Л.Б.Красин. Письма жене и детям. 1917-1926
страница №3
...нто]ру заходил ко мне утром, когда у меня как раз сидело 2--3 нашихинженера или рабочих с завода. Я попросил подождать, но когда минут через
10--15 деловой визит у меня кончился,-- его уже след простыл, и швейцар,
которого я послал было его догнать (чтобы передать 50 р., полученные из
Юрьева87), доложил, что "они уехали на извозчике" и догнать было нельзя. Я
спрашивал В[олодю] о его денежных делах, и, по его словам, выходило, что с
получаемым им жалованьем и деньгами от отца у него дефицит 50 р. в мес[яц],
который я обещал ему покрывать, и эти деньги буду ему давать, если он будет
за ними являться, разыскивать же его у меня нет времени, да, по правде
сказать, и охоты. Возможно, что он жаловался тебе на отсутствие денег до
разговора со мной. Как он живет и как думает строить свою жизнь, я не знаю,
и моральной поддержки вряд ли ему смогу оказать: слишком разные мы люди, и
мои советы вряд ли для него приемлемы и интересны.
Нина более склонна прислушиваться к моим мнениям, и В. В. [Окс] даже
утверждает, что единственно я мог бы заставить ее прервать ученье и уехать к
вам или на юг. Результатов его хлопот я еще не знаю.
Сегодня послал запрос Lux'у насчет вина. Здесь получить разрешение на
вывоз было тоже нелегко, и если я и добьюсь толку, то лишь через Сименса,
под предлогом, что С[именсу] нужна валюта для расчета по военным заказам, а
иначе как продажей вина валюту достать нельзя. Вин крепче 15 градусов к
вывозу не разрешают, и, след[овательно], не удастся вывезти ни мадеры, ни
портвейна, а лишь красн[ое] и бел[ое] вино. Пока я нашел хороший рислинг по
2 рубля бутылка, не считая пошлины, провоза и страховки в пути. Пусть-ка Lux
или [...]88 узнают, стоит ли рислинг при такой цене вывозить. Правда, 2
рубля это теперь не более 40 эре89, и, пожалуй, даже при этой цене игра еще
стоит свеч. Возможно, что я найду и еще каких-либо вин, и тогда цены сообщу
по телеграфу. Сегодня я запросил Lux, могут ли они от шведск[ого]
правительства] получить разрешение на ввоз 60 000 литров разного вина.
Главная трудность будет это[т] самый провоз через Финляндию, где краса и
гордость русс[кой] революции может, пожалуй, перелить вино прежде времени в
другие желудки.
Последние дни я водворился в Царском ввиду относительного успокоения.
Нюша меня кормит преисправно. Спальню я перенес в комнату Людмилы, а из
нашей бывшей столовой думаю, по замазке окон, сделать себе кабинет и
столовую, спальня же и гостиная, а равно обе комнаты в северной части,
отапливаться не будут или будут лишь в случае приездов сюда кого-либо. Если,
паче чаянья, Каледин или Корнилов пойдут на Питер, то, м[ожет] б[ыть], еще
раз придется выехать на несколько дней в город, но такое нашествие сейчас
маловероятно, гораздо большую опасность представляет вопрос продовольствия и
недостатка угля для железных дорог. Вообще же пока все есть и даже, по
совр[еменному] курсу, пожалуй, многое дешевле, чем у вас в Стокгольме (из
белья, шерстяных вещей, посуды и т. п.).
Письмо отправляю 10/23 ноября.
Целую всех вас крепко.
8
8 декабря [1917 г.]
Родной мой, милый, любимый Любченышек! Пишу тебе коротенько, очень
занят все последнее время, но думаю о тебе и детках постоянно. Очень тебя
люблю, крепко и нежно и очень по тебе скучаю. Дорого бы дал поцеловать твои
ласковые глазки, приголубить тебя и приласкать. О времени, проведенном
вместе в Норвегии и в Стокгольме, вспоминаю как о лучших днях и мечтаю к вам
приехать, но не знаю, удастся ли это скоро. Сомнительно, так как дела
становится опять много и отлынивать от него никак не приходится, тем более,
что после отдыха я чувствую себя очень бодрым и работоспособным. Жизнь
кое-как входит опять в колею, и безделье первых недель после переворота
уступает место работе: надо то и другое сообразить, примениться к новым
условиям, отсюда разные совещания, конференции и т. д. С рабочими стало
значительно легче: несмотря на неаккуратные получки (из-за безденежья), они
стали как-то менее нервны и нам удается более или менее договориться. Зато
наше финансовое положение совсем плохо, и как мы выкрутимся из этого
хронического недостатка денег, одному Аллаху известно. Вероятно, придется
просить ссуду у казны. Сильно ухудшает дело всеобщий почти саботаж. Вся
интеллигенция, включая меньшевиков, обозлившись на большевиков за переворот
и все их озорства (а, надо отдать им справедливость, они делают все, чтобы
восстановить против себя всех), занялись столь любезным российскому сердцу
ничегонеделаньем и полагают, что ведут геройскую борьбу, страна же вся
катится в пропасть голода, обнищания и анархии. Б[ольшеви]ки, вероятно,
погибнут, но вместе с ними будут расплачиваться как премудрые инициаторы
саботажа, так и вся беднейшая часть населения. Газеты исключительно полны
руганью против б[ольшеви]ков, как будто кроме этого перед Россией вообще не
было и нет других задач. А б[ольшеви]ки, закусив удила, жарят вовсю
напролом.
