М.Садкович, Е.Львов. Георгий Скорина
страница №11
...и, какэто кажется вам, юноша, - перебил его маэстро, догадавшись, о чем идет
речь. - Они производились и производятся многими врачами. Я сам...
- О, знаю, - не дал ему договорить Георгий. - Я много слыхал о
ваших трудах, высокочтимый маэстро, но... Мы делали нечто новое.
Никто, как мне известно, не вскрывал еще черепа.
- Как! Вы решились? - воскликнул Мусатти.
- Мы не видели в этом ни преступления, ни богохульства. Разве не
для спасения жизни человеческой нужны анатомические сечения? Так
почему же можно вскрыть источник жизни - сердце и почему видят грех в
изучении хранилища человеческой мудрости?
Рассказав о смелых догадках, родившихся во время этих опытов,
Георгий тихо заметил:
- К сожалению, нам не суждено было довести свой опыт до конца...
- Что же помешало вам?
- Однажды я отправился в соседнюю деревню к больному крестьянину.
Вернувшись, я нашел наш домик пустым. Дверь была распахнута, окна
выбиты, на полу валялись обломки приборов. Ящики, в которых хранились
рукописи, взломаны и опустошены. Нетрудно было понять, что произошло.
Добрые люди посоветовали мне покинуть город как можно быстрей.
На следующий день моего друга предали сожжению. Я был там и видел
все. Я не мог уйти, не взглянув на него в последний раз. Три костра
были сооружены на площадке. На двух крайних сжигали каких-то
простолюдинов, обвиненных в колдовстве. Когда средний костер
разгорелся, монах-доминиканец бросил в огонь груду бумаг. Это были
рукописи ученого. Он наклонился и поглядел на них, потом поднял голову
и улыбнулся. Я понял значение этой улыбки. "Жалкие глупцы, - говорила
она, - вы думаете, что, сжигая бумаги, вы уничтожаете мою мысль... А
между тем десятки других ученых в разных концах земли думают о том же,
о чем думал я..."
...Языки пламени уже лизали его колени, а он все улыбался
спокойной и мудрой улыбкой. Потом клубы дыма закрыли его лицо, монахи
запели "Dies irae"*, и в воздухе разнесся запах горящего тела. До сих
пор меня преследует этот запах... Больше мне нечего было делать в этом
городе. Я ушел ночью, переодевшись в платье крестьянина. И вот я перед
вами, маэстро. (* "День гнева", католическая молитва (лат.).)
Георгий умолк и отер крупные капли пота со лба.
- Успокой, господи, душу этого человека. - Старик перекрестился.
- Удивительно все же, что я никогда не слыхал об этом враче. Мне
известны опыты Джиованни Виго в Риме, Марко Антонио делла Торре и
Леонардо да Винчи в Павии, но я не знал ни одного выдающегося медика в
Виченце. Как имя вашего учителя, мессере?
- Его звали... - Георгий смотрел прямо в глаза профессора
Мусатти. - Его звали Федериго Гварони.
- Гварони? - Мусаттк вскочил, прижимая руки к груди. - Не
ослышался ли я? Вы сказали... Федериго Гварони?
- Да, это было его имя.
Мусатти медленно отошел к окну.
- Я знал этого человека.
- Мне это известно, маэстро, - просто ответил Георгий.
Мусатти резко повернулся, пристально поглядев на собеседника.
- Он вам говорил обо мне? Тогда зачем же вы пришли сюда? Что мог
он сказать вам?..
- Он говорил мне, - перебил взволнованного старика Георгий, - что
если я, волею судеб, останусь один, то только в вас найду истинного
учителя. Он говорил, что вы очень одиноки и что ему жаль вас...
На лице Таддэо появилось жалкое, растерянное выражение. В глазах
его показались слезы, губы задрожали. Он подошел к распятию и упал на
колени.
Георгий молча следил за ним.
Мусатти шептал:
- О, Федериго. Я знал, кем ты можешь стать, и я изгнал тебя... Ты
погиб, и труды твои остались безвестными... На мне этот грех... Mea
culpa... Mea culpa*. (* Моя вина (лат.).)
Глава II
Все, кто близко знал маэстро Таддэо, изумлялись происшедшей в нем
внезапной перемене. Так после бурного ливня преображаются иссушенные
зноем колосья. Старик помолодел, выпрямился, в его глазах зажегся
задорный огонек. Теперь он редко ворчал и раздражался, и однажды
Анжелика, явившаяся с обычным ежемесячным отчетом, услышала, что
маэстро занят и не имеет времени заниматься разной чепухой вроде
проверки счетов...
Мусатти проводил с Георгием большую часть дня, иногда они
засиживались далеко за полночь. Уже три месяца прошло с того утра,
когда Скорина впервые вошел в дом старого ученого. Приступив к
занятиям, Мусатти скоро убедился, что перед ним не начинающий,
неопытный юноша, а зрелый ученый муж, обладающий обширными знаниями и
острым, пытливым умом. Маэстро не сомневался, что понадобится всего
несколько месяцев, чтобы подготовить Георгия к экзамену на высшую
ученую степень - доктора медицины.
"Сам бог послал мне этого юношу, - говорил себе маэстро, - разве
не чудо, что он оказался звеном между мной и несчастным Федериго?..
Вот случай искупить то, в чем упрекала меня совесть. Я помогу ему
стать великим ученым, и он прославит мое имя, как прославил гениальный
Ланфранко имя своего учителя Салицетти. И быть может, мне суждено с
его помощью украсить последние дни жизни новыми открытиями..."
С каждым днем старик все больше и больше привязывался к своему
новому ученику. Занятия происходили то в подземелье, специально
оборудованном для анатомических опытов, то в большой комнате, которую
Мусатти отвел для Скорины. Как-то Георгий выразил желание послушать
лекции в университете, но Мусатти, нахмурившись, возразил:
- Какая польза от лекций, излагающих то, что давно уже
превзойдено тобой? Напрасная трата драгоценного времени! К тому же не
стоит преждевременно привлекать к себе праздное любопытство. Многие
добрые начинания были загублены человеческой завистью. Наступит день,
и ты предстанешь перед коллегией докторов во всем блеске учености...
Старик выражался туманно, но Георгий понял, что по каким-то
соображениям он не хочет вводить его в университетскую среду. Скорина
не настаивал: занятия с Мусатти доставляли ему удовольствие.
