М.Садкович, Е.Львов. Георгий Скорина
страница №6
...розытвои, но разумные возражения. Однако если они будут подобны уже
высказанным, то ты не выйдешь победителем из нашего спора.
- Ты осмеливаешься настаивать, - крикнул Иоганн, - на переводе
священного писания на грубый и подлый язык черни!
- На благородный язык народа, - поправил его Георгий.
- Эго противоречит основным положениям нашей церкви, признающей
языком богослужения, а также науки только латынь.
- Ты говоришь неверно, Иоганн. Ведь в стремлении подчинить
православную веру римскому престолу под видом унии папа разрешает
пользоваться на Литве и на Руси церковнославянским языком. Но если
можно пожертвовать латынью ради древнеславянского, то почему этого
нельзя сделать ради языков, на которых говорят славянские народы ныне?
Объясни нам, рыцарь...
Иоганн вдруг оживился.
- Значит, ты подвергаешь сомнению мудрость предписаний святейшего
престола и тем самым сомневаешься в непогрешимости папы?
Георгий ответил не сразу. Иоганн ждал, пристально глядя на своего
противника, и, казалось, уже видел победу. Друзья Георгия затаили
дыхание. Что ответит он? Как обойдет он это страшное место и обойдет
ли?
Георгий поглядел на профессоров. Глоговский опустил голову,
сдерживая волнение. Рядом с ним сидел Коперник. На его лице Георгий не
мог прочесть ничего. Он, как всегда, был спокоен и безучастен.
Непогрешимость папы! Георгий уже слыхал об образе жизни папы
Александра VI Борджиа, кровосмесителя и убийцы - ярчайшем
свидетельстве "непогрешимости" римских первосвященников. Но одно
упоминание об этом было бы равносильно самоубийству. Георгий видел,
какую западню расставил ему противник.
- Призываю всех в свидетели, - тихо сказал Георгий, повернувшись
к залу, - что я не касался этого вопроса, хотя и имею о нем свое
мнение.
- Изложи его, - потребовал Иоганн.
- Рыцарь фон Рейхенберг, - прервал немца Глоговский, - ты
отклоняешься от темы. Здесь не идет речь о догмате папской
непогрешимости.
Иоганн бросил злобный взгляд на Глоговского:
- Я вижу, что у схизматика нет недостатка в покровителях. Мы еще
заставим его ответить на этот вопрос. Теперь же спросим: во имя чего
хочет он переводить священное писание с латыни на язык холопов?
- Я уже разъяснял, - ответил Георгий. - Чтобы сделать науку
достоянием народа. Истинная мудрость понятна всякому. Подобно большой
реке, она имеет глубины, в которых может утонуть слон, но имеет и
мели, по коим легко пройдет и ягненок. Народ должен...
- Народ! - презрительно перебил его Рейхенберг. - Разве жалкий
мужицкий сброд, подобный диким зверям, обитающим в ваших лесах и
болотах, нуждается в науке?
- Иоганн фон Рейхенберг, - сказал Георгий, сурово сдвинув брови.
- Не в первый раз я слышу от тебя эти гнусные слова. Сто лет назад
люди Белой Руси вместе с поляками, чехами и литвинами бились с твоими
предками на поле Грюнвальда. И надменные рыцари полегли во прахе и
крови под ударами презираемых тобой мужиков. Остерегись же, рыцарь,
изрыгать хулу на славные наши народы. Ибо терпению нашему есть предел!
Неистовый шум покрыл эти слова Георгия Скорины. Накаленный воздух
зала потрясали грозные выкрики. Студенты перепрыгивали через скамьи и
двигались к кафедрам. Иоганн стоял бледный, с перекошенным от злобы
лицом. Небольшая группа его сторонников окружила кафедру, защищая его
от нападения. Служитель колотил в колокол. Профессора и магистры,
покинув высокие кресла, оттаскивали дерущихся студентов. О продолжении
спора нечего было и думать.
- Долой с кафедры!
- Виват Франциску! Вон немца!
В Рейхенберга полетели комья смятой бумаги, гнилые яблоки. Иоганн
сделал угрожающий жест и быстро спустился, укрывшись за спины своих
защитников. С большим трудом удалось установить некоторую тишину.
Пан ректор встал рядом с Глоговским и громко спросил:
- Почитают ли панове факультет схолара Франциска достойным ученой
степени бакалавра в семи свободных науках?
Зал затих, ожидая решения. Ректор обращался со своим вопросом по
очереди к каждому из сидевших за столом ученых:
- Пан Глоговский... Пан Вратиславский... Пан Коперник... Пан
Григорий Саноцкий... Пан Тадеуш Ортым...
Все отвечали утвердительно. Ректор вздохнул с облегчением. Ему
хотелось как можно скорее закончить этот скандальный диспут. Его
преподобие по натуре был человек мирный. Трепеща перед высшим
церковным авторитетом, он в то же время искал расположения
профессоров. Поэтому борьба, закипевшая в университете, весьма
тревожила его и сбивала с толку. Он с трудом ориентировался в ней, не
зная подчас, чью сторону принять. Итак, все отвечали утвердительно. Но
вот очередь дошла до одного из ученых докторов, желтолицего,
морщинистого старичка.