Опасения твои, милый мой друг, что я так с бухты-барахты присоединяюсь
к б[ольшеви]кам, совершенно неосновательны. Я с самого начала заявил им, что
во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю
самоубийственной, и даже за чисто организационную работу, напр[имер], по
м[инистерст]ву промышл[енности] и торг[овли] или по демобилизации не могу
взяться, пока изменение внутреннеполитической обстановки не создаст базы для
более или менее дружной работы всех демократических элементов. Ты знаешь,
что я всю революцию сидел спокойно в стороне, ибо от моего участия в том
периоде не много прибавилось бы и у меня не было сознания обязательности
лично для меня этой работы. Сейчас, если, напр[имер]. Учредительное
собрание90 образует общесоциалистический кабинет и мне будет предложено
войти туда в качестве м[инист]ра торг[овли] и промышл[енности], отказ будет
почти невозможен прежде всего потому, что я сам чувствовал бы себя в
положении дезертира. Кроме того, в этом деле, в организации промышленности,
демобилизации и проч[его], я из всей левой публики являюсь наиболее, м[ожет]
быть, подготовленным и в то же время имею неплохие связи в рабочей среде,
хорошие среди техников, и столь же благоприятно отнеслись бы к моему
назначению и промышленники. При таких условиях, родной мой миланчик, очень
трудно отбояриваться, хотя бы и от ответственной роли (ты, впрочем, должна
была бы быть за эту комбинацию, ибо она меня одним ударом освобождает и от
Сименса и от Барановского, а оба эти предприятия нелегки уже в силу
переживаемого ими денежного кризиса) и 2) при современных условиях ни один
кабинет не может быть долговечным, а, стало быть, и мое министерство не
может особенно затянуться и в смысле ухода от всяких дел на покой или
инвалидное положение. Эта комбинация, пожалуй, скорее всего приведет к
желанной для тебя и составляющей также и мою мечту цели (разница у нас ведь
лишь та, что я еще не считаю себя настолько дряхлым, чтобы быть вправе
осуществлять мечту о длительном отдыхе, ты же уже давно меня перевела на
соответственное сему положение). Ну, мой Красотанчик, пока кончаю: надо
спать и завтра вовремя встать. Целую тебя и девочек крепко-крепко. Вчера
уехал Сол[омон]91 и от него в воскресенье вы будете иметь обо мне свежие
новости. Еще раз крепко, горячо и нежненько вас целую, мои миленькие,
дорогие, неоцененные. Ваш Красин и папа
9
11 декабря 1917 г.
Милый мой, родной Любанчик!
Виделся я сегодня с Володей, передал ему 50 р[ублей] от Д[митрия]
Н[иколаевича] и еще 150 руб. и говорил с ним по поводу поездки за границу.
Для него сейчас это проект неисполнимый, так как до конца войны он, хотя и
имеет отсрочку по болезни, но за границу отпущен быть не может. Сабурова он
собирается бросать и не прочь был бы взять какую-нибудь работу, но сейчас
как раз приближаются времена безработицы на фабриках и заводах (у нас
увольняются для начала 1500 рабочих) и в связи с этим и служилый персонал
потерпит сокращение. Надо будет думать, к чему бы ему приспособиться. Как-то
он вял, непредприимчив и не знаешь, на какую работу можно бы его поставить.
Вот если будем открывать тут банк, тогда можно будет дать и ему какую-нибудь
должность. Есть такой проект учреждения здесь "демократического банка" для
финансирования всяких муниципальных, кооперативных и прочих начинаний92.
С Ниной я неоднократно говорил о переезде ее в Швецию и брался устроить
дело с разрешением и проч[им]. Она категорически и окончательно не желает
бросать школу и Питер, а так как, употребляя выражение покойной бабушки, она
поперек лавки уже не ложится и сечь ее, стало быть, нельзя, то приходится с
ее решением считаться как с фактом. Вообще, милый мой Любан, навыводила ты
утят и теперь не можешь ничего поделать с их намерениями и желаниями плавать
самостоятельно, как и где им хочется. Андрея я не интервьюировал, но
полагаю, и с ним разговоры о перемене мест и т. п. планах тоже не будут
совсем просты. Вот и наши родные малые утятки, глядишь, через каких-нибудь 5
лет тоже начнут проявлять самостоятельность, и хочешь не хочешь, придется с
нею мириться. Я уже заранее готовлюсь к этому, чтобы потом не очень
огорчаться и разочаровываться.
Впрочем, относительно переезда больших ребят за границу (кроме, разве,
Нины), пожалуй, резоннее их решение. Как бы ни была трудна жизнь здесь, вряд
ли им стоит бросать Россию в годы, когда складываются и миросозерцание, и
личные связи, и отношения. Эмигрировать из-за одного утеснения в
продовольствии, винных погромов или случайной уличной стрельбы вряд ли
стоит. Уезжать на 2-3 года стоило бы еще, если бы была уверенность, что за
это время произойдет существенное улучшение, но, скорее всего, этого не
будет и вместо того, чтобы постепенно приспособиться к обстановке, в которой
им суждено жить и завоевывать себе свое место в жизни, они на 2-3 года
выйдут из здешних условий, проведут их в относительно тепличных условиях, и
тем больше будет разочарование, когда придется возвратиться на родину, найдя
здесь условия м[ожет] б[ыть] еще более непривычные и в некоторых отношениях
более тяжелые, чем теперь. Каков бы ни был дальнейший ход событий, возврата
к прошлому не будет, и для их поколения приспособиться к новым условиям -
вопрос жизни и смерти. Поэтому бежать от российской действительности людям,
которым надо еще только начинать строить свою жизнь, но в то же время
которым уже пора это делать - иначе можно опоздать, едва ли правильная
тактика. Или уже тогда надо идти на то, чтобы оторваться от русской почвы, а
к этому наши девчата, как более интернациональные существа, еще м[ожет] быть
и способны, большие же ребята - нет. Я считаю, что до более или менее
сносных спокойных времен остается никак не менее 3, а, м[ожет] [быть], и 5
лет. Такого периода из жизни больших детей нельзя взять без риска порвать
связи с Россией и затруднения их будущей здесь деятельности. Девчат же наших
еще можно будет пересадить обратно на родную почву, и совсем объевропеиться
они не успеют.
И Володе, и Андрею (да частью и Нине) в заграничной среде сейчас едва
ли бы хорошо чувствовалось, а главное, все заграничное время было бы
потеряно в смысле работы и привыкания к работе в известной среде. В смысле
непосредственных неудобств мы здесь все еще сравнительно сносно живем и тут
царит всецело случай. Многие очень богатые люди, пережив здесь в окт[ябре]
большевистское восстание и бои под Пулковом и Гатчиной, выехали "для
спокойствия" в Москву, где очутились прямо как в аду ("Метрополь" и
Национальная гост[иница] обстреливались артиллерией) и прожили 3 дня в
нетопленном подвале, без воды и без малейших удобств. Выбравшись кое-как из
Москвы, некоторые неудачники поехали в "спокойные места" на родину, в
Ростов-на-Дону, и, очевидно, тоже попали там на жесточайшие битвы!! Очень
многие уехавшие из Питера в провинцию вынуждены были возвратиться: во многих
имениях крестьяне заставили выехать всех "господ" даже невзирая на передачу
им всей земли и инвентаря и несмотря на прежние прекрасные добрососедские
отношения. Мы же тут пока что живем как у Христа за пазухой, и Андрей тоже
находится в еще более спокойном месте. Так что ты, миленький мой, за него не
беспокойся и не тревожься.
13 декабря. Сегодня получил я твое письмо насчет цепей автомобильных.
