Ю.Г.Фельштинский. Разговоры с Бухариным
страница №3
...ном положении и закон чу внутрипартийнымвопросом". — "Но ведь это будет платформа?" — спросил Каменев — "Может
быть, но разве ты не писал платформ?" — Тут в разговор вмешался Пятаков,
который заявил: "Мой горячий совет — не выступать против Сталина, за
которым идет большинство (большинство чиновников типа Пятакова и еще хуже?).
Опыт прошлого учит нас, что подобное выступление оканчивается плохо".
(Замечательный по цинизму довод!). Бухарин на это ответил: "Это, конечно,
верно, но что же делать?" (бедный Бухарин!). После ухода Бухарина Каменев
спросил Пятакова: зачем он дает такие советы, только мешает развязыванию
борьбы. Пятаков сказал, что он со вершенно серьезно считает, что выступать
против Сталина нельзя. "Сталин единственный человек, которого можно еще
слушаться. (Перлы, поистине, перлы: вопрос не в том, какой путь верен, а в
том, кого "слушаться", чтобы не было "плохих" последствий). Бухарин и Рыков
делают ошибку, когда предполагают, что вместо Сталина управлять будут они.
Управлять будут Кагановичи, а Кагановичей я слушаться не хочу и не буду".
(Неверно: будет слушаться и Кагановича). — "Что ж ты предполагаешь делать?"
— "Вот мне Госбанк поручили, я и буду заботиться, чтоб в банке были
деньги". — "Ну, а я не хочу заботиться, чтобы в НТУ* входили ученые, — это
не политика", — сказал Каменев. На этом они расстались. Зиновьев и Каменев
к концу декабря положение формулировали так: "Нужно схватиться за руль. Это
можно сделать, только поддержав Сталина, поэтому не останавливаться, чтобы
платить ему полной ценой". (Бедняги: сколько уж платили, а до руля все еще
далеко). Один из них (кажется, Каменев) пошел к Орджоникидзе. Много говорили
о том, что политика ЦК в настоящий момент правильная. Орджоникидзе
поддакивал. На заявление Каменева, что им непонятно их пребывание в
Центросоюзе, Орджоникидзе ответил, что "пока рано — надо расчистить путь.
Правые будут возражать". (А ведь по резолюции правые — главный враг).
Каменев говорил, что необязательно нужен высокий пост, что легче всего
было б дать ему Ленинский Институт (да ведь это же главный очаг сталинской
фальсификации!), что им нужно разрешить выступление в печати и т. д.
Орджоникидзе поддакивал и обещал поставить вопрос на П. Б. Через три дня
Каменев пошел к Ворошилову, два часа распинался перед ним, расхваливая
политику ЦК, на что Ворошилов не ответил ни единым словом (за это хвалим).
Еще через два дня к Зиновьеву
* Научно-техническое управление, во главе которого стоит Каменев.
пришел Калинин, который пробыл у него 20 минут. Он сообщил о высылке т.
Троцкого, а когда Зиновьев стал спрашивать о подробностях, он ответил, что
вопрос еще не решен и что поэтому говорить об этом пока не стоит. На вопрос
Зиновьева, что делается в Германии, Калинин ответил, что не знает. "У нас
своих дел по горле". Далее он как бы в ответ на визит Каменева к Ворошилову
сказал буквально следующее: "Он (Сталин), болтает о левых делах, но в очень
скором времени он вынужден будет проводить мою политику в тройном размере,
— вот почему я поддерживаю его". (Вот это правильно. Ничего более
правильного и меткого Калинин за всю свою жизнь не сказал и не скажет).
Узнавши о высылке Троцкого, зиновьевцы собрались. Бакаев настаивал на
выступлении по этому поводу с протестом. Зиновьев говорил, что протестовать
не перед кем, так как "нет хозяина". (Кому же собирается Зиновьев платить
полной ценой?). На том и сошлись. На следующий день Зиновьев направился к
Крупской и сказал, что слышал от Калинина о высылке Л. Д. Крупская заявила,
что и она слышала об этом. "Что же вы собираетесь с ним делать?". — спросил
Зиновьев. "Во-первых, не вы, а они, а во-вторых, даже если бы мы и решили
протестовать, кто пас слушает?" Зиновьев рассказал ей о беседе Каменева с
Орджоникидзе, о котором Крупская сказала, что он каждому плачется в жилетку,
но что верить ему нельзя.
Каменев встретил Орджоникидзе, который сказал, что он выпускает сборник
о борьбе с бюрократизмом, и предложил Каменеву помочь ему в этом деле.
Каменев охотно согласился, после чего Орджоникидзе пригласил его и Зиновьева
к себе. При встрече о сборнике говорилось мало. Орджоникидзе заявил, что он
вопрос ставил на П. Б. и что Ворошилов сказал так: "Никакого расширения
прав. Ишь чего захотели — Ленинский Институт! Центросоюз можно еще сменить
на другое учреждение, если не нравится Центросоюз. Печататься у нас не
запрещено, но это не значит, что все печатать можно". (Ай-да Ворошил!). --
"Ну, а Сталин?" — Сталин сказал: "Расширить права, значит делить пополам.
Делить пополам не могу. Что скажут правые? (Да ведь правые это же "главный
враг"?) Каменев: "Он так и сказал на П. Б.?" — Орджоникидзе: "Нет, это до
П. Б. было".
Ушли ни с чем. Зиновьев на двух страницах написал тезисы (раз
Орджоникидзе не помог, приходится писать тезисы): "В стране растет кулак,
кулак не дает хлеба рабочему государству, кулак стреляет и убивает
селькоров, избачей и т. д. Буха-ринская группа и ее линия взращивает кулака,
поэтому никакой поддержки Бухарину. Политику большинства ЦК (сталинской
группы) мы поддерживаем сегодня постольку, поскольку сегодня Сталин борется
против нэпмана, кулака и бюрократа". (Значит, Зиновьев раздумал платить
полную плату?). Каменев го-
ворит: "Со Сталиным каши не сваришь, ну их всех к черту. Вот через 8
месяцев я выпущу книгу о Ленине, а там видно будет". Иначе настроен
Зиновьев, он говорит: "Надо, чтобы нас не забывали, надо выступать на
собраниях, в печати и т. д., стучаться во все двери, чтобы толкать партию
влево". (На деле никто не причинил такого вреда левой политике, как Зиновьев
с Каменевым). И ой действительно печатается. Впрочем, совет Ворошилова
редактора "Правды" восприняли вполне. Они опять отказали ему в напечатании
статьи на том основании, что она выражает собою панику перед кулаком. За
последнее время Зиновьев выступал на партсобрании в Центросоюзе, в
плехановском институте и др. по поводу десятилетия Коминтерна.
