сыном Человеческим, Который грядет, но и
Который уже здесь, среди людей, стояла отныне и будет всегда стоять Его
Церковь, Церковь Нового Завета.
Глава третья
ПЕРВЫЙ МУЧЕНИК И ПРИЗВАНИЕ САВЛА
Иерусалим - Дамаск, 35-37 годы
Эллинисты
Уже в день Пятидесятницы среди крестившихся оказались уроженцы стран
рассеяния. К тому времени они составляли бо'льшую часть израильского народа.
Из семи или девяти миллионов евреев, населявших Римскую империю, в Палестине
жили - по самой завышенной цифре - лишь полтора-два миллиона человек[1].
В античную эпоху два народа - греки и иудеи - выбрали себе судьбу
странников. И тем и другим скромные пределы их бедной земли давно стали
тесными. Греков можно было встретить от Атлантического до Индийского океана;
точно так же и евреи селились по всему Средиземноморью и дальше на восток,
вплоть до Парфии. Пути их караванов и места поселений почти всегда
совпадали.
Живя рядом с эллинами, иудеи восприняли многие элементы их цивилизации.
Тех, чьим родным языком стал греческий, называли эллинистами. Но библейскую
веру они сохраняли и стремились хоть раз в году посетить Храм; а иные,
приехав в Иерусалим, навсегда оставались на родине предков. Однако
раствориться среди местного населения эллинистам мешало плохое знание
отеческого языка. К ним относились полупрезрительно, снисходительно, поэтому
они предпочитали жить в особых кварталах и иметь собственные синагоги. Среди
нескольких сот молитвенных домов столицы немалое число принадлежало выходцам
из Египта (Александрии и Кирены), Антиохии и Малой Азии. Особую группу
составляли либертинцы, потомки римских вольноотпущенников[2].
Все эти люди читали Писание в греческом переводе, держались многих
обычаев, усвоенных на чужбине, а самые образованные были причастны философии
и литературе, которая возникла в итоге сплава иудейства с эллинством.
x x x
Вхождение эллинистов в Церковь явилось важным событием. Породив немало
трудностей, оно в то же время расширило умственный горизонт общины и внесло
в нее новые веяния.
Главная трудность заключалась в том, что люди из диаспоры находились в
определенной изоляции; языковые и культурные преграды делали их отличными от
"евреев", как называли говоривших на арамейском. А это не могло не
отразиться и на их положении в среде назарян.
Хотя принято считать, что Лука дал идеализированную картину жизни
первой общины, в действительности он не скрывал ее темных сторон, как это
видно из предания об Анании и Сапфире. Не умалчивает он и о трениях между
двумя группами: "евреями" и "эллинистами". В чем конкретно выражались эти
трения, мы не знаем; евангелист говорит лишь, что грекоязычные христиане
стали жаловаться на собратий. Они уверяли, будто при ежедневной раздаче
хлеба их бедняки, особенно вдовы, оказываются в пренебрежении.
Было ли это верно, или упреки возникли из-за подозрительности
эллинистов - но апостолы поняли, что, если не будет найден выход, им
придется, "оставив слово Божие", постоянно входить во все бытовые нужды
братства. В виду этого Петр и остальные апостолы решили прибегнуть к
разделению труда. Собравшись вместе со старейшинами, они предложили создать
совет из "семи мужей", имеющих доброе имя, мудрость, и исполненных Духом, и
возложить на него заботы о хлебе.
Предложение было сразу же принято. Оно вполне соответствовало традиции.
У иудеев городские общины возглавлялись коллегией из "семи добродетельных
мужей"[3]. По этому образцу и были избраны Семеро для служения[a]. Чтобы
впредь не было почвы для распрей, остановились на кандидатах-эллинистах:
Стефане, Филиппе, Прохоре, Никаноре, Тимоне, Пармене и Николае. Последний
даже был греком по рождению, прозелитом из сирийского города Антиохии[4].
Едва ли их назначили только для грекоязычных верующих. Скорее всего, в
их избрании мы находим зачаток будущего епископского и пресвитерского
служения[5]. Семеро стали помощниками апостолов, вторыми после них
руководителями Церкви.
Как это делали при поставлении членов иудейского Совета, на них были
возложены руки с молитвой, чтобы Дух Божий содействовал им в труде[6]. Иными
словами, то была не просто административная должность, а своего рода сан.