...Глубокая ночь. Георгий сидит за высоким столом, заваленным
рукописями и старинными рисунками. В раскрытое окно проникает слабый
ветер и колеблет желтые огоньки двух свечей. Доносится легкий звон
струн, девичий голос тихо запевает песню. Георгий откладывает перо и
подходит к окну. Большие звезды сияют на черном небе. Безлунная
прохладная ночь. Это поет Катарина, должно быть она вышла на балкон.
Георгий идет в сад, опускается на скамью и слушает.
Он узнает сонет Петрарки, которым так восхищался покойный
Федериго Гварони. Прислушиваясь к песне, Георгий медленно переводит
слова итальянской канионы на родной язык:
"О, госпожа, осветившая своей улыбкой мое сердце, ты предстала
предо мной, охваченным смятением чувств и мыслей. И в бледности
склоненного чела, и в приветствии смиренном прочла обуревающее меня
отчаяние... И взор твой был наполнен таким участием, что перед ним
померкли бы стрелы Зевсова Орла..."
Перед Георгием возникает девичье лицо в сиянии золотых волос. Он
видит большие серые глаза, наполненные слезами первого горя...
Прекрасные тонкие руки... Такой она была в час последнего их свидания,
такой не раз виделась ему во снах в долгие годы нескончаемых
странствий. Маргарита, Маргарита!.. Где она теперь, далекая его
невеста?..
"Я трепетал, - продолжал голос, - и был не в силах выслушать
милостивое слово той, что проходила мимо, и не смел поднять глаза,
чтобы увидеть ее... Но неведомая нежность ее очей озарила душу мою,
излечив былую боль..."
Внезапно Георгий ощутил прилив неизъяснимого восторга.
Отзвеневшая песня, сияющие звезды, шелест деревьев и смутная фигура
девушки на балконе наполнили его огромным беспричинным счастьем.
Прекрасна жизнь! И все на земле прекрасно и мудро. Ночь сменяет день,
и потом снова заря торжествует над ночью. Зерно, брошенное во
взрыхленную почву, дает буйные всходы, и слабые побеги превращаются в
могучие деревья. Все растет, все движется. Непрестанно обновляется мир
в безостановочном своем движении, и нет такой силы во Вселенной,
которая могла бы остановить это движение.
Георгий запел, сначала тихо, потом все громче и громче. Это была
внезапно вспомнившаяся белорусская песня, слышанная им в лесу, по
дороге из Полоцка:
Темна ночка наступает,
Едет хлопец и вздыхает,
Где я буду ночку ночевать?..
Рожденная в лесах Белоруссии, песня легко и свободно звучала под
звездным небом итальянской ночи, и любовное томление возвращающегося с
чужбины хлопца слилось с возвышенной грустью воклюзского* отшельника.
(* Около шестнадцати лет Франческо Петрарка провел в уединении в
Воклюзе, невдалеке от Авиньона.)
Он умолк. С балкона послышалось тихое восклицание и всплеск рук.
- Катарина! - сказал Георгий. - Какая чудесная ночь!
Но девушка уже скрылась.
В последнее время Катарина вела себя несколько странно. Когда
Георгий поселился в доме Мусатти, она не обращала на него никакого
внимания. На его приветствия отвечала едва заметным небрежным кивком,
а иной раз проходила мимо, как бы не замечая его присутствия. Но с
некоторых пор все изменилось.
Георгий вернулся в свою комнату, не раздеваясь, лег и тотчас же
уснул, как засыпают очень утомленные и счастливые люди.
Утром портной принес праздничное платье, сшитое для Георгия по
заказу маэстро Таддэо. Георгий с удовольствием облачился в хорошо
скроенный камзол тонкого флорентийского сукна, высокие шелковые чулки
и синий бархатный плащ, отороченный мехом. В последнее время Георгий
мало заботился о своей внешности, но тут проснулась в нем былая
слабость к красивому платью: недаром в Полоцке он слыл одним из первых
щеголей.
Спустившись в парадный зал, Георгий остановился перед
венецианским зеркалом. В зеркале отразился статный красивый кавалер с
пышными русыми кудрями и тонкими вьющимися усиками.
- А ей-богу же, важный... хлопец! - сказал Георгий вслух и
рассмеялся. И в тот же миг увидел в зеркале Катарину.
Она остановилась, глядя на чудесное преображение. Георгий
обернулся и отвесил поклон. Девушка окинула его с ног до головы
удивленным взглядом и, небрежно кивнув головой, скрылась.
Зачем она приходила сюда? Георгий уже не раз чувствовал на себе
ее внимательный взгляд, замечал ее кокетливые улыбки. Стоило ему выйти
в сад, и Катарина, будто невзначай, появлялась на балконе. Он
догадывался, что и прошедшей ночью она пела для него. Все это смущало
юношу. Уже много лет живя замкнутой, почти отшельнической жизнью,
Георгий не мог привыкнуть к той свободе нравов, которая царила в
городах Италии. Не о такой подруге мечтал Георгий. Иной образ жил в
его памяти. Образ далекой девушки из Кракова.
Он пронес любовь к Маргарите через годы скитаний и сберег
перстень с дубовой веткой - залог верности...
Но если Катарина никогда не станет его невестой, его женой, то
между ними не может быть иных отношений, кроме невинной, целомудренной
дружбы. Ведь эта девушка - дочь человека, к которому Георгий мог
чувствовать лишь уважение и благодарность.
Вошедшая в комнату служанка Луска прервала его размышления,
сообщив, что Катарина просит мессера Франческо (так звали Скорину в
доме Мусатти) прийти в ее покои по делу.
Георгий удивленно посмотрел на служанку. Впервые Катарина
обращалась прямо к нему. Идти ли?..
- Хорошо, Луска, - ответил Георгий после некоторого колебания. -
Скажи своей госпоже, что я тотчас же буду.
x x x
Катарина сидела в глубине комнаты, прикрываясь большим кружевным
веером. В глазах ее сверкнул лукавый огонек, когда вошел Георгий.
- Привет тебе, мессер Франческо, - ответила она на поклон гостя.
- Подойди поближе!
Георгий ступил на ковер, по которому были небрежно разбросаны
только что сорванные цветы. На позолоченном треножнике в плошке горело
душистое масло, наполняя комнату пряным ароматом. Завешенные легкими
тканями окна пропускали слабый свет, и только один чистый золотой луч
падал на колени Катарины.
Георгий сравнил ее с Данаей и поймал себя на том, что любуется
девушкой.
Быстрым движением Катарина отбросила веер и подалась вперед.
Георгий остановился. Шея и плечи девушки засияли в луче. Смуглая кожа
приняла золотистый оттенок. Довольная произведенным эффектом, Катарина
не могла сдержать улыбки.