После опубликования нами знаменитого документа — беседы Каменева с
Бухариным — Каменев был вызван к Орджоникидзе, где в письменной форме
подтвердил с оговорками (гм, гм!) правильность записки. К Орджоникидзе был
вызван и Бухарин, который тоже подтвердил правильность записки. 30/1 и 9/П
состоялось объединенное заседание П. Б. и президиума ЦКК. Правые объявили
листовку "троцкистской" интригой. Не отрицают наличия беседы. Считают, что
условия для работы созданы ненормально. К членам П. Б. (Бухарину и Томскому)
приставлены комиссары: Крумин, Савельев, Каганович и др. К братским партиям
Сталин применяет методы окриков.* На 12-м году революции ни одного выборного
секретаря губ-кома; партия не принимает участия в решении вопросов. Все
делается сверху. Эти слова Бухарина были встречены криками: где ты это
списал, у кого? у Троцкого! Комиссией была предложена резолюция, осуждающая
Бухарина. Но правые не согласились ее принять, мотивировав свое несогласие
тем, что их уже "прорабатывают" в районах.
На объединенном заседании П. Б. и президиума ЦКК Рыков огласил
декларацию на 30 страницах, в которой критикуется хозяйственное положение и
внутрипартийный режим. На московской губпартконференции Рыкова, Томского и
Бухарина открыто называли — правый уклон. Однако эти выступления в печать
полностью не попали. Пленум ЦК отложен на 16 апреля. Конференция — на 23-е.
Примирения между Сталиным и бухаринской группой не достигнуто, хотя слухи об
этом кем-то упорно распространяются, должно быть, для того, чтобы ячейки
били по левому крылу.
Г. Г. Москва, 20 марта 1929 г.
* Бухарин, Рыков и Томский теперь только заметили, что "братскими
партиями" Сталин управляет, как старый турецкий вали управлял своей
провинцией. Для Тельмана и Семара даже окрика не нужно; достаточно движения
пальцем.
ПРИЛОЖЕНИЕ 3
ВСТРЕЧА И РАЗГОВОР
тт. К. и П. с Каменевым 22 сентября 1928 г.
Встретились на Театральной. Они числом в 5 человек шли с фракционного
собрания. Пригласили нас к себе. Решили зайти, но не как представители, а
как К. и П. После некоторых замечаний о том, что редко видимся, перешли к
основным вопросам оценки хозяйственно-политического положения страны.
Зная, что Л. Б. [Каменев] в этих вопросах лицо весьма компетентное, что
за движением роста и упадка он следит внимательно, нам важно было узнать его
мнение по этим вопросам. В полуторачасовой речи Л. Б. путем ответов на
поставленные вопросы и разъяснений по вопросам дал следующее определение
положения в стране. Страна, экономически растущая после четвертого урожая,
вступает в более острый экономический кризис. Состояние хлебозаготовок
служит показателем, что мероприятиями предпринятыми кризисного положения не
изжить. Чрезвычайные меры истекшего года, проведенные по-дурацки, захватили
значительную часть середняцких элементов и даже бедняцких. В момент
проведения хлебозаготовок партия и сов-власть обещали бедняцкому населению
весьма много, лишь бы этот бедняк помог справиться аппарату с кулаком и
получить хлеб. В ряде мест на призыв беднота откликнулась, и кулаки были
оседланы.
Что ж получила беднота за оказанную помощь? Весной, когда эта беднота
больше всего нуждалась, когда ей не только засевать, но и жрать было нечего,
правительство не смогло выполнить обещаний и требований бедноты. В силу
необходимости она вынуждена была пойти к тому же кулаку, снова встать в
зависимость от него, с той лишь разницей, что этот кулак сдирал уже в два,
три, пять раз больше, чем раньше. Безвыходное положение заставляло бедняка
идти на эти условия.
Прошло лето, прошел осенний сев, а беднота все еще не получила
обещанного. В результате осеннего сева в ряде районов беднота опять стала в
зависимость от кулака. Соввласть опять опоздала, не выполнила обещаний,
обманула. Естественно, такое положение создало настроение среди бедноты
далеко
не в пользу соввласти и не за наступление на кулацкие элементы. Кулак
выручил весной, выручил осенью, помог бедняку в трудные моменты и стал для
этого бедняка авторитетом. Если бы правительству и партии пришлось бы
поставить вопрос о применении вновь чрезвычайных мер, то с уверенностью
можно сказать, что эти меры бедняцкой частью деревни поддержаны не были бы.
Бедняк на этот раз пошел бы в большинстве за кулаком, от которого он реально
получил помощь в трудную минуту. Руководство довело страну до такого
положения, когда мер хозяйственного порядка, способных вывести страну из
кризиса и своими собственными средствами, уже нет. Применение снова
чрезвычайных мер в данное время было бы чрезвычайной ошибкой и создало бы
положение, при котором крестьянское население может перейти к нежелательным
методам борьбы за хлеб. Единственно возможными мерами в данный момент
являются меры политического порядка, т. е. смена руководства, выпрямление
линии партии в направлении большей классовой четкости и разработка ряда мер
с длительными сроками проведения, политическая мобилизация масс, активизация
их.
На данный же момент, чтобы смягчить положение кризиса, они ввезут хлеб
из-за границы. По последним сведениям, это уже сделано. Правительство
закупило 30 миллионов пудов, кроме прежних ввезенных 15 миллионов.
Но увеличение цен на хлеб, ввоз из-за границы, увеличение цен на
сельхозсырье увеличивает накопления деревни и уменьшает реальную зарплату
рабочих. Противоречие растет по мере расширения кризиса. Это расширение
кризисного положения ставит перед руководителями вопрос: как же дальше? куда
идем? с кем идем? Если ясна, особенно после июльского пленума, платформа
Рыкова, то не ясна, расплывчата она у Сталина. Сталин не может дальше
ограничиваться оговорками, согласованием оговорок. Жизнь вносит в
формулировки исправления, многие совсем отбрасывает. Жизнь в очередях
гораздо убедительнее формулировок июльского пленума. И это обязывает Сталина
сказать свое слово, дать платформу, программу действий. Поэтому Л. Б.