По-видимому, каждый из Семи рукоположенных, "служа столам", совершал в
качестве главы собрания и Евхаристию. Сами апостолы не могли успевать всюду,
если учесть, что число верных достигло к тому времени восьми тысяч.
Таким образом, проблема, казалось, была решена. Препятствий для
дальнейшей жизни и развития Церкви не было. Народ относился к благочестивым,
добрым и ревностным в Законе назарянам с уважением. Власти пока не
предпринимали враждебных действий. За последователями Христа был молчаливо
признан статус особой общины. Дома, где они молились, получили название
"синагог назарян"[7]. Нашлась даже большая группа священников, которые, как
выражается св. Лука, "покорились вере". Есть мнение, что прежде они входили
в секту ессеев, но более вероятно, что, подобно отцу Иоанна Крестителя, это
были служители Храма, "чающие утешения Израилева". Впрочем, никакого
привилегированного места они в Церкви не заняли[8].
x x x
Проповеди ап. Петра, приведенные Лукой, дают нам понятие о самосознании
Церкви тех лет. Слова "христиане" еще не было. Верующие называли себя
по-разному: "учениками", эбионим (бедняками), "святыми" (посвященными Богу)
и просто Кехалаха-Элохим - Церковью Божией. Никому из них не приходило в
голову, что между двумя Заветами есть противоречие. Верили, что на Церкви
Божией исполнилось прореченное через Иезекииля: "И окроплю вас чистой
водой... и дам вам сердце новое и дух новый дам вам. И выну из вас сердце
каменное и дам сердце из плоти. Вложу в вас Дух Мой и сделаю так, что вы
будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете хранить и исполнять"[9].
Благодаря излиянию Духа через учеников в Израиль вновь вернулась
пророческая харизма. Почти в каждой общине были свои пророки[10]. На
собраниях их импровизированные молитвы перемежались пением псалмов и гимнов,
которые сложились еще в кругах, ждавших скорого прихода Спасителя[11]. Слов
Иисусовых не записывали, но апостолы знали их наизусть и часто повторяли.
Это тоже было вполне естественным, поскольку уже давно сложился обычай
передавать поучения наставников только устно[12].
Ничто, казалось, не предвещало новых испытаний. Правда, впереди
открывалась трудная перспектива проповеди иноплеменникам. Но с этим пока не
спешили. Жатвы на родине было еще много. А иные, смешивая предсказание
Христа о гибели Храма с Его пророчеством о конце истории, были убеждены, что
этот конец наступит еще прежде, чем апостолы "успеют обойти города
Израилевы".
Некоторые историки Церкви утверждают, что Христос вообще не завещал
ученикам вселенской миссии. Действительно, вначале Он не желал, чтобы
ученики проповедовали среди самарян и язычников, но Он же предсказывал, что
люди придут в Царство Божие от востока и запада[13]. Если игнорировать эти
слова и повеление, данное Воскресшим, "идти и научить все народы", нельзя
понять, откуда у христиан возникла мысль о такой миссии.
Ускорил же ее неожиданный кризис, вызванный проповедью эллиниста
Стефана.
Св. Стефан
Среди Семи Стефан явно занимал ведущее место и, быть может, был их
старейшиной. Все они посвящали себя не только хозяйственным делам,
благотворительности и евхаристическим Трапезам, но и возвещению слова
Христова. Филипп в Деяниях даже прямо назван "благовестником". Но Стефан
оказался самым ревностным. Исполняя древний завет Писания и закон Церкви -
заботиться о бедных, он в то же время активно выступал как проповедник.
Происхождение его неизвестно. Скорее всего, родиной Стефана или его
семьи был Египет: речь его перед Синедрионом содержит отголоски
александрийского богословия[14]. Впрочем, ее основные мысли уходили корнями
в учение пророков. Они не отказывались от храмового культа, но главный упор
делали на любви к Богу, которая выражается в любви к людям.
Тебе сказано, человек, что есть добро и что Господь требует от тебя:
Только поступать справедливо и любить милосердие,
И в смирении ходить перед Богом твоим. Мих 6,8
Иудеи, как позднее многие христиане, с трудом усваивали эту сторону
учения пророков. Проще было следовать системе обрядов и обычаев - тому, что
более доступно ограниченной и немощной человеческой природе.