- Мысли оного Франциска почитаю я еретическими. А посему согласия
моего нет, - сказал он сердито.
Ректор даже вздрогнул.
- А ведь правда, - сказал он, словно вспомнив. - Я и сам усмотрел
в его словах... некоторым образом... частицы...
Но тут вступился Глоговский:
- Франциск не сказал ничего такого, что бы оскорбило слух
честного католика. Напомню, он привел несколько ссылок из законов и
учения святейшего престола.
- Да, да, - обрадовался ректор. - Где же тут ересь?
- Устав наш не требует согласия с мнением диспутанта, - продолжал
Глоговский. - Для присуждения ученой степени достаточно признать, что
он обладает обширными знаниями и искусен в ведении научного спора. Он
доказал это.
- Конечно, - быстро согласился ректор. - Он вполне доказал нам
свои знания и риторический дар.
Георгий все еще оставался на кафедре, ожидая окончательного
решения. Возбужденный спором, он теперь почти безразлично слушал
переговоры ректора и профессоров, хотя и знал, что именно от них
зависит его судьба.
- Тем не менее, - скрипел желтолицый, - самый дух его речей не
совпадает с догматами нашей церкви.
- В этом пан, пожалуй, прав, - с грустью заметил ректор.
Но Глоговский не уступал:
- Панове, факультет должны принять во внимание, что Франциск не
является католиком. Разумеется, об этом можно пожалеть. Однако
известно, что он допущен в университет с высокого соизволения его
преосвященства архиепископа, попечителя нашего.
Уже готовый возразить, желтолицый вдруг поджал губы, словно сразу
глотнул много воды. Ректор возликовал.
- Ну, разумеется, - сказал он с улыбкой. - Ведь не кто иной, как
его преосвященство указал нам принять этого юношу, невзирая на его
принадлежность к восточной схизме, а стало быть, мы и не можем
требовать от Франциска верности католическим догматам. Я полагаю, что
мы вправе решить сей вопрос утвердительно.
И ректор торжественно провозгласил о присуждении Франциску, сыну
Скорины, происходящему из города Полоцка, ученой степени бакалавра.
- Виват! - гаркнули во всю мочь Николай Кривуш и Вацлав.
- Виват! - повторили почти все студенты.
- Не позволим! - внезапно раздался голос Рейхенберга.
- Не позволим! - завопили его соседи.
Ректор снова нахмурился.
- Рыцарь фон Рейхенберг, - сказал он с достоинством. - Мы уважаем
твое благочестие, твое рвение к наукам, твое высокое происхождение.
Однако не можем признать за схоларом право вмешиваться в решения
ученых мужей факультета.
- Я хочу спасти вас от бесчестия! - громко сказал Иоганн, подходя
к столу. - Может ли носить почетное звание ученого человек,
запятнавший себя позорным воровством?
Ропот пронесся по залу.
- Подлый клеветник! - крикнул Вацлав.
Георгий стоял бледный как полотно.
- Чем можешь ты подтвердить это тяжелое обвинение? - спросил
ректор.
Иоганн подошел к столу и положил перед ректором расписку дядюшки
Отто. Ректор медленно прочел расписку вслух.
- Ложь, - прошептал Георгий и тотчас же громко спросил: - Кто
написал это?
- Купец Отто из Любека, - ответил торжествующе Рейхенберг и,
подойдя к двери, распахнул ее. - Войдите, герр Отто. Пан ректор желает
говорить с вами.
Когда к столу, покрытому алым бархатом, подкатилась кругленькая
фигурка дядюшки Отто, зал наполнился шумом и движением.
С изумлением, почти с отчаянием Георгий взглянул на Кривуша. Он
искал его взгляда, надеясь прочесть в нем разгадку этой неожиданной и
странной истории. Но Николай глядел в сторону, и лицо его, казалось,
не выражало ничего.
- Это твоя рука? - спросил ректор у дядюшки Отто, указывая на
расписку.
- Моя.
- Можешь ли ты принести клятву перед распятием, что написанное
здесь - правда?
- Могу.
- Дядя Отто... - взволнованно начал Георгий.
- Франциск, - прервал его ректор. - Вина твоя подтверждается. Ты
признаешь ее?
Георгий едва успел перевести дыхание, как Кривуш, перепрыгнув
через нижнюю скамью, оказался посреди зала.
- Нет! - крикнул он. - Виновен не Франциск.
- Кто же? - крикнул Глоговский.
- Кто? - спросил ректор. - Назови его имя.
Кривуш, выждав, пока затих в зале шум, ответил громко и спокойно:
- Виновен я... И чтобы доказать это, прошу разрешения задать
купцу Отто несколько вопросов.
- Говори, - разрешил ректор.
- Дядя Отто! До этого случая подозревали ли вы Франциска в
чем-либо бесчестном?
- О, нет, - ответил купец. - У меня нишего не пропатал... Он был
шестный юнош.
- Хорошо, - сказал Кривуш. - Кто сообщил вам о том, что некая
пани купила эти кружева и велела отнести их к ней в дом?
- Отлишно помню, - сказал Отто. - Это быль ты...
- Так, - продолжал Кривуш. - А помните ли вы, что два дня спустя
мы пришли к вам в лавку и Франциск спросил вас, получили ли вы деньги
за кружева?