Попробую их предложить в Автомобильный отдел главного военно-технического
управления, и если что будет выходить, то пошлю тебе телеграмму. Цена 34
кр[оны] кажется очень дорога. Эти дни я опять изрядно занят разными
совещаниями и разговорами, а так все идет по-прежнему. Очень я по вас
соскучился, миланчики мои золотые! А все же трудно было бы тут вам теперь
жить при этой разрухе. Одному все легче. Сахаришку достанешь фунт-другой -
глядишь, и жив 1/2 месяца. Большой же компанией прокармливаться очень
трудно. Везде грязь, мерзость и запустение улиц, вокзалов, вагонов не
поддается никакому описанию. Поезда нетопленные, окна выбиты, обивка со
скамеек срезана мародерами-солдатами; вообще, не смотрели бы глаза. И так
положительно все и везде. Нет, еще долгонько русскому народу до культуры.
Это проклятое самодержавие до того озлобило и развратило народную массу во
всю ее толщу, что, пожалуй, пара поколений нужна в более здоровой
обстановке, чтобы мы вообще стали походить на людей.
10
28 декабря [1917 г.]
Милый мой Любанчик и родные детки!
Пишу вам несколько строк перед своим отъездом в Брест-Литовск93, о чем
вы, может быть, будете знать до получения этого письма из газет.
Дело вышло так. Переговоры с немцами дошли до такой стадии, на которой
необходимо формулировать если не самый торговый и таможенный договор, то, по
крайней мере, предварительные условия его. У народных комиссаров,
разумеется, нет людей, понимающих что-либо в этой области, и вот они
обратились ко мне, прося помочь им при этой части переговоров в качестве
эксперта-консультанта. Мне, уже отклонявшему многократно предложения войти к
ним в работу, трудно было отклонить в данном случае, когда требовались лишь
мои специальные знания и когда оставлять этих политиков и литературоведов
одних, значило бы, может быть, допустить ошибки и промахи, могущие больно
отразиться и на русской промышленности, и на русских рабочих и крестьянах.
Еду я сегодня в десять вечера экстренным поездом на Двинск и далее на Брест.
Ты, мой родной Любанчик, пожалуйста, не тревожься за меня, поездка будет в
хороших условиях, никакого утомления опасаться для меня нельзя, лично же я
чувствовал бы себя неспокойно, отказавшись помочь не данным людям, не
правительству, а всей стране в такой момент, когда худо ли, хорошо -
решается ее будущее. Мой отказ был бы столь же недопустим, как отказ
штабного или морского офицера принять участие в назначении военных условий
мира или перемирия. И только в таком естестве я и рассматриваю свою задачу.
Не медля по возвращении из Бреста я соберусь к вам в Стокгольм. Вероятно, к
тому времени, через [...]94 Нинетта к тому времени выправит себе паспорт.
Крепко вас всех целую и обнимаю.
Ваш Красин
1918 год
11
9 февраля 1918 года
Родной мой, незаменимый Любченышек, дорогие мои девочки! Сегодня
получил ваши письма от 26-29 ноября вместе с письмом Леонидочки и спешу
ответить, хотя я имел в Юрьеве и более поздние от вас известия. Письма все
еще идут очень неправильно, но и то, что мы вообще начали ими обмениваться,
уже многое значит.
Я радуюсь необыкновенно каждой о вас весточке и счастливым хожу по
нескольку дней по получении чего-либо от вас. Тем более, когда такие
интересные письма, как эти. Девочки рассуждают совсем как взрослые, и мне
приятно читать их думы и мысли и видеть, как они растут и развиваются в ту
именно сторону, как надо. Ничего, не унывайте, мои любимые, если даже и
скучно вам в одиночестве, наше дело правое и все идет хорошо.
Ну, буду вам отвечать по порядку на все вопросы в связи с вашими
письмами. Леонидочки письмо очень характерно, конечно, он к вам не так скоро
еще соберется, и отвага к его добродетелям никогда, вероятно, не
принадлежала. Все же, думаю, чем можно он вам поможет, и контакт с ним
надлежит держать. А равно урегулировать и вопрос насчет денег, оставив их,
конечно, в первоначальной американской валюте. Чего он приехал в Берлин и
какие он дела думает делать в умерщвленной наполовину Германии, трудно
понять. В Берлине, конечно, положение, вероятно, еще очень неустойчивое и
неопределенное, да и жизнь, верно, очень тяжела и скудна, так что с
переездом туда придется подождать. Поездка его на Укр[аину] - это, вероятно,
один разговор: не так-то просто теперь ездить, особенно [в] такую даль. Я
постараюсь разыскать его сестру и мать и помочь им чем можно, хотя связь с
Самарой сейчас почти отсутствует. Сообщи ему об этом, когда будешь писать.
Милая моя маманичка. Вы, очевидно, мне внушаете мысли на расстоянии:
хотя не лисицу, но довольно хорошее котиковое пальто я Вам давно уже достал
и только все жду оказии отправить, а вместе с ним и палантин, которым,
надеюсь, останетесь довольны. Пытаюсь сделать это теперь через Исид[ора]
Эммануиловича95, который повезет это письмо в Ревель. На него-то еще можно
понадеяться, а с разными курьерами и прочими вертопрахами хоть ничего не
посылай. Посланное раньше теплое белье я получил, а вот той посылки, о
которой ты 29 ноября пишешь, я еще не получил. Может быть, она еще придет.
Не забудь меня известить, когда получишь шубу.
Сообщу теперь девочкам о всех, кем они интересовались. Володя где-то на
востоке за Волгой на работе по продовольствию, писем от него у меня нет и
подробнее я ничего не могу сообщить. Думаю, если бы ему было плохо или
чего-либо недоставало, наверно, либо он, либо Люба мне что-нибудь да
написали бы. От Андрея и Нины у меня никаких вестей, конечно, не могло быть,
но надеюсь, скоро буду в состоянии от них иметь письма и тогда вам напишу. В
тех краях люди живут, по слухам, вполне благополучно, и я за них мало
беспокоюсь. Очень беспокоюсь за Сонечку, которая, бедняжка, осталась там
одна-одинешенька без всякой поддержки от кого-либо, с больной девочкой на
руках. Да и ее-то здоровье ведь неважное. Главная надежда тут на кондовую
сибирскую красинскую породу, которая тем больше дюжит, чем туже ей
приходится.