полагает, что на октябрьском пленуме все эти вопросы будут стоять вновь и
пройдут в заостренной форме через пленум. Группировки должны будут сказать
каждая свое, и отсюда пойдет путь к термидору, стремительно, без оговорок,
без перевалов, или к тому же термидору с замазыванием перед рабочей массой
истинного положения в стране и в партии, т. е. путем длительным, более
вредным, обманчивым. Дальше Л. Б. заявил, что оценка июльского пленума,
данная Л. Д. Троцким, абсолютно верна. На вопрос товарищей, чем объясняет Л.
Б. абсолютную пассивность массы к вопросам кризиса и что сде-
лать чтобы предупредить эту массу о развивающемся тяжелом кризисе... На
это Л. Б. отвечает, что в период наших боевых выступлений широкая партмасса
не знала существа наших разногласий. Она не была подготовлена к такого рода
жарким дискуссиям, кои изредка прорывались на собраниях ячеек. Мы же, видя
все трудности, к которым ведет руководящая часть партию и страну, выступили
стремительно, свалили на партийную массу огромное количество важнейших
вопросов и стали, где удавалось, отстаивать их. Но масса, не ознакомившись с
памп, не решалась переходить на нашу сторону. А мы не переставали бить
партию нашими вопросами. Вот это слишком настойчивое битье и заложило
отчасти то доверие, боязнь (как бы не было хуже), которые мы наблюдали в
октябре и ноябре месяце истекшего года. Выходом из этого положения Л. Б.
считает вхождение в партию, постепенное занятие ответственных советских и
профессиональных должностей. Товарищи заметили, что пока эти операции вы
будете проводить, правая часть захлестнет и вам не удастся этого плана
осуществить.
На это Каменев отвечает, что кризис зреет, и когда он дойдет до
известного предела, мы об этом скажем, заявим партии и рабочему классу. В
настоящее же время надо принять меры к тому, чтобы работать вместе.
Присутствующий Жаров заметил, что уже имеются случаи, где их
единомышленников проводят даже в бюро ячеек, что доказывает жизнеспособность
наших взглядов в партии.
Л. Б. неодобрительно отнесся к выпуску листовок о болезни Л. Д. Это
мол, усугубляет положение (полученные позднее сведения говорят, что вопрос о
вашем, Л. Д., переводе стоял в ПБ. Подробнее в другом месте. Отсюда, видимо,
исходил Каменев, говоря об усугублении положения). Дальше Каменев, говоря
[сказал], что Л. Д. следовало бы теперь подать документ, в котором надо
сказать: "Зовите, мол, нас, будем вместе работать". Но Л. Д. человек
упорный. Он не сделает этого и будет сидеть в Алма-Ате до тех пор, пока за
ним не пришлют экстренный поезд. Но ведь когда этот поезд пошлют, положение
в стране будет таким, что на пороге будет стоять Керенский. Товарищи
заметили, что если экстренный поезд будет послан, когда на пороге будет
стоять Керенский, то это уже будет, во-первых, керенщина, а во-вторых,
ответственность за это ляжет на вас, ибо вы, сдав позицию и войдя в партию в
целях выпрямления линии, палец о палец не ударили для предотвращения этих
тяжелых последствий. В частности, вы, мол, не приняли никаких мер к тому,
чтобы возвратить Л. Д. из того гиблого места, в которое загнали его Сталин и
иже с ним. Как же вы после этого беретесь критиковать листовку. Каменев не-
много стушевался и заявил, что он может поговорить с Бухариным. Что
касается наших шагов в этом направлении, то Зиновьев говорил еще месяц тому
назад с Молотовым. Дальше Л. Б. выражает неодобрение Л. Д. Троцкому за то,
что он в каждом письме напирает на их капитулянство, уж слишком часто и
резко.
Этого теперь не следовало бы делать, надо, мол, работать вместе. Ошибки
бывают у всех, обострять их не следует. Ведь. и у Л. Д. есть кое-что, на чем
можно было бы остановиться. Если он насчет капитулянства, то с нашей стороны
может быть-указано насчет второй партии. Это приведет к новым разговорам,
чего повторять теперь не нужно. Приходится сожалеть, что произошел разрыв.
Жизнь подтвердила все положения оппозиции. Диагноз, поставленный оппозицией,
абсолютно верен. О группировках рассказал, что ведется организационная
работа и борьба за снятие Томского и Угланова. Первый, по их мнению,
является определившимся и представляющим особый законченный тип
термидорианца, поставившего ставку на слияние Проф-интерна с Амстердамским
Интерном, и высказывающийся осторожно за подготовку слияния Коминтерна с II
Интерном. В отношении Угланова ведется работа с низов. Хотят обмануть
верхушку через низовой аппарат. Путем подбора низовых аппаратов провести на
конференцию большинство сторонников Сталина и таким способом провалить
кандидатуру Угланова. В отношении Рыкова он сказал, что Рыков еще по ряду
вопросов своего не сказал. Он, мол, хитрый, выжидает, когда скажут другие.
Возможно ли, что Сталин, победив Рыкова на октябрьском пленуме, сядет на его
место и проведет рыковскую программу? Да, возможно, отвечает Л. Б. Уходя от
Каменева, товарищи получили приглашение заглядывать на огонек.
ПРИЛОЖЕНИЕ 4
ПИСЬМО М. ФРУМКИНА
секретно
Всем членам и кандидатам Политбюро, тов. Бауману и тов. И. В. Сталину
Переживаемые нами трудности кризисного характера резко уже сказались и
нарастают как во внутреннем, так и внешнем нашем положении. Нет никаких
сомнений в том, что резкое ухудшение нашего внешнего положения, менее всего
связанного с деятельностью Коминтерна, усилившееся обвинением нас "в
пропаганде", является лишь благодатным материалом для западноевропейской
буржуазии. Основным и решающим фактором наступления капиталистического мира
на СССР является политическое и экономическое ослабление наших сил.
Ухудшение нашего внутреннего положения связано прежде всего с деревней, с
положением сельского хозяйства. Мы не должны закрывать глаза на то, что
деревня, за исключением небольшой части бедноты, настроена против нас, что
эти настроения начинают уже переливаться в рабочие городские центры.