Георгий спохватился, сделал шаг и учтиво спросил:
- Вы хотели меня видеть, Катарина?
- Да, - ответила Катарина, не меняя позы. - Отец говорит, что ты
так умен и настолько учен, что скоро разгадаешь все тайны мира. Правда
ли это?..
- Я только ученик мессера Таддэо. - Георгий скромно поклонился.
- О, я верю отцу, - сказала Катарина, не сводя с Георгия глаз. -
Так, может быть, ты разгадаешь и эту тайну... Зачем же я позвала тебя?
- Полагаю, затем, - улыбнулся Георгий, - чтобы узнать, какую
песню я пел в саду этой ночью.
- Вот как?.. Ты уверен, что я слышала твою песню?.. Может быть,
ты видел меня на балконе или в окне? Подумать только, разве я не в
доме моего отца и не свободна делать, что хочу? Это ровно ничего не
значит... Такая душная ночь. Я просто подошла к окну... Зачем же
следить за мной?
- Я не следил...
- Ты все время следишь за мной... Только и делаешь, что
следишь...
- Видит бог, - рассмеялся Георгий, - я занят в этом доме только
наукой.
Катарина сделала гримасу:
- И потом в твоей песне очень печальная мелодия.
- У каждого народа, Катарина, есть разные песни: и печальные, и
веселые.
- Это была песня твоего народа?
- Да, ее поют в моем родном городе Полоцке.
- Разве есть такой город? Он красив? Где это?
- Далеко на востоке, за землями польскими и литовскими. Мы зовем
нашу родину Белая Русь.
- Белая Русь! - повторила Катарина. - Мне говорили, что у вас
никогда не светит солнце, стоит вечная зима. Что же ты не сядешь?..
Вот сюда...
- Нет, Катарина! - Георгий опустился на подушки рядом с девушкой.
- В нашем крае светит солнце, и зеленеют поля, и могучие деревья шумят
в наших лесах, и в садах поют соловьи...
- Соловьи?.. Для кого же поют они?
Георгий удивленно посмотрел на нее.
- Соловей - друг влюбленных, - лукаво пояснила девушка. - Но ведь
у вас не умеют любить... Или там не все такие, как ты?
- Катарина!..
- Нет, нет, скажи: умеют ли у вас любить так, как в Италии? Чтобы
он... чтобы она это чувствовала каждый миг, чтобы он не спускал с нее
глаз, следил за каждым ее движением... Чтобы его прикосновение было
легким, как сон, и обжигало, как горящее масло...
Катарина наклонилась к Георгию, он слышал ее прерывистое дыхание.
Он с трудом поднялся.
- Катарина... - сказал он тихо. - Не нужно этого...
Девушка открыла глаза. Георгий стоял перед ней выпрямившись.
Катарина расхохоталась:
- Уж не подумал ли ты, мессер Франческо?.. Ха, ха, ха... Нет, в
самом деле, ты, вероятно, решил, что с помощью своей науки можешь
достичь того, чего не удавалось красивейшим юношам Падуи. Подумать
только, какая самоуверенность!
- Я ничего подобного не предполагал, Катарина, - спокойно ответил
Георгий. - И моя наука здесь ни при чем.
- Твоя наука! - Катарина вскочила. - Книжный червяк, вот кто ты!
Книги и банки со зловонными смесями! Отвратительные трупы!.. Вы сами
стали трупами из-за них - и ты, и мой отец. Вы не мужчины!.. Вы
никогда не были мужчинами...
Георгий улыбнулся.
- Однако, Катарина... Если речь идет о маэстро Таддэо, то ты не
права. Он, несомненно, был мужчиной, о чем свидетельствует рожденная
им прекрасная дочь...
- Замолчи! - крикнула Катарина, охваченная яростью. - Я не хочу
тебя слышать... Не хочу видеть! Уходи прочь!
Георгий не двинулся с места.
- Ты слышал? - повторила Катарина. - Поди прочь, или я позову
слуг.
Георгий стоял неподвижно, нахмурив брови. Затем внезапно резким
движением схватил девушку и, легко подняв ее в воздух, поцеловал в
губы. Катарина отбивалась, тщетно силясь вырваться из этих железных
объятий, потом замерла, обвив руками шею юноши. Георгий разнял ее руки
и, осторожно опустив девушку на подушки, быстро вышел из комнаты.
Катарина лежала неподвижно, она поняла, что этот поцелуй был
только доказательством превосходства Георгия.
- Франческо... - прошептала она. - Вы уходите, Франческо?
Да, этот первый поцелуй мог стать прощальным. Она не допустит
этого. Катарина вскочила на ноги.
- Анжелика! Анжелика! - неистово закричала она. Вошла испуганная
экономка. - Скорее, Анжелика!.. Плащ!.. Носилки!.. Ты отправишься со
мной к старой Изотте.
x x x
Георгий не подозревал, что на окраине города, в покосившемся
домике, увитом сухими лозами плюща, за глухими ставнями решалась его
судьба.
Старая Изотта внимательно выслушала рассказ Катарины, не упустив
ни одной подробности.
- Не было ли кольца на руке его? - спросила она. - Волосяного или
серебряного?
- Нет, Изотта, - ответила взволнованно Катарина. - Он не носит
украшений.
- Единожды прочь, дважды ночь, будет утро, роса и дождь... -
загадочно прошептала колдунья и повела за собой Катарину в заднюю
комнату.
На клочке кожи ягненка она написала несколько слов и положила под
медный котелок. Затем, бормоча невнятное заклинание, бросила в котелок
три зерна ладана и высыпала голубой порошок.
Катарина следила за ней затаив дыхание. Колдунья вынула из
тростниковой клетки двух белых голубей и быстрым движением пронзила
стилетом сперва одного, потом другого. Подержав над котелком
трепетавших голубей, чтобы кровь, смешавшись в одну струю, смочила
зерна и порошок, она отбросила их в сторону. Катарина невольно
посмотрела на птиц. Голуби умирали на глиняном полу, судорожно
вздрагивая, силясь поднять головки.
Колдунья собачьей костью смешала содержимое и ткнула туда
зажженный фитиль. Вспыхнуло голубое пламя. Изотта притушила его и
извлекла из-под котелка пергамент.
- Возьми, синьорина, - сказала она, передавая пергамент Катарине.
- Прочти его восемь раз вечером, восемь раз утром и ни разу днем.
Сбудется все, что ты захочешь... если только нет у него кольца -
волосяного или серебряного...
Высыпав в тряпочку пепел из котелка, она передала ее Катарине.