- Я не забыль это...
- И вы ответили, что получили все сполна и показали два золотых?
- Я так сделаль, потому што полючиль мои деньги от милостивый
герр риттер фон Рейхенберг...
- Вы сказали об этом Франциску?
- О, нет! Герр риттер приказаль никому не кофорить...
- Достаточно, - прервал немца Кривуш. - А теперь пусть позволит
мне высокое собрание разъяснить эту прискорбную историю.
И он подробно изложил все, заявив, что кружева нужны были ему,
Кривушу, для его дамы. О Маргарите он умолчал.
- Я невольно ввел в заблуждение и купца и Франциска, так как
некоторые мои расчеты не осуществились. Однако я уплатил бы эти деньги
несколько позже, если бы милостивый рыцарь не поспешил сделать это за
меня.
И, отвесив иронический поклон Иоганну, Кривуш сказал:
- Благодарю пана за дружбу. Я верну ему те два червонца. А за
свои старания рыцарь заслужил проценты. И я готов уплатить их добрым
ударом сабли, как подобает честному польскому шляхтичу.
Прежде чем удар колокола возвестил об окончании диспута, Кривушу
было объявлено о том, что он предстанет перед университетским судом.
Георгий бросился к другу:
- Николай! Я выступлю на суде. Докажу, что ты честен...
- Ах, Франциск, - перебил его Кривуш. - Все равно мне не избежать
геенны огненной. Не будем больше говорить об этом. Я заказал Берке
поистине княжеский ужин. Зови же Вацлава, и пойдем праздновать твою
победу.
Когда друзья, пробившись через толпу возбужденных студентов,
заполнивших коридоры, выбрались на уже потемневший двор, их остановил
Коперник.
- Поздравляю тебя, Франциск, - сказал он тихо, - и хочу дать
добрый совет... Уезжай из этого города. Они не простят тебе.
- Бежать? - воскликнул Георгий.
- Да, - сказал Коперник. - Иначе ты погибнешь. Разве ты не
видишь, что и на нашей польской земле рыщут агенты инквизиции.
- Но здесь живут друзья мои... Моя невеста... Могу ли я покинуть
их?
- Ты должен это сделать, если действительно любишь науку. Я также
уезжаю отсюда.
- Куда же мне идти? - спросил Георгий.
- Планета наша велика, - улыбаясь, ответил Коперник и, обняв
юношу за плечи, отвел в сторону. - Ты хотел изучать медицину, - тихо
сказал он, словно собираясь сообщить нечто такое, что надобно уберечь
от огласки, - отправляйся в Падую. Я дам тебе письмо к большому
ученому и моему другу, профессору Мусатти. Ты будешь учиться у него.
Уехать в Италию! Кто из схоларов не мечтал об этой стране
прославленных ученых, ваятелей, живописцев! Не раз Николай Коперник в
тесном кружке друзей-учеников рассказывал о своих странствиях по этой
солнечной стране. В воображении вставали величественные колонны
Римского форума, прекрасные венецианские каналы, чудо-дворцы Флоренции
и Милана. Видеть все это хотелось. Но еще больше Италии юношу, так
мало знавшего родину, манило другое.
- Знаю, - сказал Коперник, пристально глядя в глаза Георгия и как
бы читая в них его мысли. - Мне говорил пан Ян о твоем благородном
желании вернуться на родину. Подумай, что принесешь ты ей сейчас?
- Нет, - ответил Георгий. - Сегодня, пан Николай, на диспуте... я
клятву дал жизнь посвятить служению братьям моим, принести им свет
грамоты...
- Задача сия высока, - негромко сказал Коперник, - трудна и
опасна. Ни в чем правители так не боятся истины и не мстят за нее, как
в просвещении поспольства. Где хочешь найти ты наставников и
защитников дела своего? - спросил он.
- Приходят вести из Киева, из Московии, из чешской Праги, -
ответил Георгий тихо, но убежденно. - О мужах науки славянской. К ним
пойду.
- Славно, - одобрил Коперник. - Бери пример с близких своих, но
прежде туда пойди, где почерпнешь наиболее знаний. И на чужой земле не
грешно учиться тому, что после свою землю украсит. Охвати мир разумом,
сравни и исчисли истину. Ты молод, свободен, везде побывай!
Вечером собрались у Глоговского.
Так же, как и Коперник, Глоговский считал, что Скорине более
оставаться в Кракове не следует. Ясно, что Рейхенберг не замедлит
отомстить за свое поражение, и это может пагубно сказаться на
дальнейшей судьбе Георгия. Но куда направить юношу? Где найдет он
мудрых и чистых сердцем учителей, способных открыть пытливому уму
бакалавра многое, еще оставшееся тайным?
Николай Коперник, как обещал, принес письмо к итальянскому
профессору Мусатти. Георгий принял письмо с благодарностью, но снова
сказал о своем решении побывать сначала в русских городах.
Глоговский понимал и одобрял стремление Скорины.
- Что ж, Францишек, - сказал он к концу беседы, - пожалуй, прав
пан Николай. Идти нужно туда, где почерпнешь наибольше знаний. Не
отрекайся от Падуи. Университет итальянский - один из достойнейших.