Ася96 и Алеша ребята здоровые и матери, наверно, помогают. Очень там
свирепствовал тиф, и знакомый Сонечкин Павлов-Сильванский97, правда, врач,
даже помер от сыпняка. У нас в Москве этой зимой лучше, чем в прошлом году,
но на востоке и юге, в местах, очищенных от неприятеля, эпидемия изрядная, в
Сибири же люди мрут страшно. Здесь мы живем по теперешним тяжелым временам
еще ничего. Гермаша вчера поехал в Питер, он сюда раз-два в месяц обычно
наезжал, но теперь, кажется, совсем перебирается в Москву и будет здесь
работать. Катя с Аней живет в 100 верстах от Москвы на Шатурском болоте, где
строится электрическая станция98, там же Митя работает в качестве чертежника
и монтера. Ему, как дяде и отцу, приходится начинать инженерную карьеру с
выкладывания печек и земляных работ. Мальчик очень способный и, вероятно, в
этой области далеко пойдет. Катя очень постарела, живется ведь очень трудно,
приходится делать все самой, и питание самое скудное, особенно для пожилых
людей сказывается недостача жиров и сахара. Тут блокада сделала свое злое
дело, и очень много людей нашего возраста, пожалуй, уже не вернут себе
прежнего вида. Молодежь же как ни в чем не бывало. Наташа живет в Москве и
изредка, обычно со мной, ездит на Шатуру. Боря работает очень много и
успешно по организации музыкального просвещения, в частности, сорганизовал в
Москве десятки хоров из рабочих и работниц. Его очень ценят и любят и, когда
тут было представилась ему возможность ехать в Туркестан заведовать там в
республике всем музыкальным делом, здешняя комиссия его не отпустила. Маруся
все такая же, она как-то меньше всех изменилась. Возится все время с Таней,
превратившейся уже в очень большенькую девочку. Живут они с Казиными. Казин
работает у меня в качестве заведующего дор[ожно]-матер[альной] частью.
Танечка очень сметливая девочка, всегда ластится ко мне, когда я у них
бываю. Была бы, вероятно, очень рада иметь своих сестриц здесь и доставила
бы вам немало забавы. Авель99 процветает даже больше, чем надо, и от сидячей
жизни начал даже толстеть. Часто вспоминает всех вас. Семен100 тоже здесь и
заведует ни больше, ни меньше, как всей Экспедицией заготовления
государственных бумаг. При угрозе Петрограду вывез всю эту махину из Питера,
перенес все машины в Москву и тут печатал. Выработался из него директор и
администратор хоть куда. От Веры Марковны недавно имел письмо из ее
[...]101. Она там "сидит на земле" и благодаря этому справляется - теперь
иметь свой участок, огород, корову значит жить лучше и богаче, чем с
миллионом в кармане. Семейным людям в городах, в сущности, жить нельзя,
особенно такой зимой, как эта, без отопления. Ну, зато В[ера] М[арковна],
верно, натерпелась всяких страхов при нашествии на Питер и отражении оного.
Из других знакомых - Классон102 живет по-прежнему, ребята уже почти все
большие, самому младшему 15 1/2 лет, а моя крестница Катя выглядит совсем
взрослой барышней. Очень хорошая из нее выходит девушка. Как-то был у них и
видел всех в сборе, включая Сонечку, которая тоже стала как-то ровнее и
симпатичнее. Работает где-то в отделе металла и скоро перейдет, вероятно, в
Комиссариат внешней торговли, где в качестве заместителя орудует Жоржик103,
окончательно уже облезший и что-то постоянно прихварывающий. Вашков
переходит работать в электротехнический] отд[ел] и мне придется с ним
видеться почаще. Всех своих он оставил на заводе, ибо семьей жить в Москве
нет никакой возможности: никаких денег не хватит, да и просто нельзя
обеспечить еду и дрова.
15 февраля
Дописываю этот листок, получивши следующее ваше письмо от 30 декабря с
карточками. Очень им рад, хотя они и прошлогодние. Выросли ребята очень,
Катя начинает сильно походить на маму, когда она была совсем молоденькая, но
и Людмила тоже походит на одну из прежних маманиных карточек. Любана же
трудно рассмотреть: он все либо спиной сидит, либо боком. Жду с нетерпением
новых ваших фотографий. Письмо это посылаю через Гуковского, который будет
жить в Ревеле. Он же повезет и шубу маманину. Надеюсь установить через него
с вами более правильную и частую переписку. Крепко всех вас, родные мои,
целую и обнимаю. Будьте здоровы, не беспокойтесь за меня. Привет Ляле и Я.
П. Пишите.
Любящий вас Красин и папаня
12
21 мая 1918 года
Родные мои миланчики!
Пишу Вам эти несколько строк около 12 дня на пароходе. Еду я, пока что,
отлично: хорошо выспался в каюте, утром закусил яблоками и пирожками. В 9
ч[асов] утра приехали в Треллеборг. Поверхностный осмотр багажа в таможне и
сейчас же на пароход-паром; он ходит теперь, впрочем, без вагонов, как
обыкновенный пароход. Пароход новый, огромный, с великолепными каютами,
роскошно оборудованные салоны etc.
Тут я основательно позавтракал (Freecost)104, а в 1 час дня буду еще
завтракать, чтобы въехать в Германию с полным брюхом. Погода чудесная,
солнце, полная тишина, и мы идем по морю, как по озеру. В Сассниц (на
немецкой стороне) приезжаем в 1/2 второго или около, скорее, чем я думал.
Вечером уже в Берлине - скоро. Ну, вот пока мои путевые впечатления! Крепко
вас всех целую и благословляю. Будьте здоровы, не скучайте, не тревожьтесь
за меня. Особенно ты, милая моя маманя, не впадай в грусть, пока ведь не от
чего. Бог даст и в будущем все будет хорошо. Обнимаю вас всех еще раз и
целую крепко-крепко. Кланяйтесь всем.
Ваш Красин и папа.
13
25 мая 1918 года
Родной мой, милый Любинышек, дорогие мои ребятки! Всего несколько дней,
а точно уже прошло полгода и вечерами или утром, пока дневная сутолока еще
не завертела, я уже тоскую по вас, мои милые. Но ничего, надо крепиться и
держать себя в руках: не такое сейчас время, чтобы распускаться.
Буду описывать по порядку.
Во вторник вечером подъезжал я к Берлину. На границе в Сасснице был в
тот день в 2 ч[аса] дня. Вещей моих не осматривали вовсе, самого меня и
подавно, хотя всех других пассажиров водили в кабинки и заставляли
раздеваться. Предупредительность была, кажется, результатом не столько
дипломатического моего звания, сколько герцовской бумажки105. По дороге -
ничего особенного: все зеленеет, деревья в цвету, рожь начинает колоситься.