Выступающим на рабочих и красноармейских собраниях хорошо известно, как
недовольство деревни сильно отражается на настроениях и выступлениях рабочих
и красноармейцев. Дальнейшее нарас-тание недовольства в деревне угрожает нам
через безработных, через рабочих, связанных с деревней, через красноармейцев
ос-ложнениями и в городе. Придавая исключительное значение роли деревни в
переживаемых кризисных процессах, я считаю своим долгом обратить внимание
Политбюро на те моменты, которые заострены во внимании сотен и тысяч членов
партии, о которых [моментах] говорят при каждой встрече. Едва ли есть
необходимость доказывать, что переживаемые нами трудности выте-кают не
только и не столько из наших ошибок в планировании хозяйства. Верно и то,
что эти трудности в значительной мере определяются революционной структурой
сельского хозяйства, по несомненно то, что ухудшение нашего экономического
поло-
ження заострилось благодаря новой ноте XV съезда, политической
установке по отношению к деревне, установке, мало связанной с решением
съезда.
XV съезд дал директиву поставить в центре внимания коллективизацию
сельского хозяйства и вести "дальнейшее наступление на кулака". Весь дух
доклада т. Молотова и резолюция съезда далеки от раскулачивания, от сведения
на нет зажиточных хозяйств как производственных единиц. Основная мысль
резолюции съезда та, что "наступление должно в дальнейшем осуществиться на
основе новой экономической политики, путем увеличения налогового обложения
кулака, ограничения его эксплуататорских стремлений, путем кооперирования и
коллективизации бедноты и середняцких хозяйств" ("Правда" No 89 и резолюция
ленинградс[кого] актива по докладу тов. Бухарина). Во всяком случае, не
возникало никаких сомнений в том, что союз со средним крестьянством
составляет основу ленинской политики вообще и в деревне в особенности.
Отрицание этой политики привело, по верному замечанию тт. Сталина и
Молотова, оппозицию к гибели. Установка, взятая после съезда по отношению к
деревне, расходится с приведенным выше пониманием постановлений съезда. На
съезде т. Молотов говорил: "Идеология оппозиции, враждебная середняку,
враждебная союзу со средним крестьянством, именно эта идеология приводит ее
к предложениям о принудительном крестьянском займе. Между тем это
предложение о займе — прямой срыв всей политики партии, всей политики нэпа,
потому тот, кто теперь предлагает нам эту политику принудительного займа,
принудительного изъятия 150--200 млн. пудов хлеба хотя бы у 10 %
крестьянских хозяйств, т. е. не только у кулаков, но и у части середняцкого
слоя деревни, тот, каким бы добрым желанием ни было это предложение
проникнуто, тот враг рабочих и крестьян, враг союза рабочих и крестьян
(Сталин: правильно), тот ведет линию на разрушение советского государства".
"Кто сам допускает разъединение середняка и бедняка — тот превращается
в настоящего врага рабочих и крестьян, тот враг октябрьской революции, враг
пролетарской революции вообще".
Через 10 дней после съезда автор этих энергичных слов проявил
максимальную инициативу не в направлении развитой им линии. Был проведен
принудительный займ, было проведено принудительное изъятие хлеба и по
отношению к середняку. Можно спорить, об оценке проведенной кампании в
деревне в январе--марте, но при положительной оценке следует установить, что
в процессе проведения кампании сложилась новая идеология, расходящаяся со
всей нашей политикой в деревне.
Па заседании Уральского обкома, в присутствии 30--40 товарищей, т.
Молотов формулировал отношение к деревне так: "Надо ударить по кулаку так,
чтобы перед нами вытянулся середняк". Эта фраза не была случайной. В своем
отчетном докладе по поездкам на хлебозаготовки он всех несогласных с этой
линией обвиняет в потворстве кулакам. Из речи тов. Куч-мина на пленуме
облкрайкома мы узнаем про характерную директиву последнего, данную в
циркулярном письме: "Мы связывали со 107 ст. свой план много меньше, чем это
было указано в директиве краевого комитета партии, где говорится: "107 ст.
рассчитана только на кулаков — это неправильно и этим смазывается смысл 107
ст. — на шкуре кулака дать показательный урок середняку". Я спрашиваю,
связывает ли эта формулировка 107 ст. с заготовительным планом Сибири или
нет (т. Сырцов: отчасти, да), может быть, несколько больше даже, чем другие
организации связывали свой план со 107 ст. Помимо всего, эта формулировка
скользкая. Если ее не развивать дальше, то она смазывает нашу
разъяснительную работу, где мы говорим, делаем упор, что 107 ст. середняка
не коснется (тов. Сырцов: такой упор неправильный). Показательный урок дал
определенный результат — "союзник" середняк повернулся к нам спиной. На
пленуме Сибкрайкома тов. Нусинов подводит под эту идеологию "теоретическую
базу". Тов. Кучмин исходит из того положения, что середняцкое хозяйство не
является эксплуататорским. Совершенно верно — в процессе производства
середняк действительно не является эксплуататором. Однако при известной
рыночной ситуации некоторые середняки могут проявить "эксплуататорские"
черты в сфере обращения, задерживая большие массы товарного хлеба и пытаясь
спекулировать на повышении цен. Это теоретически. А практически не приносит
ли вред нам такой середняк, который хочет дезорганизовать рынок и повысить
цены? Конечно, приносит вред, так как срывает хлебозаготовительную кампанию.