Изучишь там медицину лучше, чем у нас в Кракове или даже в славном
Пражском университете. Худо ли поступил сам пан Коперник, вернувшись
на родину с бесценным богатством, собранным им в чужих городах? Но
прав и ты. Если хочешь дать народу книги на его родном языке, надобно
прежде поучиться у самого народа.
Так думал и Георгий. День за днем, как трудолюбивая пчела, он
будет собирать нектар науки, увидит жизнь людей, услышит их песни и
сказки. Он проникнет в сокровищницы монастырей и разыщет списки
древних славянских сказаний. Он пойдет в Москву, в Киев, познакомится
с сочинениями ученых монахов. Побывает в чешской Праге и отправится в
Италию не бакалавром "семи свободных наук", а человеком, познавшим
жизнь великих славянских народов, впитавшим их мудрость, накопленную
годами борьбы.
Так мечтал Георгий, лежа без сна, в ночь после диспута и
прощальной беседы у Глоговского.
А Маргарита? Покинуть ее? Разве не поклялись они всю жизнь быть
вместе? Что ж, они пойдут вдвоем. Рука об руку. Путь их будет
нелегким. Но Георгий верил в свою подругу. Ничто не пугало его.
Сначала он будет учить малых детей, Маргарита станет помогать
ему, и так они добудут себе пропитание и благодарность народа. А
потом...
Едва дождавшись утра, он решил отправиться к Маргарите.
Вашек остановил его у самых дверей.
- Что случилось, Вацлав? Я тороплюсь.
- Не стоит торопиться, - сказал Вацлав грустно. - Она обманывает
тебя. - И он протянул Георгию смятую записку.
Георгий в недоумении взял записку, но едва только он прочитал
первые строки, как лицо его изменилось.
- Когда ты получил это?
- Несколько дней назад. Я не хотел отвлекать тебя...
- Что ты наделал?.. - прошептал Георгий в отчаянии.
- Франек, - сказал Вашек, встревоженно глядя на друга, - скажи
мне только, кто этот Юрий, и я убью его.
- Юрий - это я, - ответил Георгий и выбежал из комнаты.
Задыхаясь, он спешил к знакомому дому...
Но что это?.. Окна заколочены, на дверях большие замки.
На его отчаянный стук вышел старый привратник и равнодушно
сообщил, что Сташевичи уехали, не дожив своего срока по контракту. А
куда и почему, он и сам не знает.
Маргарита уехала!..
Словно качнулась земля под ногами у Георгия. Он прислонился к
забору.
- Не может того быть...- прошептал юноша, удивленно глядя на
привратника.
Старик ответил:
- То правда, панич. - И вдруг, вспомнив, спросил: - А не вы ли
схолар Юрий?
- Я! - встрепенулся Георгий. Мгновенная надежда осветила его
лицо. Быть может, сейчас он получит оставленный ею адрес, письмо...
Привратник вынул из-за пазухи маленький сверток.
- Вот, - сказал он, - это просила панна Маргарита отдать схолару
по имени Юрий.
Георгий схватил сверток. Руки дрожали, шелковый лоскуток
выскальзывал, никак не развязывался.
- Очень плакала панночка, - шепотом сообщил старик, - а святой
отец успокаивал, о каком-то монастыре говорил...
- О монастыре? - с ужасом переспросил Георгий. - Так ее увезли в
монастырь?
- Не знаю, ничего не знаю... Мне и того не велено, что сказал.
Старик испуганно закрестился:
- Святая дева, защити меня... - и захлопнул калитку.
Георгий услышал, как скрипнул засов, зашуршали по песку
торопливые шаги привратника, и все стихло.
Перед ним был дом с заколоченными окнами и в руках развернутый
лоскут, на котором лежал последний привет Маргариты.
Старинный перстень с камнем-печаткой. Дубовая веточка и латинское
слово "Fides", что означает "верность".
x x x
Две переметные сумы уложены и завязаны.
Все готово к путешествию.
- Сядем, - предложил Вацлав.
Исполняя древний обычай, они опустились на скамью.
Кривуша все еще не было. Это огорчало Георгия.
Все как-то не ладится. Последние три дня он и его два друга -
Вацлав и Николай Кривуш - неутомимо рыскали по окрестностям Кракова,
пытаясь узнать, куда увезли Маргариту.
Они обошли все соседние монастыри. Часами простаивали у ворот.
Георгий роздал монахам почти все свои сбережения.
Кривуш пускался на любые дерзости, чтобы проникнуть за высокие
монастырские стены. За эти три дня он дважды исповедовался в
монастырских церквях и один раз чуть не дал обет послушания, но
вовремя успел вернуться в грешный мир через узкое окно монашеской
кельи.
А Маргариты все не было. Никто не знал, не видел в монастырях
молодой богатой панночки...
Вашек, как только узнал о решении Георгия покинуть Краков,
замолчал, и теперь из него нельзя было вытянуть больше двух слов.
Не пришел проститься Николай. Как грустно!..
Скоро взойдет солнце, и чешский купец, которого Глоговский
попросил взять с собой Георгия, тронется в путь. Встретит ли Георгий
еще когда-нибудь своих друзей?