Печальную картину представляют вокзалы на узловых пунктах: садятся в поезд
возвращающиеся из отпуска на фронт солдаты и офицеры - загорелые закопченные
лица, изношенная одежда, крепятся, а видно по глазам, сосет на сердце тоска,
печаль, страх за будущее. Возвратится ли, увидит ли своих? А эти свои там,
за загородкой, с детьми на руках и около (на платформу публику не пускают),
с заплаканными глазами, машут платками и при отходе поезда силятся в
последний раз разглядеть знакомые черты.
Трижды проклятая война!
Приближаясь к Берлину, обратил внимание на пустынный характер всех
местечек и городов. Ни одно окно не освещено, улицы точно вымерли: экономят
газ и электричество, сидят по домам. На Штетинбангоф106 прибыли в 10 ч[асов]
30 м[инут] вечера. Ни автомобиля, ни дрожек: все разобрано и заказано
раньше. Кое-как нашел какого-то ободранного длинноногого парня с тачкой,
сторговался с ним за 5 марок, вещи мои взвалили на тачку, и пошли мы по едва
освещенным улицам по направлению к Фридрихбанхоф, мимо Werth[strasse] и
дома, где жил Гриша Таубман107. Берлин на меня произвел ошеломляющее
впечатление в смысле упадка, мерзости и запустения! Невероятно, чтобы такой
блестевший чистотой, светом, порядком город мог до такой степени упасть. На
улицах темень, мостовые избиты, местами провалились. Лошадиный помет не
убирается неделями, пыль покрывает карнизы, витрины окон сплошь и рядом
пустуют, много магазинов заколочено с наклейками на окнах "сдача внаем".
Выбитые стекла не вставлены, двери без ручек, головки звонков оторваны. А
сами лошади! Более жалких кляч, буквально скелетов, обтянутых кожей, я не
видал. Привезены лошади, награбленные в Польше и Белоруссии, ростом с зайца,
но в такой степени истощения, что едва передвигают ноги. Езда шагом!
Автомобили имеются, но ободраны и запущены до невозможности. Шины вместо
резиновых пружинные: эластичности почти никакой, зато грохот по улице, точно
пустую жестянку катят. Трамваи поминутно останавливаются из-за той или иной
неисправности вагона, а то так и вовсе объявляют: выходите, трамвай
сломался. Кондуктора и вожатые женщины одеты хуже наших. Все люди выглядят
какими-то нищими, сброшенными108, с унылыми лицами, много в трауре. Улицы
опустели на две трети против довоенного времени. Вообще, мое впечатление
такое, что Берлин больше пал и опустился, чем Петербург и Москва.
Остановился я в Elit Hotel (где жила Вит. Фед.). Боже мой, как загадили этот
когда-то с иголочки чистый и новый отель! Мебель избита, поцарапана, обои
оборваны, в ванной все время валится с потолка, как чешуя рыбы, отмокшая
побелка штукатурки. В коридоре уныло дремлет лакей, бедный иссохший детина
лет 15, и только швейцар еще сохранил остатки прежнего великолепия. Не могу,
впрочем, сказать, чтобы на людях заметен был очень недостаток питания. Нет,
общий "пейзаж" не хуже стокгольмского, хотя, конечно, наедаются не досыта.
По приезде взял ванну и завалился спать. Утром звонил Герцу, но не
дозвонился и пошел к Иоффе109. Тут меня, оказывается, давно ждали и были
удивлены, что я не приехал прямо с вокзала в посольство. Познакомился с
общим положением. Иоффе делает, что может, сыплет нотами и протестами, но
успех, конечно, средний: Мин[истерство] иностр[анных] дел любезно
расшаркивается, а войска занимают Ростов, идут на Новороссийск и грозят
Баку110.
Мне пришлось сразу же впрячься тут в работу и уже на другой день, когда
меня Герц повел по разным знатным немцам, я открыл словесную с ними драку и
в очень определенной форме доказывал им всю глупость политики их военщины.
Но об этом дальше. Так, я всю среду проговорил с Иоффе, а к вечеру переехал
в посольство, где и еда лучше, да и в силу экстерриториальности нет возни с
полицией. Герц этот переезд потом тоже одобрил.
В четверг в 9 утра встретился с Герцем, и мы где пешком, где по
Untergrund[bahn]111, где на трамвае, словом, весьма демократическим образом,
поплелись за город, в Сименсштадт, где очень любезно, даже с помпой были
приняты стариком Сименсом112 и сонмом директоров, большей частью старых
знакомых (некоторые толстяки превратились в стройных людей). С русским
Сименсом было решено окончательно в том смысле, что они от него
отказываются, предпочитая получить рубли за свои акции, чем брать дело при
таком развале. Утомление войной сказывается даже в разговорах этих архисытых
людей, но конца войны не видно: военщина загипнотизировала всех, верят в
свою конечную победу и напрягают до последней крайности все свои силы. В тот
же день, в 7 час[ов], я должен был поехать к Герцу в Груневальд обедать.
Хороший особняк, обставлен дорого и с большим вкусом, небольшой садик при
доме. Frau Geheimrat113 уже с седыми волосами, некрасивое, но для немки
очень интеллигентное лицо. Три дочери, старшая барышня лет 17, очень похожа
на отца, хотя хорошенькая. Две других - бакфиши114 малого калибра.
Сын где-то на стороне живет. Обед состоял из супа, спаржи с семгой,
жареного мяса (баранины, кажется) и неизменного рабарбера. Зато хорошее вино
из собственного виноградника. После обеда в саду пили кофе и пиво и
разговаривали о политике (кроме меня был еще один немец, директор
петербургского Общества Т[...]115. Несколько конфузятся, но оправдывают
наглый поход своих войск безвыходным положением: вынуждены, мол, грабить,
ибо иначе пропадем.
На другой день, т[о] е[сть] вчера, повел меня Герц знакомить с разными
влиятельными их политиками, а сегодня два часа имел разговор с очень
влиятельным же депутатом центра Эрцбергером116. Я им всем очень обстоятельно
доказывал, что даже с точки зрения их интересов они делают глупость,
натягивая так струну и продолжая свое наступление. Толку из их побед на
Украине не вышло, это они теперь и сами не отрицают. Так же мало даст им и
дальнейшее продвижение, тогда как, прекратив всякое наступление и угрозы
Питеру и Москве, они, может быть, путем торговли скорее кое-что получили бы
из России.
Видимо, такая аргументация несколько действует, так как круг моих
визитов все расширяется. На днях придется мне выступать перед военным
министром, и уже поднят вопрос о поездке в ставку для переговоров с самим
Людендорфом117, у которого, видимо, все нити в руках. Это пока большой
секрет, и ты никому (кроме Воровского) об этом не рассказывай. Я буду
настаивать на точном соблюдении границ, установленных мирным договором,
прекращении всякого дальнейшего наступления и в особенности наступленья
турок на Баку, потеря коего была бы смертельным ударом для всей
промышленности и транспорта.