И смысл применения 107 ст. заключается как раз в том, чтобы ударить по
кулаку и на кулацкой спине показать основному держателю хлеба — середняку,
что срывать свои хозяйственные планы, сопротивляться нашему регулированию
пролетарское государство и партия позволить не могут". По Нусинову выходит,
что середняк обязан жертвовать своими интересами во имя признания и
одобрения всех регулирующих мероприятий Наркомтор-га, с восторгом принимать
установленные хлебные цены. На заседании комиссии по финансированию
сельского хозяйства (в начале марта) тов. Молотов говорил след[ующее] :
"Питание кредитами середняка может привести к перерастанию его и кулака". На
сессии ЦИКа тов. Кубяк выдвинул след [ующую]
программу: перед нами сейчас стоит серьезная проблема, которую мы
должны разрешить, — это организация своих государственных зерновых больших
фабрик, и к этому мы, Нарком-зем, с помощью правительства приступаем и
думаем, что мы несомненно с этой задачей при общей поддержке справимся. Без
разрешения этой проблемы строительство новых советских крупных товарных
зерновых хозяйств [невозможно]. Конечно, мы будем часто попадать в такое
тяжелое положение, когда хлеб будет лежать в амбарах, его будут поедать мыши
(как я это видел в Казахстане: скирды, съеденные мышами), и мы будем стоять
перед перспективой ввоза хлеба из-за границы. Программа строительства
совхозов в интерпретации Кубяка имеет только один смысл. Безнадежно думать,
что нам удастся установить такие взаимоотношения с крестьянством, при
котором мы могли бы рассчитывать на получение от него хлеба. В момент
решения вопроса в начале января трудно было выбирать и решать, какие пути
гарантируют безусловное получение хлеба, без которого мы имели бы еще худшие
последствия. Пришлось пойти на крайние меры, признавая неизбежность в тот
момент этих мер. Не следует теперь отказаться от анализа достигнутых
материальных результатов. Заготовки четырех необходимых культур: пшеницы,
ржи, ячменя и овса шли за последние три года в следующих количествах:
1 кв. 2 кв. 3 кв.
в миллионах пуд.
1925/26 г. 137,9 120,2 117,7
1926/27 г. 142,9 255,6 136,0
1927/28 г. 153,2 117,6 227,6
В сравнении с 1926/27 г. заготовлено в 3-м квартале (январь--март), по
официальным данным, на 91 м [иллион] пудов больше в сравнении с предыдущим
годом. Фактически последнюю цифру следует снизить на 15--20 м[иллионов]
пудов, так как записывались на приход такие заготовки, которые никогда не
шли по линии основных заготовителей, которые раньше кормились за счет своих
заготовок и в этом году заготовленный хлеб съели, что отразилось на
реальности запасов Наркомтор-га. При нажиме, лишь в порядке экономических
мероприятий, вполне законных, мы заготовили бы 150--160 м[лн.]. пуд., на
50--60 м [лн]. п [уд]. меньше. Зато мы не имели бы на иждивении все мелкие
города и местные потребности производственных районов, которые съели не
меньше этих 50--60 м [иллионов]
пудов. От этой точки зрения веет совершенно определенным троцкизмом.
По всей партии взята новая линия по отношению к середняку. По инерции
продолжают говорить о союзе с середняком, а на деле мы отбрасываем середняка
от себя. Беда превратилась и добродетель, сложилась новая оценка наших
взаимоотношений с крестьянством. Апрельск[ий] плен[ум] ЦК предостере-гает от
таких мероприятий, которые "грозят ослаблением союза рабочего класса и
основных масс сред[него] крестьянства". Слова определенные и обязывающие, но
благодаря половинчатости и двойственности всей резолюции пленума по*
хлебозаготовкам перелома в настроении партийной периферии не наступило.
Вместе с уменьшившимся количеством хлеба уменьши-лись и искривления (только
уменьшились), которые клеймились пленумом как антипартийные, но установка,
идеология осталась. Партийная периферия уделяет свое внимание и заботы
только бедноте, которой выдавались во время заготовок векселя: необходимость
"прочного союза с середняком" отошла на задний план. Мы не видим в деревне
никаких мер, которые бы [не] вели к продлению если не враждебных, то, во
всяком случае, не благоприятных по отношению к партии и власти настроений
середнячества.
Установка, взятая в последнее время, привела основные массы
середнячества к беспросветности и к бесперспективности. Всякий стимул
улучшения хозяйства, увеличение жив [ого] и мертв [ого] инвентаря,
продуктивного скота парализует быть зачисленным в кулаки. В деревне стоит
подавленность, которая не может не отразиться на развитии хозяйства. Недаром
мы наблюдаем небывалое затишье в реализации сельскохозяйственных] машин.
Господствующие настроения в деревне, помимо их непосредственного
политического значения, ведут к деградации крестьянского хозяйства и
систематическим нехваткам хлеба вне деревни. Мы должны это сказать. Для
выхода из создавшегося критического положения необходим крутой перелом не
только в настроениях крестьянства, необходимо прежде всего дать другую
политическую ориентировку своим собственным партийным рядам. Основное: дать
вернуться к XIV и XV съездам. Последний уточняет постановление XIV съезда
лишь в заострении внимания коллективизации. Мы слишком поторопились отойти
от позиции XIV съезда. Эти позиции еще нуждались в закреплении. Что сделать
в ближайшее время: 1) Уста-новить революционную законность. Объявление
кулака вне закона привело к беззаконному отношению ко всему крестьянст-ву.
Недопустимо на 11-м году сов[етской] власти, чтобы власти издавали такие
постановления, которые формально являются
законами, а по существу являются издевательством над законностью
(например, штраф в 100--200 руб. за долгоносик, за со-держание собак не на
привязи). 2) Роль товарности, рост продукции с. х. должны сохранить все свое
значение, которое мы им придавали во время XIV съезда и XV конференц [ии].
Вся партийная периферия должна дать себе ясный отчет, что каждый мил. пуд.
хлеба, от какой группы он ни поступал бы, укрепляет диктатуру пролетариата,
индустриализацию. Каждый потерянный мил. пуд. хлеба ослабляет нас. 3) Отсюда
мы должны бороться с кулаком путем снижения его накоплений, путем увеличения
налогов, путем высвобождения из-под его экономического влияния (отсюда и
политического) середняков и бедноты. Мы не должны поддерживать его нашими
скудными кредитами, но не должны "раскулачивать", доколачивать его
хозяйства, его производства, в течение ряда лет еще нужное нам. Отсюда:
внимание и помощь в первую очередь, а не в 3-ю, единоличным хозяйствам и в
следующем году. 5) Максимальная помощь бедноте, которая идет в коллективы
через укрепление этих коллективов, втянуть в действительное (а не лже)
общественное х [озяй] ство. 6) Не вести расширение совхозов в ударном
порядке и сверхударном. Этот ударный порядок работы дорого обойдется. Наши
скудные средства дадут лучшие результаты при затрате их на проведение пока
первичных форм коллективизации и на укрепление бедняцких и середняцких
хозяйств. 7) Восстановить, вернее, открыть хлебный рынок, что связано с
изменением всей политики Наркомторга. 8) Повысить цены на хлеб на 15--20
коп., одновременно снижая цены на другие продукты с. х. в таких размерах,
чтобы удержать общий с. х. индекс на нынешнем уровне. Вести линию на
снижение расценок по лесозаготовкам, извозу и т. п. 9) Усилить борьбу с
самогоноварением, на которое тратится большое количество хлеба. 10)
Поставить в центре внимания Наркомземов развитие полеводства и в особенности
зернового хозяйства, на что до сих пор обращалось мало внимания. 11) Дать
возможность приобретать машины и единоличным хозяйствам, а не только
коллективам (как ведется в некоторых округах Сев. Кавказа).