- В праздничный день брось это в его бокал. Пусть до конца
выпьет, а ты сосчитай капли. Коли останется меньше, чем восемнадцать,
он твой... Если только нет на его руке кольца - волосяного или
серебряного...
Катарина дрожала, как в лихорадке. Теперь Франческо не уйдет от
нее.
Все девушки Падуи знают, что никто так не помогает в любовных
делах, как старая Изотта.
Вернувшись домой, Катарина с волнением развернула клочок кожи. На
нем еле видны были слова. Катарина повторила восемь раз это
бессмысленное заклинание, так и не поняв, что это всего лишь
написанные наоборот итальянские слова, означающие: "Франческо будет
моим. Аминь!"
Катарине пришлось много дней подряд повторять таинственные слова,
написанные на клочке кожи. Она уже выучила их наизусть, а действие
колдовства все еще не сказалось.
Георгий проводил дни и ночи в напряженных занятиях. Выходил
только к общей трапезе. Да и в эти минуты он не находил ничего
лучшего, как продолжать со своим учителем беседы о вещах, малопонятных
и вовсе не интересных Катарине. Отец не отставал от своего ученика.
Оба они временами казались одержимыми.
Так прошло два с лишним месяца. Наступил ноябрь. Уже облетели
листья с деревьев, с гор по ночам дул холодный ветер, и небо стало
серым и скучным. Катарина целыми днями бродила по дому, ища случая
встретиться с Георгием. Однажды утром она направилась к его комнате,
но не решилась войти.
- В пятницу, на этой неделе, соберется медицинская коллегия
университета, - говорил отец.
- Не лучше ли отложить до следующего заседания, - услышала она
тихий голос Георгия. - Я хотел бы должным образом проверить себя.
- Говорю тебе, ты вполне готов. Вот только...
- Что?
- Тебе, вероятно, известно, что всякий, кто желает быть
допущенным к экзамену, должен внести определенную плату... десять
дукатов...
- У меня нет такой суммы, - грустно сказал Георгий. - Может быть,
вы... могли бы... Я верну все сполна, клянусь честью...
- Нет! На это я не дам ни одного кватрино!
Катарина чуть не вскрикнула от возмущения. Отказать в десяти
дукатах, и кому? Франческо... Она готова была войти в комнату и
предложить ему свои деньги.
Скупость отца всегда раздражала ее, но ведь с некоторых пор он
стал как будто щедрее. Он сам подарил Франческо новое платье, приказал
Анжелике подавать ему хорошую пищу и доброе вино. Почему же теперь?..
- Тебя удивляет, - послышался из-за двери голос отца, и Катарина
снова прислушалась, - почему я отказываю тебе в десяти дукатах,
которые, конечно, не разорили бы меня. Между тем я рассуждаю здраво. Я
не хочу отдавать деньги этим скрягам, которые набивают себе карманы за
счет стремящихся к науке юношей. Нет, этого не будет. Пусть вносят
плату всякие посредственности, но ты, Франческо, ты - другое дело. Ты
будешь допущен к экзамену бесплатно. Ибо твой экзамен будет праздником
науки. Да, да, праздником науки!
Мусатти почти кричал, увлекаясь собственной речью, но Катарина из
всего поняла только то, что предстоит праздник. Праздник Франческо!
День, о котором говорила старая Изотта... В пятницу на этой неделе...
Задыхаясь от волнения, Катарина побежала к себе.
Глава III
В пятницу, 5 ноября 1515 года, в университетской капелле святого
Урбана собралась коллегия докторов искусств и медицины. В высоких
резных креслах расположились члены коллегии, облаченные в бархатные
мантии и большие четырехугольные береты.
Это были ученые, имена которых везде повторялись с почетом и
уважением, - маэстро Бартоломео Вольта, маэстро Франческо д'Эсте,
братья де Ноале - Франческо и Николай, Аурелло Боветто, Бартоломео
Боризони, Джеронимо Маринетто и другие маститые мужи, краса и гордость
Падуанского университета. В центре полукруга, на председательском
месте, восседал вице-приор коллегии маэстро Таддэо Мусатти.
За окном густели осенние сумерки, но церковь была ярко освещена
сотнями высоких свечей. Ровно в пять часов пополудни вице-приор
поднялся, и заседание началось.
- Славнейшие и почтеннейшие мессеры! - начал свою речь Таддэо
Мусатти. - Я позволил себе пригласить ваши знаменитости для того,
чтобы подвергнуть обсуждению высокой коллегии одну не совсем обычную
просьбу. - Мусатти сделал паузу и, оглядев присутствующих, продолжал:
- Явился к нам некий бедный, но, несомненно, ученейший юноша из
страны, малоизвестной и отдаленной отсюда, быть может, более чем на
четыре тысячи венецианских миль. Страна эта зовется Литуанией и
населена народом христианской веры. Образование же свое сей юноша
получил в Польском королевстве, в университете города Кракова, ученые
труды которого, я полагаю, знакомы вашим знаменитостям, а пополнил
свои знания в чешской Праге.
Присутствующие слушали с интересом. Такие случаи происходили в
Падуе не часто, и каждому хотелось увидеть странного пришельца из
Гиперборейской земли.
- Для чего же явился к нам этот чужестранец? - сказал Мусатти. -
Удостоившись в Кракове степени бакалавра свободных искусств, он не
почил на лаврах, но устремился далее, в горные высоты учености.
Стремление познать благородную науку исцеления человеческих немощей
побудило его совершить труднейшее, долгое странствование в наш город,
слава которого распространилась до самых отдаленных земель... И вот
ныне он просит разрешения высокой коллегии быть допущенным к экзамену
на соискание степени доктора в науках медицинских.
Мусатти остановился. Доктор Бартоломео Боризони, худой, высокий
старик, попросил разрешения задать вопрос вице-приору.
- Вы говорите нам, высокочтимый коллега, о стремлении этого юноши
к науке, - сказал он, лукаво поглядывая на Мусатти. - Качество это
похвально. Однако одного лишь стремления далеко не достаточно, нужны
еще познания. Пусть этот чужестранец сведущ в области семи свободных
искусств, об этом свидетельствует полученная им ученая степень, но мы
ничего не слышали о его познаниях в медицинских науках...
Мусатти бросил сердитый взгляд на Боризони.
- Об этом, - сказал он, - вашим знаменитостям следует судить по
ответам его на вопросы экзаменаторов.
- Позвольте, коллега, - не унимался Боризони. - Прежде чем
услышать ответы, мы должны решить вопрос о допуске к экзаменам. А для
этого нам надобно знать, имеет ли он надлежащие данные.
Ученые одобрительно закивали головами.