Вчера объявили, что решением пана попечителя Кривуш исключен из
университета. Бедный Николай! Как все здесь несправедливо. Даже диплом
бакалавра, на котором так красиво написано его имя "Францискус Луце де
Полоцко - бакалавр", кажется ему тоже фальшивой бумажкой.
Нет, ничто его не удержит. Ни воспоминания о Маргарите, ни добрые
друзья, убеждавшие остаться, обещая защиту и помощь.
Не из-за боязни покидает он этот город. Решение, однажды принятое
им, не могло быть изменено. Изменив его, он изменил бы самому себе.
Этого Георгий никогда не допустит. Зная характер Францишка, друзья
прекратили уговоры.
- Пора, Франек, - сказал Вацлав.
Георгий окинул взглядом маленькую комнату, где он провел два
долгих, незабываемых года.
Друзья вышли...
Вашек не позволил Георгию взять сумки и понес их сам. Больше он
не говорил ни слова.
Вот и обоз купца. Последняя минута прощания. Георгию показали
место на передней телеге. Солнце начало подниматься над горизонтом.
Купец перекрестился и сказал:
- Пресвятая дева, сохрани нас... Трогайте с богом.
Обернувшись, Георгий увидел бегущего от городской заставы
человека. Это был Кривуш. Георгий соскочил с телеги и бросился ему
навстречу. Юноши обняли друг друга. Купец велел остановить обоз. Вашек
стоял на прежнем месте, глядя в землю.
- Во всей Польше нет лучшего бегуна, чем Николай Кривуш, -
говорил толстяк, еле переводя дыхание.
- Почему же ты не пришел раньше? - спросил Георгий.
- Вот, - ответил Кривуш, протягивая Георгию несколько монет. - Я
ждал, пока проснется меняла, чтобы вернуть тебе долг.
- О каком долге ты говоришь?
- Помнишь червонец в первый день нашего знакомства на
университетском дворе?
- Николай, как не стыдно...
- Тебе деньги нужнее, чем мне. Ведь я все равно растворю их в
адской кухне алхимика Берки. Бери, Франек!
Георгий смотрел на друга, и в глазах его стояли слезы. Вдруг он
заметил:
- Что за платье на тебе? Где же твой дорогой плащ, в котором ты
красовался на диспуте?
- Ах, я, кажется, забыл его у менялы, - ответил Кривуш. - Там
было так душно... Ничего, Франек, и без плаща каждый узнает Николая
Кривуша, шляхтича и ученого.
Телеги заскрипели по песчаному тракту. Георгий смотрел на
удалявшихся от него друзей. Вот он уже не различает их лиц, не видит,
как закусил губы Вашек, не слышит, как Николай, сжав его руку,
говорит:
- Стыдись, Вацлав. Разве не радоваться мы должны, что наш Франек
уезжает туда, где нет ни ректора, ни Рейхенберга, где он найдет себе
новых друзей?
И слеза покатилась по щеке веселого студента.
Второй раз в своей еще недолгой жизни покидал Георгий друзей.
Часть Третья. Братья мои - русь!
Иди в огонь за честь
отчизны,
За убежденья, за
любовь!
И. Некрасов
Глава I
Как ни тоскливо, как ни тяжело было на душе у Георгия,
потерявшего возлюбленную и друзей, все же он не приходил в отчаяние.
Его окрепшая воля помогла выдержать и это испытание.
В часы бессонницы воспоминания томили сердце скорбью об
утраченном, рука до боли сжимала спрятанный на груди маленький
перстень. Но никто не слышал от Георгия ни жалобного слова, ни даже
тяжкого вздоха.
С ним никто не заговаривал без дела, никто ни о чем его не
расспрашивал. Монотонно скрипели по песчаному тракту колеса, мерно
покачивались тяжело груженные телеги чешского купца.
Переправившись через Вислу, они выехали на мощенный деревом шлях
Брестского воеводства, по которому Георгий проезжал два года назад,
направляясь в Краков. Но теперь путь лежал в столицу Литовского
княжества Вильну.
Георгий никогда не был в Вильне, и знакомство с одним из
оживленнейших городов Запада было заманчивым для него.
Однако не простое любопытство заставило юношу предпринять это
путешествие. Виленские купцы и старшины ремесленных цехов вели
обширную торговлю со многими городами Германии, Венгрии, с Крымом и
славянскими землями. Начала завязываться и торговля с Москвой. Если бы
не мешали частые военные столкновения, с Москвой окрепла бы не только
торговая связь. Георгий не сомневался, что встретит в Вильне
московских или новгородских купцов, а с их помощью, воспользовавшись
затишьем на литовско-русской границе, уедет в Московское княжество.
Хозяин обоза, купец Алеш, не знал о таком плане своего попутчика.
Рослый сумрачный чех с вечно озабоченным лицом, украшенным
длинными, свисавшими на грудь, поседевшими усами, в простой одежде,
вооруженный двумя дорожными пистолетами, на первый взгляд заставлял
относиться к себе настороженно.
Но постепенно, наблюдая за ним, видя, как Алеш обращается со
своими конюхами и молодым приказчиком, как помогает людям на
переправах через реки, как делит с ними свою небогатую пищу, Георгий
понял, что под суровой внешностью купца кроется доброе и мужественное
сердце человека, прожившего нелегкую жизнь. Чувствуя, как Алеш
по-отечески заботливо относится к нему, Георгий первый сделал шаг к
дружбе.