Положение сейчас поистине отчаянное, и надо во что бы то ни стало
добиться хотя бы прекращения этого четвертования России, угрожающего
остановкой всей жизни.
Совершенно очевидно, что ни о какой работе у Сименса или Барановского
теперь не может быть и речи. Сидеть сложа руки, когда Россия будет умирать
от холода и голода, я тоже не могу и не вправе, сознавая, что кое-что могу
сделать и кое-чем помочь, как это мне показывают уже эти несколько дней в
Берл[ине]. Иоффе упрашивает меня остаться здесь еще на неделю для участия в
нескольких комиссиях, а потом я поеду в Москву и, по всей вероятности, мне
придется взяться за организацию заграничного обмена и торговли. Это сейчас
одна из настоятельнейших задач, и более подходящего человека у б[ольшеви]ков
едва ли найдется. Тогда мне по необходимости придется бывать в Берл[ине] и в
Сток[гольме], и мы время от времени будем с вами видеться. Может быть, после
некоторой работы и налаженья машины в Москве, Берлине и Скандинавии окажется
целесообразным уехать в Америку, но, думаю, не сразу.
14
31 мая 1918 года
Родной мой, любимый Любченышек! Очень я обрадовался твоему письму,
спасибо тебе, мой ласковый. Мне так тоскливо и скучно бывает временами, что
я плохо представляю себе, как это я без вас там буду жить. Старость это, что
ли, приходит, но иногда самочувствие бывает хуже не знаю чего. А надо
крепиться и не поддаваться таким настроениям: легче не будет, а только еще
хуже растравляются душевные раны.
События все мрачнее и мрачнее, война тянется, и конца-краю ей не видно.
У нас дома не мир и не война, а надвигается что-то еще более ужасное с этой
разрухой, расстройством всех сторон хозяйственной жизни, с этой нелепой
усобицей и головотяпским изживанием революции. Газеты тут были от 24 мая
последние. Как будто кое в чем как бы замечается улучшение, но только что
прочтешь известие, за которым будто бы брезжит какой-то свет, как сейчас же
ошарашит тебя чем-нибудь так, что следа не останется от той ложки меда в
бочке дегтя. Некоторое просветление в некоторой части верхов (притом весьма
относительное) упирается в анархическую развращенность масс, которые, кроме
чисто потребительских и стяжательских лозунгов, ничего не усвоили. Похоже,
что подлинное оздоровление начнется только после каких-то еще грядущих
жесточайших испытаний, голода и холода, безработицы безнадежной и для многих
категорий городских рабочих окончательной. Близкая, казалось, мечта из раба
подневольного стать хозяином жизни вышибла рабочего из колеи, работа нейдет,
железнодорожный и производительный аппарат все более разваливаются. В то же
время есть какие-то потуги организации, и саботаж честно, видимо, в самом
деле слабеет. Многие старые деятели и профессора начинают входить в работу.
Ленин то высказывает здравые мысли, то ляпнет что-нибудь вроде нелепого
проекта замены старых денег новыми118, проекта, из которого практически,
кроме падения курса и предоставления немцам дешевых рублей, ничего не
выйдет.
Пробуду здесь, чего доброго, еще с неделю. Ежедневно видаюсь со всякого
рода людьми, от самых левых до весьма правых, и держу всем им речи, убеждая
в необходимости немедленной приостановки всякого наступления в России. Той
же политики держится Иоффе, но у него нет тех знаний страны и
промышленности, и потому мне приходится выступать всюду в неофициальной
роли, вместо него, по-видимому, не без результата, если судить по все новым
и новым приглашениям познакомиться с тем-то или побывать в таком-то
учреждении. На завтра, например, приглашают на заседанье дирекции здешней
Всеобщ[ей] комп[ании] электричества119 советоваться по поводу электрических
дел.
Вообще рекламу мне Герц устроил на пол-Германии. Два раза был у старика
Сименса, выразившего на прощанье желанье в конце лета повидаться и
предложившего, в случае каких-либо затруднений с выездом, свое содействие.
Видался также с Ульмановскими директорами. Все эти немцы, жившие в России,
плачут или делают вид, что плачут, по поводу войны, проклинают ее
наступленье и ждут не дождутся конца. Я им на это возражал, что если, мол,
вы поставили себе целью ограбить весь мир, то конца этого долго не будет или
он будет не такой, каким вы его себе представляете.
Особого военного энтузиазма не заметно, и вообще немец стал много
скромнее, чем раньше; может быть, это только временно, под влиянием
непосредственных тягот войны, а может быть, это и нечто более глубокое,
остающееся. Сейчас газеты опять полны победных известий с Энны и Марны120,
но особенного восторга на улицах пока не заметно. Полууспех прошлого
наступления, вероятно, заставляет более сдержанно относиться ко всем
известиям. Я все еще не могу привыкнуть к необычайно унылому и запущенному
виду города. Есть улицы, напр[имер] Potsdamerstrasse, где на протяжении
нескольких кварталов подряд все магазин[ные] окна нижнего этажа заклеены
бумагой о сдаче в наем: точно вымерла вся улица. Публика на улицах стала
вовсе серая, особенно в воскресенье, когда вся фабричная молодежь,
вырядившись в изрядно, впрочем, помятые, но шелковые (искусственного шелка)
костюмы, наводняет и Unter den Linden121 и Friedrichstrasse. Ужинал раз у
Кемнинского122: публика почти как в известном трактире "Классный якорь" в
Москве, только с поправкой на покрой одежды.
Ну, иду спать, пока кончаю письмо. Крепко тебя и родных девченышей
целую.
2 июня 1918 года
Получил твое второе письмо, родной мой Любинышек, т[о] е[сть], видимо,
третье, а второе не дошло. Бедненький ты мой, что же это ты, вопреки
уговору, хворать-то вздумала. Умоляю тебя, голубеныш мой, не волнуйся и не
расстраивайся. Я обещаю тебе принять все меры к тому, чтобы вызволить из
Питера Володю и Нину, и думаю, что это удастся. Обо мне ты тоже не
беспокойся. Если я увижу, что там уж совсем плохо, то либо я переберусь в
Москву, либо вообще развяжусь с Россией, либо возьму какую-либо работу вроде
организации загр[аничной] торговли или консульской части, или общее
руководство переговорами в разных комиссиях по Брестскому договору123, что
мне даст возможность бывать или даже жить в Берлине, а стало быть, и к вам
наезжать время от времени.