- Он их имеет! - сказал Мусатти с некоторым раздражением. - Я это
свидетельствую перед высокой коллегией.
- Откуда бы это могло быть известно почтенному вице-приору? -
ехидно усмехнулся Боризони.
Мусатти побагровел.
- Мне это известно, потому что юноша этот учился у многих
уважаемых учителей и у меня.
- О, тогда другое дело, - сказал Боризони с подчеркнутой
учтивостью. - Вы, дорогой маэстро Таддэо, так строги и требовательны к
своим ученикам, что они бегут от вас, словно ягнята от грозы... И если
этот еще уцелел, то кто же рискнет усомниться в его познаниях.
Ученые доктора не могли скрыть улыбки. Стычки Боризони с
вице-приором были обычным явлением на заседаниях факультета, но на
этот раз ему удалось особенно тонко поддеть старого ворчуна Таддэо.
Вице-приор тяжело сопел на своем широком кресле, стараясь подавить в
себе раздражение. Как всегда, его выручил седовласый Бартоломео
Вольта.
- Что ж, - сказал он, поднявшись со своего места, - постановим
допустить к экзамену ученика почтенного маэстро Таддэо, и пусть он
покажет нам плоды строгости и требовательности своего учителя.
Мусатти был удовлетворен. Его раздражение против Боризони
несколько улеглось. Снова обратившись ко всей коллегии, он сказал:
- Благодарю, ваши знаменитости, за доверие и обращаюсь к вам еще
с одной просьбой. Юноша, о котором идет речь, одинок и беден. У него
нет средств, чтобы внести установленную плату за экзамен, и он
почтеннейше ходатайствует о праве быть допущенным к экзамену
бесплатно.
В креслах послышался шепот и недоуменные восклицания.
- Напоминаю, - продолжал Мусатти, - что устав нашего, а также и
других университетов предусматривает такого рода исключения "из особой
милости и любви к богу".
- Пусть он войдет сюда, - предложил Вольта.
- Пусть войдет... - согласились другие.
Надо полагать, что почтеннейшие доктора ждали появления одного из
тех странных полумифических существ, которые, по свидетельствам монаха
Плано Карпини и венецианского купца Марко Поло, обитают в степях
Великой Татарии. Интерес к испытуемому был так велик, что даже
Боризони, который уже собирался спросить, почему маэстро Тзцдэо сам не
уплатит установленного взноса за своего ученика, забыл об этом и
устремил взор на дверь.
Георгий вошел и остановился в отдалении. Он был в своем новом
праздничном платье. Голова его была обнажена. Члены коллегии с
изумлением увидели красивого молодого человека, ничем не отличающегося
от других питомцев университета.
- Имею честь, - произнес вице-приор торжественно, - представить
вашим знаменитостям бакалавра Франциска, сына ныне покойного мессера
Луки Скорины из города Полоцка, русского... Пусть он лично изложит
свою просьбу.
Георгий подошел к столу.
- О знаменитейшие доктора, - начал Георгий на чистой и звучной
латыни в том витиеватом стиле, который был тогда обязательным
признаком высшей учености. - Из далекой земли русской прибыл я сюда.
Отец мой, имя которого назвал почтеннейший вице-приор, был известным и
уважаемым купцом славного русского города Полоцка. Ныне я остался
сиротой и одинок на чужбине. Скромные мои сбережения были частью
истрачены за время долгого пути, частью похищены бесчестными людьми.
Ваш собрат, маэстро Таддэо Мусатти, приютил меня, предоставив
возможность учиться у него и жить в его доме, не спрашивая за то с
меня иной платы, кроме прилежания к науке, что делает честь его
отзывчивому и человеколюбивому сердцу...
Мусатти, очень довольный стройной и красивой речью своего
ученика, победоносно взглянул на Боризони, но тот постарался не
заметить этого.
- Ныне я обращаюсь, - продолжал Георгий, - с почтительной
просьбой допустить меня к соисканию степени доктора в медицинских
науках без взноса платы.
Честное и открытое лицо юноши, искусная латинская речь, в которой
скромность и учтивость сочетались с мужественным достоинством,
произвели должное впечатление. Мусатти поднялся и протянул руку к
столу.
- Вот две урны, - сказал он, обращаясь к синклиту. - Те из вас,
которым угодно, чтобы мессер Франциск из Полоцка, русский, был допущен
к испытанию бесплатно, благоволят класть шары в красную,
утвердительную урну. Те, кому это не угодно, пусть опустят шары в
зеленую урну, означающую отрицательный ответ.
Один за другим поднялись члены коллегии, направляясь к урнам.
Когда последний из них вернулся на свое место, вице-приор велел
служителю вскрыть урны.
Двенадцать шаров лежали в красной урне.
Зеленая была пуста.
x x x
На следующий день, в субботу, шестого ноября, в тот же час, что и
накануне, Георгий Скорина снова явился в капеллу святого Урбана, чтобы
предстать перед экзаменаторами.
Он был впущен не сразу. Сначала коллегия избрала промоторов,
которым поручалось производить экзамен. Их было пять: Франческо де
Ноале, Франческо д'Эсте, Джеронимо Амулло, Джеронимо д'Урбино и
Бартоломео Боризони.
- Мессер Франциск, сын Скорины из Полоцка! - провозгласил старший
из промоторов, магистр Боризони. - Вам предстоит доказать, что вы
действительно обладаете знаниями, дающими право получить высшую ученую
степень. Готовы ли вы к этому испытанию?
- Я готов, - тихо сказал Георгий.
- Известны ли вам требования, которые предъявляет наш университет
к ищущим степени доктора медицины?
- Да.
- Хорошо, - продолжал Боризони, - сегодня мы предложим вам
некоторые вопросы из всей совокупности испытательного списка. Если
ответы на эти вопросы не будут удовлетворительными, то ходатайство
ваше о присуждении степени доктора будет отклонено. Если же, напротив,
вы обнаружите надлежащие познания, то коллегия допустит вас к
следующему, специальному экзамену, результаты коего окончательно
определят вашу судьбу. Итак, вы готовы?
- Да, - ответил Георгий.
- В таком случае приступим. Первый предложенный вам вопрос
изложен здесь.
Служитель подал Скорине трубочку пергамента.
- Повторите его вслух, - потребовал Боризони, - чтобы все
присутствующие могли слышать, а затем, обдумав должным образом,
отвечайте.