- Пан Алеш, - сказал он на одной из остановок, присаживаясь возле
купца, отдыхавшего в тени широкой ветлы на берегу озера. - Не знаю,
как лучше отблагодарить вас за добро, и прошу, коли будет в том
надобность, примите посильную помощь мою, как друга.
Алеш взглянул на него из-под нависших бровей и, кажется, в первый
раз за весь путь улыбнулся.
- Слава Христу, пан бакалавр, - сказал он, погладив Георгия по
голове, как ребенка, - с делами мы справимся. А от дружбы купцу как
отказаться? Радостно мне, что очнулся ты.
Георгий удивленно посмотрел на Алеша. Тот пояснил:
- Тревожить тебя боялся, пока горечь вся на дно не осядет. Не
смущайся, мне пан Глоговский все про тебя поведал. И про диспут, и про
паненку.
- Зачем же... - смущенно пробормотал Георгий.
- А затем, - засмеялся пан Алеш, - что любят старики о молодых
посплетничать. То не в обиду. Мне наказ дан увезти тебя не только от
Кракова, но и от смуты твоей. Послушай меня, не томись. Помни, коли
грабитель твой тебя веселым зрит, добро твое в его руках горит.
На этот раз привал затянулся надолго.
Неторопливо, словно разматывая запутанный клубок, протягивал Алеш
нить своей долгой жизни к сегодняшним дням. В иных местах, будто
завязывая узелок, сравнивал он рассказанное о прошлом с тем, что
происходило на глазах у Георгия.
- Вот ты за наукой в далекие земли идешь, а я для науки той,
покоя не зная, по белу свету шатаюсь. За купца выдаюсь, товары разные
продаю, покупаю, а всего-то моего имущества здесь - конь да одежда на
мне.
Старик доверил Георгию свою тайну. Обоз, с которым они двигались
в Вильну, не принадлежал ему. Он всего лишь выполнял поручение общины
"чешских братьев". Разъезжая по ярмаркам, продавал сукна, шерсть,
куски тонкого полотна, металлические изделия, все то, что жертвовали
ремесленники и крестьяне - члены "чешского братства" для строительства
и содержания школ на родном языке. На вырученные деньги Алеш покупал
воск, смолу и возвращался на родину. Прибыль сдавалась казначею
общины. Были у него и другие поручения к некоторым образованным людям
Польши и Литвы, но о них Алеш умалчивал.
- Добрые школы построили мы для малых детей, - с гордостью
похвалился старик, - учат там на нашем родном языке. Но мало их... Все
тесней и тесней становится, разоряют нас... - вздохнул Алеш.
"Стало быть, и на вашей земле..." - хотел спросить Георгий, с
интересом слушая рассказ.
Но Алеш продолжал:
- Бьемся и за волю, и за веру свою. Сколько я себя помню, дня не
было, чтобы не нависала над нами угроза чужого ярма.
Старик рассказал, как, будучи еще мальчиком, он принимал участие
в защите "Табора", боевого революционного лагеря гуситов. Во время
разгрома "Табора" погибли его отец и старшие братья.
Много горя пришлось тогда на долю таборитов. Крестьяне,
ремесленники и обнищавшие землевладельцы, вооруженные косами и вилами,
храбро бившиеся за свободу, равенство и братство, были обмануты и
преданы сторонниками панов-феодалов.
Потерпев поражение, табориты все же не прекратили борьбы.
Объединившись в общины "чешских братьев", они продолжали
сопротивляться владычеству римского папы и германского государя.
Пользуясь трудами выдающегося чешского ученого Петра Хельчицкого,
"братья" создали стройную систему самоуправления своих общин.
- Не папа римский назначает нам священников и епископов, -
рассказывал Алеш, - а на общем сборе синодом выбираем мы своих
пастырей. Оттого и зовемся братьями, что у нас все люди равны.
Нынешний король Владислав и многие паны ненавидят нас, с презрением
обзывают "грязными земледельцами", "сапожницким обществом", трудно нам
отбиваться, да все же держимся, а иначе и вовсе жить смысла бы не
стало.
Долго рассказывал Алеш о самоотверженной борьбе чехов. Скорина
слушал и думал, что в будущей жизни, о которой сейчас он только
мечтал, он не останется одиноким. Новые мечты и новые планы начали
возникать в голове юноши. Но не скоро суждено им было осуществиться.
Солнце уже окунулось в багряное озеро.
Потемнел и затих прибрежный камыш. Дважды подходил молодой
приказчик, чтобы напомнить о позднем времени. Наконец Алеш поднялся.
- Что же, братцы, - обратился он к ожидавшим его людям, - скоро
ночь. Не случилось бы худа ехать далее. Разводите огонь, здесь
заночуем.
Коротка летняя ночь.
Георгий, казалось, едва только стал засыпать, как его разбудил
лай собак и громкий говор людей.
Выбравшись из-под телеги, где он устроил себе ложе, Георгий
увидел, что их маленький лагерь окружен вооруженными всадниками.
Некоторые из всадников держали на сворках больших рычащих собак.
Сначала Георгий подумал, что это охотники, егеря какого-нибудь
магната, случайно завернувшие на их огонек. Но скоро разглядел на
всадниках одежду королевского войска.