15.06.1928
В VII ленинском сборнике помещена работа Варги, читанная Вл [адимиром]
Ил [ьичем]. Приведем след[ующую] цитату из книги Варги: "После тяжелых
опытов с крестьянами в первые 2 года существования диктатуры в России тоже
пришли к мысли перенести центр тяжести в вопросе о снабжении городов
продуктами продовольствия на вновь образованные крупные
имения государственных и сельских коммун", — подчеркнуто Вл[адимиром]
Ил[ьичем] и написано им на поле: "Вздор".
Я отдаю себе ясный отчет в том, что проведение этих мероприятий
потребует ослабления нажима на частника, на мелкую промышленность в деревне.
Я об этом не говорю, ибо я хотел остановиться на центральном вопросе. Я
просил бы учесть, что основные мысли, весьма схематически изложенные в
письме, присущи не только мне. О них говорят сотни и тыс [ячи] тт., которые
не были в оппозиции, но которые не причислялись до сих пор к правым, которые
полностью разделяют линию партии, но считают взятый темп осуществления
гибель-ным.
М. Фрумкин
ПРИЛОЖЕНИЕ 5
Страницы истории Бухарин об оппозиции Сталину
Интервью с Б. И. Николаевским* I
Вопрос: Вы сказали, что "Письмо старого большевика" было главным
образом основано на Ваших разговорах с Бухариным в 1936 году. Может быть, Вы
нам расскажете, при каких, собственно, обстоятельствах произошли эти
встречи?
Ответ: Это — длинная история, которая интересна и сама по* себе. Я
постараюсь рассказать ее в наиболее сжатом виде. Мои встречи с Бухариным
касались германских с.-д. архивов, которые я вместе с русским с.-д. архивом
вывез из Германии в мае 1933 г., после прихода к власти Гитлера. Я забрал
эти-материалы по просьбе Отто Вельса, председателя ЦК германской с.-д.
партии, собственностью которой эти архивы были. Германские архивы, вместе с
русским, были тогда перевезены, мною в Париж, где я стал их хранителем.
Большевики были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы для своих
коллекций в Москве получить эти германские архивы, которые кроме архивов
Бебеля, Либкнехта и многих других включали огромный архив Маркса и Энгельса.
В 1935 году они прислали представителя Института Маркса--Энгельса-- Ленина с
вопросом, соглашусь ли я вести с ними переговоры о продаже этих архивов. Я
ответил, что могу только передать их предложение ЦК немецкой с.-д. Я это
сделал, и после этого начались переговоры.
Главные переговоры имели место в феврале--апреле 1936 г.,
* Интервьюировали Северин Бялер и Жанет Загорня.
когда в Париж прибыла делегация от ЦК ВКП(б). Состояла эта делегация из
Бухарина, который был членом центрального комитета, В. В. Адорацкого,
который был директором Институ-та Маркса--Энгельса--Ленина, и известного
советского писателя Аросева, который был тогда председателем ВОКС
(Всесоюзного общества культурных связей с заграницей). Бухарин был послан
как эксперт по Марксу, и, очевидно, по собственному желанию.
Большевики были согласны заплатить 10 млн. франц. франков, что тогда
составляло 400 тыс. дол., но это их предложение после переговоров было
отклонено, т. е. немцы решили не расставаться со своим архивом.
В связи именно с этими переговорами Бухарин и другие члены делегации
пришли ко мне в первый же день их приезда в Париж.
Вопрос: Значит, Ваши тогдашние разговоры носили чисто официальный
характер?
Ответ: Нет, в моих разговорах с Бухариным имелась также неофициальная
сторона. Бухарин и я лично никогда раньше не встречались. Но он был
приблизительно тех же лет, что и я, и мы прошли тот же самый жизненный путь.
Я был немного старше его и был арестован в первый раз в январе 1904 года; он
был арестован позднее, — кажется, в 1908 году. Но в ссылке он находился в
том же месте, где одно время был и я, а именно в Онеге, Архангельской губ.
Мы имели немало общих друзей, и поэтому нам было о чем вспоминать.
Думаю, именно поэтому Бухарин старался внести в нашу встречу элементы
личного характера. В первый вечер, когда он пришел ко мне, первыми его
словами были: "Привет от Владимира" (моего брата). Позднее, когда Бухарин и
я получили возможность говорить наедине, он добавил: "Вам шлет привет
Алексей" (Рыков). Должен пояснить, что мой брат еще в ссылке женился на
сестре Рыкова, и в 1920--1930 гг. они жили вместе с Рыковым, у которого
Бухарин часто бывал. В присут-ствии других членов комиссии Бухарин передал
мне привет только от моего брата, который был меньшевиком, но политически не
был активен. Привет от Рыкова Бухарин передал лишь тогда, когда мы остались
наедине... Это дало тон нашим последующим беседам.
Вопрос: Как вы думаете, почему Бухарин был заинтересован придать
разговорам с вами неофициальный оттенок?
Ответ: У меня создалось определенное впечатление, что Бу-харин хотел
познакомить человека из внешнего мира, к которому он относится с доверием, с
позицией, занятой им по ряду вопросов. Иногда он прямо ставил вопрос; так,
например, кос-
нувшись процесса с.-р. в 1922 году, он спросил меня: "Известна ли вам
моя настоящая роль в этом процессе?" Я ответил, что знал ее: Бухарин за
кулисами противился казни подсудимых. Надо напомнить, что процесс этот
вызвал жестокую борьбу среди большевиков по вопросу о том, нужно или не
нужно казнить подсудимых. Бухарин решительно выступал против. казни, но ЦК
большевиков придерживался противоположной точки зрения. Бухарин подчинился
партийной дисциплине и произнес несколько речей с резкими нападками на
эсеров, но-за кулисами продолжал бороться против казней.
У меня создалось впечатление, что Бухарин сознательно стремился
ознакомить меня с позицией, занятой им в других вопросах, желая чтобы его
истинные взгляды стали известны вне Советского Союза. Но его желание
говорить все время" сдерживалось опасениями сказать слишком многое ...