Георгий развернул пергамент и громко прочел:
- "Каковы главные органы человеческого тела? Какова деятельность
каждого из них, в каком соотношении находятся они друг к другу и что
узнаем мы об этом предмете из трактатов знаменитейшего Клавдия
Галена*, которого по справедливости надлежит считать царем медицинской
науки". (* Клавдий Гален - древнеримский врач.)
Пергамент возвращен служителю, экзаменаторы не сводят глаз с
Георгия. В зале напряженная тишина, слышно, как потрескивают восковые
свечи. Скорина медленно поднимается на кафедру, обводит взглядом
присутствующих. Вот полное, немного насмешливое лицо Боризони, вот
сверлящие маленькие глазки маэстро д'Эсте. Бледный, взволнованный
Мусатти. Скорина улыбается ему и говорит твердым голосом:
- Славнейшие синьоры доктора!..
Был уже поздний час, когда члены коллегии расходились по домам.
Медленно бредя по темной площади, старший промотор Боризони
говорил своему спутнику Джеронимо Амулло:
- Вам известно, мессер Джеронимо, что я не пылаю любовью к
старому Таддэо, однако по чести должен признать, что на этот раз он,
кажется, не промахнулся.
Мессер Амулло бросил косой взгляд на коллегу. Он хорошо знал
язвительный характер Боризони, нередко попадал сам в его неожиданно
расставленные сети и потому на всякий случаи осторожно ответил:
- Если послушать этого юношу, то от учения Галена останется
немного...
Боризони остановился.
- Не совсем так, - сказал он с неожиданной горячностью. - Он
признает многое у Галена: его учение о жилах и мозге, о показаниях и
противопоказаниях, о значении крови, питающей организм...
- Позвольте, мессер Боризони, - все еще осторожно вставил Амулло,
- а отрицание печени, как основного органа, из которого исходит кровь?
- Что же, - ответил Боризони, - быть может, в этом он прав, как
прав и в том, что невозможно постигнуть функции органов, равно как и
их заболеваний, только рабски следуя авторитету древнего ученого.
Нужны все новые и новые опыты.
- Это верно, - согласился Амулло. - Наши учителя, Мундино и
Монтаньяна, утверждали то же...
- Нет, этот юноша далеко пойдет... - заключил Боризони. - Говорю
вам, мессер, старая лиса Таддэо не промахнулся... Нет, не промахнулся!
x x x
Специальный экзамен по медицине был назначен на вторник, девятого
ноября.
Георгий еще утром получил тему и мог заблаговременно обдумать ее
и подготовиться к своей речи. Он должен был рассказать "о причинах
наружных язв, злокачественных нарывов и гнойных воспалений у людей, не
подвергшихся ранению оружием либо действию ядов, а также о наилучших
способах излечения этих недугов".
На этот раз заседание было назначено не в университетской
капелле, а во дворце епископа, который от имени папского престола
осуществлял надзор и попечение над Падуанским университетом.
Поднимаясь в назначенный час по лестнице епископского дворца,
Георгий невольно вспомнил о том, как восемь лет назад он с трепетом и
волнением входил во дворец краковского епископа, мечтая поступить в
университет. Теперь все было иначе. Иным был он, иным было и
окружение. Не чувствовалось здесь той пугающей мрачности, которая
отличала не только дом краковского епископа, но и университет.
Итальянские прелаты жили свободнее, веселее и роскошнее своих
польских собратьев. Залы дворца были уставлены мраморными статуями,
изображающими древнеязыческих богов и античных героев, стены расписаны
чудесными фресками, покои ярко освещены.
В одной из пышных зал, в которой собрался синклит, на возвышении,
похожем на трон, восседал сам епископ Паоло Забарелли, толстый,
сонливый старик, облаченный в красную бархатную сутану. Подле него в
огромном кресле сидел граф Фавентини, канцлер Падуанского
университета. Вокруг расположились доктора и магистры. Их было
значительно больше, чем на предыдущем экзамене, так как, помимо
медиков, присутствовали и "артисты".
Рассказы о первом экзамене вызвали всеобщий интерес к диковинному
иностранцу. Епископу пришлось отказать многим, желавшим побывать на
сегодняшнем экзамене. Исключение было сделано только для некоторых
профессоров университета.
Чувствуя на себе любопытные взгляды всех этих особ, Георгий занял
место испытуемого. Он хорошо продумал вопрос, и теперь его беспокоило
только одно: не окажутся ли приготовленные им примеры непонятными и
неубедительными. Георгий объявил тему и начал речь.
Он доказывал, что причины наружных язв и воспалений многообразны
и что они связаны с состоянием внутренних органов.
- Ибо, - говорил он, - опыт показывает, что во внутренностях
людей, одержимых подобными болезнями, происходят изменения.
Скорина указал, что большое значение имеют климат и почвы, а
также пища и жилище людей.
- Я приведу пример: в родной моей земле издавна существует
тяжелая и мучительная болезнь кожи и волос на голове, именуемая в
народе колтуном...
- Вероятно, - неожиданно прервал его граф Фавентини, - недуг этот
вызывается деятельностью невидимых злых сил или неблагоприятным
сочетанием планет. А следовательно, и исцелять его можно лишь
очищением от бесовского духа одержимой болезнью плоти.
Скорина вспыхнул при первых же звуках скрипучего голоса
Фавентини, угадав в нем церковного начетчика, ревностного блюстителя
канонических истин, врага новой науки. Он умолк, опасаясь дать волю
гневу.
Профессор Мусатти, казалось, готов был вскочить с кресла и
броситься на помощь своему ученику. Георгий видел его бледное
напряженное лицо, лица докторов и магистров. Он знал, что от того, как
он ответит на вопрос канцлера, зависит весь дальнейший ход экзамена.
Длилась пауза. Граф Фавентини с улыбкой повернулся к епископу и
тихо сказал что-то. Епископ поднял серебряный молоточек, Мусатти
закрыл лицо руками.
- Синьор! - громко сказал Скорина. - Не осмеливаюсь опровергнуть
вашего предположения, но позволю себе лишь пояснить, что болезнь эта,
как пришлось мне наблюдать, распространена в землях болотистых и редко
встречается в сухих и возвышенных местностях. Кроме того, замечено,
что одержимы ею главным образом сельские жители, пребывающие в крайней
бедности и грязи, испытывающие недостаток в здоровой пище.
- Ваше утверждение неубедительно, - возразил один из докторов. -
Не только в вашей стране, но и повсюду встречается немало бедняков,
однако мы не слыхали нигде больше о болезни, похожей на описанную
вами.
- Болезнь, о которой я говорю, существует не только на моей
родине, - ответил Скорина. - Я должен сообщить вашим знаменитостям,
что наблюдались подобные случаи и в Италии.