Старший из них, не сходя с коня, при свете потрескивающего факела
рассматривал поданную Алешем охранную грамоту.
- То добре, - сказал всадник, возвращая бумагу. - Але пану купцу
придется не ехать на Вильну. - И, не слушая возражений Алеша, крикнул:
- Пистоли, сабли забрать!
Трое всадников обезоружили Алеша. Один из них подтолкнул Георгия,
стоявшего в стороне.
Шагнув вперед, Георгий обратился к старшему:
- Дозвольте пана спросить...
- Кто то есть? - прервал его старший, поднося к лицу Георгия
факел.- Служка?
- Я не служка, - попытался объяснить Георгий.
- Пане товарищу*, - вмешался Алеш, становясь рядом с Георгием, -
это наш случайный попутчик. Он ученый. Бакалавр достославного
Краковского университета, он направляется... (* Товарищ - военный чин
в польском войске того времени.)
- То добре, - не слушая дальше, объявил пан товарищ. - Пану
бакаляру надо вернуться до Кракова.
- Но мне надобно в Вильну! - запротестовал Георгий.
- Не можно! - грубо оборвал его старший всадник. - Никому не
можно до Вильны! - И, перекрестившись, тихо добавил: - Умер король.
x x x
В ту же ночь к воротам города Вильны подкатили две закрытые
кареты.
Взмыленные кони тяжело дышали. На каретах и усталых слугах,
сидевших на высоких запятках, толстым слоем лежала дорожная пыль.
Видимо, они проделали неблизкий путь и очень торопились.
Латники, охранявшие городские ворота со стороны Трокского шляха,
окружили прибывших, приказав всем находящимся в каретах выйти.
Сопровождавший приезжих монах шепнул что-то старшине стражи, и
тот разрешил не выводить из кареты молодую панночку и ее остроглазую
экономку.
Из первой кареты, опираясь на трость, вышли грузный хозяин и
пожилая, тяжело вздыхавшая, утомленная пани.
Латники видели, как старая пани хотела подойти к дверцам второй
кареты, но толстый хозяин строго взглянул на нее и сердито стукнул о
землю тростью. Пани только прошептала:
- Пресвятая дева, помилуй ее...
Монах торопил стражу. Скоро воротные цепи были опущены, и,
прогремев по булыжнику под сводами арки, кареты выехали на мощеную
улицу города.
Неприветливо, мрачно встречал город ночных гостей.
Со стен свисали длинные черные полотнища. Толстые восковые свечи
горели у распятий и каплиц, уныло перекликались колокола католических
и православных церквей. На высоких ступенях костела, мимо которого
проезжали кареты, сидел воеводский служитель-бирюч* с бумагой в руке.
(* Бирюч - глашатай.)
Дав знак каретам остановиться, он поднялся и, почти не глядя на
бумагу, монотонным голосом объявил заученный текст "Повеления
ясновельможного пана воеводы жителям славного места Виленского, всем
приезжим и путникам":
- Никто не должен носить другого платья, кроме как черного. Пусть
снимут женщины ожерелья и кольца и всякие украшения. Никто не
засмеется, не будет петь песни или слушать музыку... И будет так ровно
один год!
Приникнув к окнам карет, приезжие с тревогой смотрели на затихшие
улицы города. Хотя уже приближался час заутрени, на улицах не было
никого, кроме вооруженной стражи. Это пугало приехавших господ и их
слуг. Только одна печальная панночка, забившись в угол кареты,
безразлично глядела перед собой и односложно отвечала на вопросы
экономки.
Заехав в тихий переулок возле моста через Вилию, кареты
остановились у высокой каменной ограды, заросшей диким виноградом.
Монах постучал в калитку. Ему ответил лай собак.
- Мы приехали? - словно очнувшись от сна, спросила панночка.
- Кажется, так, панна Маргарита, - шепотом ответила экономка, не
отрываясь от окна, - ой, недоброе творится в этом городе...
Маргарита молчала.
Глава II
- Плачьте, люди места Виленского. Соедините скорбь свою друг с
другом и рыдайте! В траур оденьте сердца свои...
Пан Николай Радзивилл поднял тонкий кружевной платочек и приложил
его к сухим глазам. Длинные волосы воеводы упали на плечи, прикрытые
черным плащом. Могучая фигура согнулась, словно от горя, и голос
дрогнул.
- Нет более у нас отца, защитника и милостивого господина, -
продолжал воевода, стоя на высоком балконе своего замка.
Но пока еще никто не рыдал.
Собравшись у воеводского замка, толпа молча слушала речь, ожидая
погребального шествия. Не горе, вызванное смертью великого князя,
отражалось на лицах простых людей, а любопытство и тревога.
Виленчане чувствовали, что воевода и городской магистрат
обеспокоены не только тем, как, соблюдая древние обычаи Литвы и
Польши, сладить траурную процессию из Вильны в Краков, но и чем-то
другим.
Давно уже было неспокойно в столице Великого княжества
Литовского. Не успели люди порадоваться миру, заключенному с Москвой,
как начались неурядицы между панами магнатами и королем. Доселе
шумный, оживленный город затих, насторожился, словно в засаде.