Говоря о сущности веры, Христос указывал на главное - доверие к Богу и
любовь. Он называл Храм "домом молитвы", хотя не считал сами камни и пышное
убранство святилища чем-то безусловным. Здания могут быть разрушены,
неразрушимы лишь "дух и истина". Он Сам воздвиг Церковь "за три дня", ибо
Его воскресение дало ей новую жизнь.
Именно это учение Христово о второстепенности внешнего культа и сделал
св. Стефан основой своей проповеди. Свободно владея лишь греческим, он чаще
всего приходил для бесед в синагоги своих земляковэллинистов. Многим из них
его идеи были по душе. Ведь и живя вдали от Храма, их предки сумели
сохранить и углубить веру. Знаменитый Филон только раз за свою долгую жизнь
предстал перед алтарем. Кроме того, под влиянием стоиков и других греческих
учителей многие эллинисты склонялись к более свободному и широкому взгляду
на храмовое благочестие.
Однако была среди репатриантов и другая категория. На земле отцов они
стремились превзойти в набожности самых крайних ортодоксов. Слова Стефана
задели их за живое. Начались жаркие споры. Чем очевидней становилась правота
Стефана, опиравшегося на пророков, тем сильнее было и раздражение
противников. Через грекоязычные синагоги прошла трещина раскола. И,
разумеется, "правые" взяли верх, тем более, что им удалось нанести Стефану
удар в спину.
В Синедрион явились доносчики, которые обвинили его в оскорблении
святыни Храма и хуле на Закон. Искра воспламенила горючий материал. В
Иерусалиме как раз начались волнения. Жестокость Пилата превзошла все
пределы и чуть не довела народ до крайности. Были спешно отправлены гонцы к
наместнику Сирии Вителлию с требованием убрать прокуратора. Вителлий понял,
что дело приняло опасный оборот, и велел Пилату ехать в Рим для отчета, а на
его место временно послал некоего Марцелла[15].
Короткий период безвластия был самым подходящим для разгула фанатизма.
Возбужденная толпа, подстрекаемая "правыми" эллинистами, набросилась на
Стефана и повлекла его к Кайафе.
- Этот человек, - кричали обвинители, - не перестает говорить слова
против этого святого места и Закона... Мы слышали, как он говорил, что Иисус
Назарянин разрушит это место и изменит обычаи, которые дал нам Моисей.
Кайафа быстро оценил ситуацию: она была уже иной, чем при
разбирательстве дела двух назарян - Бар-Ионы и Иоанна. Тогда он боялся, что
народ поднимется на их защиту, а теперь перед ним богохульник, да еще чужак,
говорящий на ломаном языке, которого привела к нему сама разъяренная чернь.
И все же, чтобы не ронять своего авторитета, первосвященник решил соблюсти
формальные правила суда.
Стефану был задан вопрос: признает ли он себя виновным? Но тот
категорически отверг навет. Стоя перед судьями, он чувствовал прилив
сверхъестественного вдохновения, и лицо его напоминало грозный лик ангела.
Защитительное слово он начал издалека[16]. У него было две цели: показать,
что явление Иисуса подготовлено всей историей народа Божия, а Его смерть не
есть всего лишь прискорбная случайность. Он напомнил о Завете с Авраамом, об
избавлении и Законе, данном через Моисея, о земле обетованной и постройке
Храма. И в то же время он подчеркнул, что люди часто противились воле
Божией, говорил о братьях, продавших Иосифа в рабство, об израильтянах,
возмутившихся против Моисея, о золотом тельце, о соблазнах идолопоклонства.
У Бога великая цель. Она отнюдь не достигнута сооружением Храма. Ведь Сам
Сущий говорит:
Небо - престол Мой, и земля - подножие Мое;
Какой Дом построите вы Мне? И где место Моего пребывания?
Все это Моя рука сотворила и всему дала бытие. Ис 66,1-2
По-видимому, Стефан хотел заключить свою защиту словами об Иисусе
Назарянине, в Ком совершилась полнота обещанного Богоявления. Но накаленная
атмосфера суда, выкрики и взгляды, полные ненависти, перевели его мысль в
другое русло. Глядя на толпу обвинителей, на их искаженные бешенством лица,
он словно увидел перед собой воплощение темного полюса Израиля. Обрезание,
знак Завета, не приобщило их души к подлинному Завету. И, прервав свою речь,
Стефан воскликнул громко, так, что его услышали во всех концах Каменного
зала:
- Жестоковыйные! Необрезанные сердцем и ушами! Вы всегда противились
Духу Святому! Как отцы ваши, так и вы. Кого из пророков не гнали отцы ваши?