Среди присутствующих послышались возгласы удивление и недоверия,
но Скорина, чуть повысив голос, объяснил:
- Здесь в народе она называется волосяной чесоткой, а медикам
известна под латинским названием "Plica".
- Ах, "Plica"! - вспомнил Мусатти.
- Да, да, - неожиданно сказал Боризони. - Я знаю о такой болезни,
мне приходилось наблюдать ее в некоторых деревнях Ломбардской
низменности.
- Совершенно верно, - подхватил Георгий, с благодарностью
поглядев на Боризони. - Призываю вас в свидетели, уважаемый маэстро, в
том, что и здесь преобладает болотистая местность и здесь крайняя
бедность, грязь и скудость пищи. Я говорю о сочетании нищеты и голода
с особенностями природы. Вспомним же, что еще Гиппократ* придавал
большое значение влиянию внешней среды на человеческий организм.
(* Гиппократ - древнегреческий врач.)
- Вы правы, - подтвердил Боризони, и Таддэо Мусатти облегченно
вздохнул. Он не ожидал поддержки со стороны своего постоянного
противника.
- Вот почему, - продолжал Скорина, - я позволю себе допустить,
что наилучшим исцелением этой болезни, как и многих других, является
изменение условий жизни и пищи людей, в чем я убедился во время
опытов, произведенных мною и моим... - Георгий на мгновение
остановился, - и одним моим, ныне покойным, коллегой. - Георгий
повернулся в сторону графа Фавентини и учтиво закончил: - Впрочем, это
отнюдь не исключает предложенного здесь синьором канцлером метода
духовного исцеления. Ибо очищение души от бесовских чар, то есть
просвещение души и разума, искоренение невежества, злых нравов и
мрачных суеверий, без сомнения, приведет к оздоровлению человеческой
плоти от различных губительных недугов.
Граф Фавентини одобрительно кивнул головой. Разбор этой темы
следовало считать законченным. Однако едва Георгий умолк, как члены
коллегии стали предлагать все новые и новые вопросы, уже не
относящиеся к теме. Было очевидно, что ученым просто хотелось
продолжить беседу с пришельцем, так искусно парирующим нападки, дающим
оригинальное толкование поставленных вопросов.
Экзамен мог бы тянуться бесконечно, если бы епископ не постучал
своим серебряным молоточком.
- Экзамен закончен, - объявил он. - Сын мой, удалитесь. Когда
придет время, вас позовут.
Георгий вышел в полутемную боковую комнату, похожую на церковный
притвор, и опустился на низкую скамью. Только сейчас он почувствовал,
какого напряжения сил потребовал от него экзамен. От изнеможения он не
в состоянии был отчетливо восстановить в памяти все происшедшее.
Так, словно в забытьи, он просидел до тех пор, пока не услышал
голос служителя, приглашавшего его в зал.
В зале царило торжественное молчание. Магистр Бартоломео Боризони
стоял против епископа, держа в руках длинный пергаментный свиток.
Едва Георгий остановился, щурясь от ослепительного сияния свечей,
Боризони начал читать многословное и витиеватое постановление
коллегии, гласившее, что "мессер Франциск, сын покойного Луки Скорины
из Полоцка, русский, был строго проэкзаменован и на этом специальном
экзамене держал себя в высшей степени похвально и хорошо, повторяя
названные пункты и отлично отвечая на сделанные ему возражения, что
ответы его были одобрены всеми присутствующими докторами единогласно и
на этом основании он провозглашается почтеннейшим доктором в науках
медицинских".
- Приблизьтесь, доктор Франциск из Полоцка! - торжественно
произнес Боризони.
Георгий сделал нетвердый шаг вперед.
- В качестве старшего промотора, избранного священной коллегией,
я от имени всех присутствующих вручаю вам почетные знаки отличия,
сопряженные с высокой ученой степенью, коей вы удостоены.
Голос магистра Боризони звучит глухо и отдаленно. Георгий слушает
безучастно, словно не для него собрались сюда все эти ученые и сам он
будто где-то в стороне. Его мозг вяло воспринимает церемонию, будто
она совершается ради кого-то другого. Служитель прикрывает его плечи
черной шелковой мантией, водружает на голову четырехугольный
докторский берет. Его опоясывают черным кожаным поясом и надевают на
палец широкое серебряное кольцо - перстень Гиппократа.
Весь синклит поднимается и по знаку епископа низко кланяется
новому собрату, доктору Франциску из Полоцка.
x x x
Двери дома Мусатти широко распахнуты, лестницы украшены
гирляндами цветов. В покоях сверкает извлеченная из сундуков золотая и
серебряная утварь. В большом парадном зале столы уставлены кубками,
дорогими амфорами и кувшинами. На блюдах высятся затейливые горы
разнообразной дичи, фаршированные кабаньи головы, гигантские пироги в
форме замков с башнями и крепостными стенами. Благоухают нежнейшие
плоды. По залу плывут, неведомо откуда, звуки лютней, флейт и
скрипок...
Катарина носится по дому, давая распоряжения слугам и поварам,
осматривая сервировку и кушанья. Это праздник Франческо, праздник,
который должен решить многое.
На торжество собрались все члены коллегии: доктора медицины и
искусств, приоры и ректоры других коллегий, канцлер университета граф
Фавентини и некоторые именитые падуанские граждане.
Когда гости уселись за столы, Катарина ушла в комнату,
примыкающую к залу, и, оглядевшись по сторонам, всыпала в бокал с
ароматным лиссабонским вином заветный порошок.
- Луиджи, - тихо позвала она одного из слуг. - Этот кубок ты
поднесешь мессеру Франческо и скажешь ему так, чтобы никто не услышал,
что я прошу его выпить в знак дружбы... Потом принесешь его мне, этот
кубок... Не ошибись же, Луиджи.
С нетерпением ждала она возвращения слуги. Наконец Луиджи
вернулся, Катарина вырвала из его рук кубок и опрокинула его на
полированную поверхность стола.
- Пуст! - прошептала она с торжеством. - Здесь не будет и десяти
капель...
Поздним вечером, когда захмелевшие гости разъехались, доктор
Мусатти позвал Георгия.
- Мне нужно поговорить с тобой о серьезных делах, Франческо.
Они поднялись в спальню маэстро.
- Садись, мой друг, - ласково сказал старик, - и выслушай меня.
Ты достиг того, о чем мечтал, и я испытываю радость, помогая тебе.
Скорина поклонился:
- Сотни раз, здесь и повсюду, я готов выражать вам мою глубокую
признательность.