Я припоминаю, что Аросев, живший долгое время за границей (он был
советским полпредом в Праге), присутствовал при одном из наших разговоров.
Он прервал нашу беседу, почти оборвав Бухарина на полуслове, и, обратившись
ко мне, сказал: "Все это очень хорошо, но вот мы уедем, а вы напишите
сенсационные воспоминания". Мне было ясно, что он опасался этого. Поэтому я
сказал: "Заключим соглашение: о наших встречах откровенно напишет последний
из нас, кто останется в живых".
Случилось так, что я оказался последним ...
Вопрос: Как выглядел Бухарин, когда разговаривал с вами? Каково было
его настроение?
Ответ: Мне казалось, что Бухарин, хотел отдохнуть от напряженной жизни
в Москве. Он был явно утомлен, мечтал о многомесячном отпуске, не скрывал,
что хотел бы поехать к морю, купаться, ни о чем не думать и ни с кем не
спорить. Таким, казалось, было его настроение, и однажды он прямо сказал
мне: "Борис Иванович, почему мы проводим все наше время в спорах об
условиях? Бросим это занятие. Вы напишите вашим, что я не соглашаюсь, а я
извещу о том же своих. После этого мы поедем на Средиземное море на месяц
или два" .. .
Замечание это было сделано, конечно, в шутливом тоне, но в нем было и
серьезное содержание. В тот момент к нам подошла его молодая жена. Она была
студенткой и ждала первого ребенка. Бухарин познакомил меня с ней. Она тоже
очень нуждалась в отдыхе и была явно довольна, когда муж ее заговорил о
море...
В то же время мне было ясно, что Бухарин не хотел бы покинуть Россию
навсегда. Он сказал об этом открыто в разговоре с коммунисткой Фанни
Езерской, которая одно время бы-
ла секретаршей Розы Люксембург, а потом долго работала с Бухариным в
Коминтерне. В 1936 г. она жила в Париже и пыталась убедить Бухарина остаться
за границей. Она была коммунисткой-оппозиционеркой и полагала, что следует
создать зa границей оппозиционную газету, которая будет хорошо осведомлена о
происходящем в России, и поэтому сможет иметь там очень большое влияние
Бухарин, по ее мнению, был единственным, кто мог бы взять на себя роль
редактора. О своей беседе с Бухариным она мне тогда же рассказала. Бухарин
ей ответил: "Я не думаю, что мог бы жить без России . . .Мы все привыкли к
создавшимся там отношениям и к тамошнему напряженному темпу жизни".
В другой раз, когда мы были в Копенгагене, Бухарин вспомнил, что
Троцкий жил относительно недалеко, в Осло, и сказал: "А не поехать ли на
денек-другой в Норвегию, чтобы повидать Льва Давидовича?. И затем добавил:
"Конечно, между нами были большие конфликты, но это не мешает мне относиться
к нему с большим уважением".
Вопрос: Говорил ли он свободно о тогдашнем положении в Советском Союзе
и о борьбе внутри партии?
Ответ: Я никогда не ставил ему этих вопросов, так как знал о решении ЦК
коммунистической партии, который запретил коммунистам разговаривать с
некоммунистами о внутрипартийных отношениях. Тем не менее таких разговоров
между нами было немало. Бухарин определенно стремился говорить на эти темы,
и я понимал его настроение.
Другой большевик — тоже видный, хотя много менее видный, чем Бухарин,
— сказал мне однажды: "Там мы отучились быть искренними. Только за
границей, если мы имеем дело с человеком, о котором нам известно, что на
него можно положиться, мы начинаем говорить искренно".
Таковы же были, по моему мнению, чувства и Бухарина, хотя он всячески
пытался сдержать себя.
Бухарин и я к политическим вопросам переходили обычно от воспоминаний о
прошлом или от рассказов об общих знакомых. Наши разговоры переходили от
одной темы к другой. Он не говорил прямо о положении в Советском Союзе и на
трудные вопросы часто отвечал контрвопросами. И по сей день я не знаю,
почему это было так. Было ли это оттого, что он не хотел полностью
довериться человеку, который не верил, как он, в коммунизм? Или он боялся
делать некоторые выводы даже в собственном уме? Тем не менее из отдельных
замечаний Бухарина, из его молчания или вопросов я мог составить некоторое
представление об его отношении к вопросам, которых он избегал касаться
прям*.
Вопрос: Эти разговоры с вами фигурировали на процессе Бухарина. К чему
сводились обвинения, предъявленные ему в. связи с этими разговорами?
Ответ: Бухарин сделал на своем процессе следующее заявление в связи с
нашими разговорами:
"Из разговоров с Николаевским я выяснил, что он в курсе соглашений
между правыми, зиновьевскими, каменевскими людьми, и троцкистами, что он
вообще в курсе всевозможных дел, в том числе и рю-тинской платформы. То
конкретное и новое, о чем шел между нами разговор, заключалось в том, что, в
случае провала центра правых, или контактного центра, или вообще верхушечной
организации всего заговора, через Николаевского будет договоренность с
лидерами 2 Интерна-ционала о том, что они поднимают соответствующую кампанию
в печати.
Я забыл сказать, что мои встречи с Николаевским были облегчены для меня
и закамуфлированы тем обстоятельством, что я должен был встретиться с этим
Николаевским в силу возложенной на меня официальной миссии. Таким образом, я
имел вполне законное укрытие, за которым я мог вести контрреволюционные
разговоры и заключать те или иные соглашения"*.
Таким образом, Бухарин утверждал, что он заключил со мной чуть ли не
формальное соглашение! — в случае его ареста я должен был поднять на его
защиту Социалистический Интернационал.
Эти утверждения Бухарина не имели ничего общего с действительностью.
Между ним и мной такого соглашения не было. Мы даже не говорили, ни о чем
подобном. При чтении отчетов об его процессе в 1938 г. я, правда, заметил в
его показаниях определенное желание реабилитировать себя в глазах
социалистического общественного мнения на Западе, — стремление подчеркнуть,
что он и его друзья стали теперь сторонниками сближения с демократическим
социализмом. Эти ноты у Бухарина звучали и в наших разговорах, и в его
заявлениях на процессе они более заметны.
Вопрос: Еще один, последний вопрос до того, как мы перейдем к сути
"Письма". Можете ли вы сообщить, как вы писали это письмо?