На будущий год, мне думается, можно будет уже думать о возвращении в
Россию. Даже сейчас в Питере и особенно в Москве будто бы уже больший
порядок, и только вопрос продовольствия стоит плохо. Через год, может быть,
в этом отношении станет уже лучше.
5 июня
Это письмо никак не может уехать. Курьер по ошибке не взял его, а
оказии здесь очень редки в Скандинавию. Я уже давно не имею от вас никаких
известий и начинаю беспокоиться. Послал вчера телеграмму, утешаюсь тем, что
письма посылаю с едущими в Данию. Ручаются за переотправку, но народ все
вертоголовый, ни на кого нельзя положиться.
Я все по-прежнему не могу выбраться из Берлина. Ожидаю по крайней мере
начала работ политической комиссии124, без чего нельзя начать работу в
России. Тут же хоть 1/2 года сиди, без дела не останешься, ибо каждый день
выплывают все новые дела. Ты уж не хнычь, милый Любанаша, и не причитай надо
мной: вся эта работа и перед Богом не пропадет, да и мне самому с семьей не
повредит. Складывать руки еще рано: и совестно, да и нельзя, просто потому,
что по-старому жизнь скоро едва ли наладится, а жить надо, и надо, стало
быть, отвоевывать себе позицию и в этой всей неопределенности и сумятице. Я
себя чувствую очень хорошо, очевидно хорошо отъелся и отдохнул у вас в
Швеции. Здесь жаловаться тоже нельзя, хотя и не очень вкусно, но достаточно
сытно кормят. По рассказам курьеров (из Москвы они являются 2 раза в
неделю), в Москве с продовольствием вполне сносно и за деньги всего можно
достать. В Питере хуже, но и там положение все-таки не таково, чтоб уж
нечего было есть. Писал ли я тебе по поводу письма Дунаевского125 знакомого.
Дело с патентами еще не известно как-то пойдет, ехать же на ура в Америку
слуга покорный. Да и вообще туда поехать сейчас удовольствие малое, ввиду
опасности подводных лодок126. Придется уж на этом берегу большой лужи
переживать непогоду. Пока прощай, мой родной, любимый, дорогой мой Любан.
Целую деток и тебя.
6 июня
Пишу урывками, так как все время очень занят посещениями немцев и
переговорами [то] в разных их министерствах, то дома, в посольстве, где ко
мне как-то само собой начали обращаться по всяким делам. Составил им устав
будущей консульской службы, набросал схему организации консульства,
проэкзаменовал нескольких кандидатов на должности и пр[очее] и пр[очее].
Вчера был у Тарцманов. Они тебе усиленно кланяются. Маялись все это время на
положении цивильно пленных и лишь с осени 1917 ему разрешили опять поступить
к Сименсу, и теперь он имеет сносное место марок на 600-700 в связи с
организацией новых отделений в Литве и прибалтийских губерниях.
Сегодня вечером я уезжаю с одним из директоров Сименса в Бельгию, в
главную квартиру, для свидания с Людендорфом. Цель поездки, как и всех моих
разговоров здесь, доказать необходимость приостановления всех враждебных
действий против России, как со стороны немцев, так и со стороны украинцев,
финнов, турок и всей этой сволочи, которую послала на Русь Германия.
Доказать, что терпенью русского народа приходит конец, что дальнейшее
продвиженье вызовет уже народную войну против немцев, и пусть при этом
погибнут миллионы людей и пол-России попадет в немецкую оккупацию,- мы будем
бороться 5 и 10 лет, пока не утомится и немецкий народ и пока не будет
заключен мир сколько-нибудь сносный и справедливый. В конце концов, оставив
Россию сейчас в покое, немцы скорее выигрывают, так как путем торговли и
обмена они могли бы кое-что получить от нас из сырья и товаров, между тем
ведение войны отнимает у них силы и не очень-то много дает, как показывает
уже опыт Украины, откуда они и при новом правительстве не очень-то много
получают127. Конечно, я не обольщаюсь никакими особыми надеждами, но если
Л[юдендорф] дает мне аудиенцию в такое время, как сейчас, когда он на днях
отказался за недосугом принять помощника Кюльмана128, то это значит, что
развитая мною точка зрения представляется ему достаточно интересной (на днях
я имел беседу со специально присланным полковником Генер[ального] штаба, и
когда он содержание ее передал по телефону в главную квартиру, последовало
приглашение туда приехать). Возвратиться думаю к понедельнику или вторнику и
числа 15 выеду уже в Москву.
NB. Об этой поездке пока никому не говори. Затянулось мое здесь
пребывание, но ничего не поделаешь. Не знаю, когда попадет к тебе это
письмо. Курьеров из М[осквы] в Стокгольм сейчас нет, а из Берлина в
Стокг[ольм] посылать специально не принято (от посла к послу это не в
обычае, а лишь от посла к его правительству и обратно). Получили ли дети мою
открытку? Крепко всех вас целую, родные мои, золотые, ненаглядные.
Соскучился очень, вспоминаю вас постоянно. Будьте здоровы, не тоскуйте и не
беспокойтесь за меня. Кланяйтесь Ляле и пишите в Берлин, на посольство.
15
10 июня 1918 года
Родной мой, милый, ласковый Любанчичек!
Пишу тебе коротенько, возвратившись из далекой поездки. В сопровождении
одного из небольших директоров Сименса в прошлый четверг вечером выехал я из
Берлина через Кельн в главную квартиру, и в пятницу в 12 дня мы прибыли в
Спа129, нечто вроде бельгийского Боржома130 или Виши131- маленький городок с
большим количеством минеральных источников, обилием отелей и шписбюргерских
домиков132, владельцы которых кормились приезжими больными. Сейчас все
занято германской солдатчиной. Эта часть Бельгии пощажена войной и
совершенно не пострадала. В Спа пробыли весь день, обедали, катались в
автомобиле по живописным окрестностям, ужинали: пока что Людендорфа в Спа
нет, и поезд отходил в 11 1/2 ночи. Была ли это конспирация или его заставил
уехать на фронт одно время не очень удачный ход боев на западе, но, словом,
нам пришлось вечером ехать дальше, на этот раз уже во Францию. В 7 ч[асов]
утра в субботу поезд, наполненный исключит[ельно] военными, прибыл во
французскую крепость Манбенде. Тут уже больше разрушений, отдельные дома и
даже деревни уничтожены, но самая крепость и город мало пострадали:
наступление было слишком внезапно, а поля, луга и пр[очее] за 4 года войны
успели принять мирный вид. Население тоже далеко не все бежало, и странно
видеть на фоне одного и того же пейзажа немецких солдат в их
полуарестантской - полувоенной одежде и типичных французских рабочих или
крестьянок с корзинками, в соломенных шляпах за обычной работой.