- Я не к тому, - мягко остановил его Мусатти. - Ты
преувеличиваешь мои заслуги... Мне не пришлось дать тебе многого. Ты
явился ко мне уже зрелым ученым мужем. Я же благодарен тебе, ибо ты
помог мне искупить грех, который мучил мою совесть... Понятно ли тебе,
о чем я говорю?
- Вы говорите о Федериго Гварони?..
- Да, о нем... И еще я благодарен тебе... Ты всколыхнул мою душу
и разум. Месяцы наших с тобой занятий - может быть, лучшее время в
моей жизни... Мне много лет. Но теперь мне кажется, что снова светла
моя жизнь... что я снова способен на нечто полезное.
- Разумеется, маэстро. В этом нет сомнения.
- Пожалуй, - продолжал Мусатти. - Но одному мне не справиться с
тем, что я... что мы с тобой начали... Я хочу тебе предложить...
остаться у меня. Ты будешь моим помощником, другом. А когда я умру,
займешь мое место в университете... Это - почетное место.
Георгий слушал молча, избегая глядеть на старика.
- Все, что я имею: этот дом, мои приборы, библиотека, рукопись и
даже мои сбережения перейдут к тебе. Ты будешь моим наследником...
Скажи, нравится ли тебе Катарина?
- Ваша дочь, - тихо сказал Георгий, - одна из прекраснейших
девушек, которых мне случалось видеть где-либо.
- Ты станешь ее супругом. - Таддэо ласково положил руку на плечо
Скорины. - Отдав ее тебе, я могу умереть спокойно. Что же ответишь ты
мне?
Георгий опустил голову.
- Благодарю вас, учитель... Но... я не могу воспользоваться вашей
добротой.
- Как? - воскликнул в изумлении Таддэо. - Ты отказываешься?
- Да...
- Отказываешься от моего дома, от почета и богатства?
- Да, - повторил Скорина. - Я покинул родину, чтобы найти знания,
необходимые не только мне одному, но и моему народу. Я не постиг еще
истинной науки, многое остается неведомым для меня... Но я знаю уж
достаточно, чтобы начать дело просвещения моих братьев на Руси. Пора
возвращаться домой.
- Ты безумец, Франческо! - Мусатти взволновался. - Перед тобой
открывается великий путь к науке и славе, а ты сворачиваешь в глухую
чащу.
Георгий попытался возразить, но старик не дал ему вымолвить ни
слова.
- Народ! - вскрикнул он. - Мессер Леонардо да Винчи, великий
ученый и живописец, однажды рассказал мне мудрую притчу. Пойми ее!..
Большой камень лежал на холме, как раз там, где роща заканчивалась
дорогой. Он находился среди трав, пестреющих цветами, и видел
множество камней, лежавших внизу на пыльной дороге. И вот им овладело
безумное желание очутиться среди камней, покинуть свою прекрасную
возвышенность. "Я хочу жить одной жизнью со своими братьями",- сказал
он и бросился вниз. И что же! Он оказался среди камней на дороге. По
нему катились колеса телег, его топтали лошадиные копыта. Иногда он
взлетал вверх, но падал и снова покрывался пылью и прахом. Тщетно он
устремлял взоры вверх, на покинутое по нелепой прихоти место
великолепного гордого одиночества. Подняться уже не было сил. Не так
ли бывает с людьми?
- Нет, маэстро, - сказал Георгий после некоторого раздумья. -
Нет, не верна эта притча: нет в ней человеческой правды. Камень,
бросившись вниз, не принес с собой братьям своим ничего, что могло бы
изменить их участь. Я же стремлюсь опуститься с горных вершин науки в
родной мне мир, не для того чтобы безучастно взирать на его бедствия.
Решение мое неизменно.
На глазах старика выступили слезы.
- Я стар, у меня нет никого, кроме тебя...
- Дорогой учитель, я скорблю о том, что невольно причиняю вам
страдания. - Георгий обнял старика.
Мусатти снова вспыхнул.
- Нет! - крикнул он. - Ты не уйдешь... я отдам тебе все... все...
Он подбежал к столу и схватил свитки рукописей, роняя их на пол.
- Мои труды... Записи ценнейших наблюдений. Возьми их...
Словно одержимый, он бросал к ногам Георгия рисунки, книги.
Наконец вытащил из-под алькова обитую железом шкатулку.
- Ты будешь богат... Тебя будут уважать и бояться, ты станешь
прославленным ученым!..
Георгий почти силой усадил его в кресло:
- Простите меня, дорогой учитель. Но я не могу.
- А Катарина! - вскрикнул старик. - Неужели ты отказываешься и от
нее?
Скорина секунду помедлил.
- Да, - тихо сказал он. - Я не свободен...
- А... а... - вдруг послышался женский стон.
Георгий быстро шагнул к двери и распахнул тяжелую портьеру:
- Катарина!..
Девушка стояла, прислонившись к косяку двери, бледная как
полотно. Взгляд ее упал на руку Георгия, смявшую край портьеры.
- Кольцо!.. - прошептала Катарина. - У него на пальце серебряное
кольцо... Все погибло!..
Георгий недоуменно поглядел на свой перстень Гиппократа.
- Откуда оно? Кто дал вам его?
- Это кольцо? - спросил Георгий. - Его дала мне университетская
коллегия. Это - перстень Гиппократа.
- Гиппократа? О, проклятый!.. Верните ему этот перстень!
- Дочь моя, - пытался успокоить ее отец. - Это знак высокой
учености... Каждый из нас гордится таким перстнем.
- О, боже! - Слезы катились из глаз девушки. - Почему я не
предупредила вас, отец! Изотта предсказала мне, что... что
Франческо... если не будет на его руке кольца волосяного или
серебряного...
Георгий ласково взял девушку за руку.
- Успокойся, милая девушка... Ты прекрасна и встретишь человека,
достойного твоей любви... Да! - сказал он задумчиво. - Твоя Изотта
права: кольцо лишило меня свободы. Но не это кольцо, а другое...
Георгий расстегнул камзол, и Катарина увидела висевший на тонкой
цепочке, рядом с маленьким нательным крестом, перстень с изображением
дубовой ветки и латинской надписью "Fides".
Глава IV
Георгий не раскаивался в том, что отклонил почетное и заманчивое
предложение Мусатти. Его решение вернуться на родину было твердым и
окончательным. Но он успел уже привыкнуть к семье старого профессора,
и разлука с ней была ему тягостной.
Немало городов повидал он за время своих скитаний, и всегда
города казались ему живыми, одухотворенными существами, способными
чувствовать и переживать разнообразные события. Ч...