Ответ: Я писал "Письмо старого большевика", не имея при себе никаких
заметок о моих разговорах с Бухариным. Я делал такие заметки в период моих
встреч с Бухариным, но я решил избавиться от них после августа 1936 года,
когда чекисты совершили набег на помещение парижского отделения
Амстердамского международного института социальной истории, дирек-
* Дело антисоветского "Блока правых и троцкистов". Отчет судебного
процесса, слушавшегося в Военной коллегии Верховного суда СССР 12--13 марта
1938 г. (Москва, 1938, англ. издание), с. 126.
тором которого я тогда состоял. Во время налета было похищено 30 или 40
пакетов. В них были материалы из архива Троцкого, сын которого только что
перед тем сдал их на хранение в это отделение. Не подлежит никакому
сомнению, что чекисты искали тогда материалы для будущих процессов, что они
рассматривали процесс Бухарина — Рыкова как один из самых важных и что они
пытались расследовать встречи Бухарина за границей. Но среди похищенных ими
тогда материалов были только печатные издания — рукописей не было. Так как
обстоятельства кражи архива Троцкого указывали на существование внутреннего
источника информации, — теперь совершенно ясно, что Зборовский, доверенный
секретарь сына Троцкого, был тогда агентом Сталина, — то я уничтожил все
мои записи о разговорах с Бухариным. Но разговоры эти меня так интересовали,
что содержание их я хорошо помню и теперь.
Обращаю ваше внимание, что "Письмо" было первоначально написано не как
письмо "Старого большевика", но как мой отчет о разговорах со старым
большевиком. Ф. И. Дан, тогдашний редактор "Социалистического вестника",
предложил мне придать ему форму письма, написанного самим большевиком. По
его мнению, в такой форме рассказ должен был произвести большее впечатление.
Хочу также добавить, что рассказ Бухарина доходил только до начала 1936
года: как я сказал выше, наши встречи имели место в феврале--апреле. О
позднейших событиях я писал по информации из других источников — и прежде
всего от Шарля Раппопорта, хорошо известного русско-французского коммуниста,
который как раз в то время главным образом в связи с процессом
Зиновьева--Каменева отошел от официального коммунизма и охотно делился со
мной своей обширной информацией.
Перечитывая теперь "Письмо", я вижу, что я не ввел в него многое из
рассказанного мне Бухариным — особенно того, что относилось лично к нему. Я
сделал это по разным соображениям, главным образом потому, что хотел
избежать каких-либо указаний на личность моего информатора. И все же все
сказанное мне Бухариным носило очень личный оттенок. Ибо он был человек,
полностью поглощенный политикой, и не мог говорить о политике, отвлекаясь от
событий своей собственной жизни. Тогдашнюю политическую борьбу в среде
советского руководства Бухарин описывал поэтому через призму своего личного
опыта. Как я уже сказал, мне казалось тогда, что он рассказывал мне все это
для того, чтобы позднее кто-либо мог правильно объяснить мотивы, руководящие
его поведением. Сегодня, спустя три десятилетия и в свете всего, что
произошло за эти годы, — я убежден, что мои подозрения были правильными.
Бухарин о многом не говорил, о другом говорил намеками, но то, что он
мне говорил, было сказано с мыслью о будущем некрологе...
И это обстоятельство представляло главную трудность при составлении
"Письма". С одной стороны, я хотел выделить сущность его замечаний,
относившихся к политическим событиям, с другой — я стремился сохранить
общие настроения, присущие "старым большевикам", на которых надвигалась
новая сталинская эпоха, где они погибли ...
Вопрос: Вернемся теперь к содержанию ваших разговоров с Бухариным. Вы
сказали, что он упомянул про процесс социалистов-революционеров 1922 года.
Сказал ли он еще что-либо о своей роли в этом деле?
Ответ: Бухарин был тогда членом делегации Коминтерна, которая в марте и
апреле 1922 года вела переговоры о едином фронте с Социалистическим
Интернационалом. Вы, возможно,. помните, что в то время в Берлине
происходили заседания трех Интернационалов: Второго Интернационала, так
называемого Венского Объединения и Третьего Коммунистического
Интернационала. Я знал, что во время этих переговоров социалисты заявили,
что создание единого фронта возможно только при условии введения
большевиками минимальных демократических свобод в России, и в качестве
первого шага они настаивали на неприменении казней по делу
социалистов-революционеров.
Эсерам большевики ставили в вину их борьбу за передачу власти в стране
Учредительному собранию, которое было разогнано большевиками. Процесс их
должен был начаться летом 1922 года. На скамье подсудимых сидел почти весь
ЦК партии с.-р. Иностранные социалисты требовали обещания, что обвиняемые во
всяком случае не будут казнены. В разговоре со мной Бухарин заметил, что он
и другие члены делегации согласились с этим требованием и подкрепили это
обещание своей личной гарантией. Бухарин считал, что он имел право дать
такое обещание, но в это время в России, по инициативе Троцкого, усилилась
кампания гонений на всех "контрреволюционеров", в результате ЦК коммунистов
отказался признать обещания, данные Бухариным и другими в Берлине, и все
главные подсудимые были приговорены к смерти.
В разговоре со мною Бухарин объяснил свою позицию и прибавил: "Да,
нужно признать, что вы, социалисты, сумели тогда поставить на ноги всю
Европу и сделали невозможным приведение в исполнение смертного приговора
эсерам".
Вопрос: Помнится, "Письмо старого большевика" содержит сообщение о так
называемой платформе Рютина. Узнали вы об этом от Бухарина?
Ответ: О платформе Рютина, с которым я лично познакомился в 1918 году в
Иркутске, когда он был еще меньшевиком, я знал и раньше. Я знал, что в 1928
году Рютин был одним из столпов правой оппозиции в Московском комитете, и
знал, что после его снятия с поста редактора "Красной звезды" Рютии написал
и распространил пространное программное заявление, главная часть которого
была посвящена анализу роли Сталина в жизни коммунистической партии. Но
Бухарин ознакомил меня с подробностями нападок Рютина на Сталина. Он
подтвердил, что, по мнению Рютина, Сталин был "в своем роде злым гением
русской революции". Движимый личным- желанием властвовать, Сталин "привел
революцию к краю пропасти". Рютин считал, что "без устранения Сталина
невозможно восстановить нормальные отно...