И они убили тех, кто предвозвестил пришествие Праведного, а теперь вы
сделались Его предателями и убийцами, вы, которые получили Закон в
наставлениях ангельских и не сохранили!..
Взор Стефана устремился поверх озлобленной толпы к неземному видению,
сверкнувшему перед ним.
- Вот я вижу, - воскликнул он, - отверстые небеса и Сына Человеческого,
стоящего одесную Бога!..
Яростный рев был ему ответом. Фанатики затыкали уши, чтобы не слышать
его, ни о каком законном суде уже не могло быть и речи. Здание осаждала
толпа. На Кайафу перестали обращать внимание. А он, хотя и мог вызвать
стражу, хладнокровно выдал эллиниста на самосуд.
Стефана вытащили из зала и с дикими криками поволокли к воротам города
(кто-то вспомнил старый обычай совершать казнь за стенами). И там была
учинена расправа. Эллинист был сброшен со скалы, а обвинители сами добили
его, бросая камни...
В последние минуты Стефан молился за своих убийц.
x x x
Но одной жертвой зачинщики не удовлетворились. Они начали по городу
настоящую охоту за сторонниками Стефана. По-видимому, разыскивали они в
основном христиан-эллинистов, причем не щадили и женщин[17]. Но апостолов
никто не тронул. Слишком очевидно было уважение галилеян к Храму, чтобы
обвинить и их в кощунстве.
Св. Лука пишет, что из города в эти дни бежали кроме апостолов "все"
верные. Однако вероятней, что большинство укрылось в Вифании и других
соседних селах и вскоре вернулось. Только христиане-эллинисты во главе с
членами Семерки навсегда покинули Иерусалим. Одни отправились в города
севера и приморья, другие совсем уехали из Иудеи.
Таким образом, гибель св. Стефана послужила невольным толчком для
дальнейшего распространения Церкви.
Был и другой великий результат трагедии. Как выразился бл. Августин,
молитва первомученика была услышана, и был дарован христианству апостол
Павел...
Савл Тарсянин
Когда убийцы расправлялись со св. Стефаном, они сложили одежды к ногам
молодого фарисея Савла Тарсянина. В самой казни он не принимал участия, но,
вызвавшись сторожить одежды палачей, хотел этим показать свое к ней
отношение. Савл не был жесток, однако уверенность, что совершается
справедливая кара, делала его непоколебимым. Если и закрались в душу фарисея
какие-то сомнения, то он решительно подавил их и принял деятельное участие в
розысках эллинистов-назарян.
Подобно Стефану, Савл не был уроженцем Иудеи. Он вырос в диаспоре, в
столичном киликийском городе Тарсе, где тесно соприкасались Восток и Запад,
процветали философия, спорт и торговля. Семья Савла имела потомственное
римское гражданство, о чем напоминало второе, латинское, имя тарсянина -
Paulus, Павел. Однако он гордился тем, что не стал эллинистом, а был "евреем
из евреев": сохранил отеческий язык и традиции предков.
Отец Савла, зажиточный ремесленник, считался своего рода еврейским
аристократом: возводил родословную к колену Вениаминову; сына он назвал в
честь легендарного героя вениамитов - царя Саула[b]. Он относил себя к
приверженцам фарисеев (что было редкостью в диаспоре) и всячески оберегал
юношу от соблазнов языческого окружения. Выходец из Галилеи, он поддерживал
постоянную связь с Палестиной; его дочь вышла замуж за иерусалимлянина[18].
Когда Савл возмужал, его отправили в святой город изучать раввинские науки;
родные мечтали, что со временем он станет богословом-книжником. Так Савл
поступил в школу раббана Гамалиила.
К тому моменту, когда будущий апостол появляется в нашем рассказе, он
уже прошел курс Закона и комментарий к нему и, несмотря на молодость,
пользовался уважением в Иерусалиме. Гамалиил выделял ревностного Тарсянина
среди других учеников. Савл был включен в какую-то из раввинских коллегий, а
поэтому должен был иметь собст...