Завтракали в офицерском казино, предварительно переодевшись в
длиннохвостые костюмы. В 9 ч[асов] подали автомобиль, и мы в сопровождении
прикомандированного лейтенанта покатили по прекрасному французскому шоссе к
неведомому месту свидания. Ехали с час, меняя направление, лейтенант все
время заглядывал в карту, чтобы не сбиться с пути. Наконец, прибыли в парк,
типичный французский парк, вроде Никольского под Быковом, где мы раз были; в
глубине небольшой франц[узский] замок со старинной мебелью, фамильными
портретами, маленькой капеллой. Абсолютно никого, кроме немецкого
фельдфебеля, коменданта этого пустого необитаемого замка. Около 1/2 часу
пришлось ждать, гуляя по парку, осматривая замок. Около 11 слышен
автомобиль, въезжает в парк: шофер и два генерала. На портретах Людендорф
мало похож. У него нет придаваемого ему демонического вида, просто жирное
немецкое лицо со стальным, не мрачным, а скорее злым взглядом, кричащий
голос, несколько более высокий, чем должно было бы быть по объему тела.
Краткий церемониал представления, и мы, четверо (лейтенанту руки не подал, и
он остался при дверях зала скучать 2 часа), входим в гостиную, где и
происходил разговор. Моя речь обличительного характера длилась 1 1/2 часа,
причем я лишь время от времени заглядывал в конспект, заранее составленный.
Был в ударе и, как потом говорил мой провожатый, выступление в чисто
ораторском смысле сделало бы честь любому природному немцу. Выслушал меня не
прерывая, лишь время от времени мимикой, покачиванием головы, легкой
усмешкой, выражая свое отношение к содержанию той или иной части речи. По
окончании моей речи, главный смысл к[ото]рой состоял в указании на нарушение
Брест-Лит[овского] договора, предупреждение, что такая политика для нас хуже
открытой войны и в конце концов заставит нас эту войну принять, хотя бы
ценой разрушения половины России, наконец, в ссылке на то, что установление
настоящих мирных отношений было бы выгодно и для самой Германии, генерал
начал свой ответ любезным обращеньем по моему лично адресу ("благодарю за
откровенность и сам выскажусь столь же прямо и без обиняков"), затем сменил
тон на более официальный и резкий и начал чесать уже по адресу
большевистского правительства, которое своими нарушениями договора,
организ[ацией] нападений и проч[его] будто бы и вызвало переходы всех границ
и проч[ее] и проч[ее]. Мы, говорит, не имеем ни малейшей охоты наступать и
мне жаль каждого солдата, павшего на восточном фронте, но нас вынудили
агрессивные поступки б[ольшеви]ков. И т. д. в этом роде. Вкратце резюмируя
речь его, надо ожидать, что если в России наладится кое-какой порядок и
Германия сможет получать оттуда нужное ей сырье, то, вероятно, дальнейшего
наступления не последует, если же товарообмен не наладится вовсе или будет
совсем незначительным, то можно ждать дальнейших нападений. Совершенный
щедринский волк: "А может быть и помилую!"133. Питер и Москву брать у нас
никакого желанья нет, иначе мы, может быть, это уже сделали бы. В Крым мы
пошли лишь после того, когда ваши суда начали делать набеги из Севастополя и
поубивали наших людей. Конечно, мы на каждый удар отвечаем двумя ударами и
не потерпим положения, при котором нам грозит какая-либо опасность.
Внутренние ваши дела нам безразличны, лишь бы был от вас толк (в смысле
сырья etc.) и не нарушались разными социалист[ическими] мерами интересы
немецких подданных или по крайней мере производилось бы возмещение
убытков134. Все это мне было известно из других разговоров здесь, начиная с
Герца, и самое интересное во всем происшествии это самый факт свидания. Если
в самый разгар боев он нашел нужным потратить несколько часов на эту поездку
и разговор, то, очевидно, у них все-таки есть большой интерес прийти с
Россией к более или менее удовлетворительному соглашению, тем более [что] с
Украиной дела у них все еще неважны. Рассказывают, что в Польше в Лодиче на
мешках с хлебом рабочие при посредстве транспарантов малюют масляной краской
"Ukraina" и польский хлеб имеет въехать в Берлин135 с этой заманчивой
надписью. Хотя ручаться сейчас ни за что нельзя, но похоже на то, что, если
бы удалось наладить товарообмен хоть кое-какой, то, несомненно, немецкое
наступление приостановилось бы и даже, может быть, кое-что они согласились
бы теперь же очистить. Промышленники и банкиры утомлены этой политикой и со
своей стороны усиленно настаивают на необходимости улучшения отношений с
Россией. Меня уговаривают со всех сторон взяться за эту работу и, может
быть, это так и будет. Тогда я и с вами, мои милые, могу еще даже, вероятно,
в июле повидаться. Работаю я тут очень много и, могу сказать, не без толку.
Если бы не сознание, что, не наладив дело в России хоть кое-как, здесь
совсем ничего не сделать, то хоть и вовсе не уезжай отсюда: дела хватит на
1/2 года. Приехали Натансоны, проездом в Швейцарию. В Москве он болел, и
Ушок там ему чем-то помогал, а потом долг оказался платежом красен: какие-то
прохвосты б[ольшеви]ки задумали отнять у Красиных квартиру, и только
вмешательством Натансона удалось квартиру отстоять. Вообще же, говорят,
порядку стало много больше, за деньги можно все достать, и особенно в Москве
даже будто бы продовольственный вопрос стоит сравнительно удовлетворительно.
Видал и людей, приехавших непосредственно из Питера, никаких особых ужасов
не рассказывают. Гермаша все время в Питере. О Володе и Нине пока ни от кого
ничего не слыхал, но не думаю, чтобы с ними могло что-либо особое
приключиться, судя по общему тону всех рассказчиков. Воровский сейчас уже,
вероятно, в Москве, моя же душа еще не отпускается на покаяние, дай Бог
числа 17-го выехать. Почти месяц проболтаюсь в Берлине! Ну, зато и нашумел
тут порядочно.
Пока прощаюсь, роднуша моя: иду спать. Крепко тебя целую, ровно и
детенышей моих великолепных. Кажется, вы сейчас едете на пароходе в Бостод.
Храни вас Бог, други мои незаменимые.
12 июня
...