Торговля замерла. Иноземные купцы поспешили уехать, ничего не
продав и не купив. У псковских и калужских купцов люди воеводы Яна
Забржзинского отняли товары и многих побили. Козельские купцы еле
спаслись бегством из самого города Вильны. И это было, пока еще жил
Александр, да при нем был князь Глинский, у которого не раз искали
русские люди защиту и управу на беззакония панских державцев.
А что будет теперь?
В мае месяце в земли княжества вторглись толпы перекопских татар.
Запылали города и села, застонали нивы под копытами вражьих коней.
Князь Глинский остановил это нашествие. Одержав блестящую победу под
Клецком, он недавно вернулся в Вильну, гоня перед собой толпу пленных
крымцев. Накануне его возвращения жители города готовились
торжественно встретить победителя, да воеводские стражники плетями
загоняли их во дворы и дома.
Вильна встретила Глинского пустынными улицами и молебнами
костелов.
Король умирал.
Паны магнаты давно не ладили с Глинским. Потомок татарского
князя, осевшего в городе Лиде еще при Витовте, Михайло Глинский был
любимцем великого князя Александра. Хитростью и старанием он
приблизился ко двору и скоро из придворного маршалка стал властным
хозяином чуть ли не половины Литовского княжества.
Обладая острым глазом и пытливым умом, обученный военному
искусству в странах Западной Европы, Глинский не только в ратных делах
выделялся среди литовских и польских вельмож. Он прежде других увидел
признаки распада и гибели Литовского княжества. Уния с Польшей,
жестокий произвол, грабежи, чинимые населению королевскими державцами
и католическими монастырями, вели край к полному разорению. Войны с
русскими еще более отягощали положение. Уже не только пограничные, но
и дальние бояре помышляли об отъезде к московскому государю.
Большая часть православного населения, люди Белой Руси,
притесняемые иноземцами, теряли терпение, искали пути объединения с
русскими, поднимали восстания.
Глинский, не боясь, указывал Александру на причины этих
восстаний. Советовал изменить политику. Александр понимал правоту
Глинского, доверял ему, но был бессилен против магнатов и шляхты. Видя
слабость великого князя, Глинский пытался заключить союз с панами
магнатами.
Ярый сторонник римского папы, Ян Забржзинский, завидуя Глинскому,
не брезгал клеветой и обманом. Собирая доказательства о якобы
подготавливаемой измене, о желании отделить Белую Русь от Великого
княжества Литовского, он оговаривал Глинского. Защита Глинским
некоторых обижаемых литовскими магнатами русских бояр давала богатую
пищу клеветникам. Постепенно Глинский оказался в непримиримой вражде с
Забржзинским и его сторонниками. Продолжая пользоваться лаской
великого князя, он стал тайно накапливать силы.
Добиваясь назначения русских на "державные и коштовные
должности", Глинский стремился окружить себя людьми близкими и
преданными. Это не могло ускользнуть от пристальных взоров его врагов.
Ненависть литовских магнатов росла. Росло и недовольство политикой
Александра. Видя во всем руку Глинского, на сейме в Радоме паны
выступили против короля, потребовав ограничения его власти. Желание
ставить всякое решение короля под свой контроль давно уже не давало
покоя завистливым магнатам.
Выслушав приговор сейма, Александр тяжело занемог. Болезнь
обострилась здесь, в Вильне, куда привезли немощного Александра,
покинувшего войско Глинского, защищавшее княжество от крымских татар.
Александр едва дождался возвращения князя Михаилы с победой. Вскоре он
умер, не оставив наследника.
Глашатаи возвестили о последней воле покойного, будто бы
высказанной епископу виленскому Табару и воеводе Радзивиллу.
Наследником объявлялся брат великого князя, пятый сын Казимира -
Сигизмунд. Перед богом и людьми мог свидетельствовать Михайло
Глинский, что не о Сигизмунде были последние слова великого князя.
- Гибнет княжество, - прошептал Александр, слабой рукой обнимая
склонившегося Глинского, - защити его... На мудрость твою и мужество
уповаю. Прости меня, брат...
Были при сем и епископ Войтэх Табар, и Николай Радзивилл, и
польский канцлер пан Ласский, да только слышали они как будто другое.
Боялись магнаты, что гордый недавней победой Глинский, владевший
отрядами испытанных воинов, захватит великокняжеский престол и, войдя
в союз с Московским великим князем Василием, отдаст ему Литовскую
Русь, чего хотел и Василий, и люди, населявшие большую половину
Литовского княжества.
В Вильну съехались воеводы с отрядами вооруженных слуг. Прибыл
смоленский наместник Станислав Кишка, полоцкий воевода Глебович, пан
Ян Забржзинский и уже выживший из ума, подслеповатый староста жмудский
Станислав Янович.
Желчный и подозрительный канцлер Ласский торопил отправить тело
покойного в Краков, чтобы по старому обычаю похоронить его на Вавеле.
Но Радзивилл отказал канцлеру, заявив, что, пока Глинский со своими
людьми в Вильне, нельзя покидать столицу.
Решено было хоронить Александра в Вильне и сюда же как можно
скорей вызвать Сигизмунда.
На воскресенье было назначено траурное шествие.
Все пять ворот города зорко охранялись латниками и ландскнехтами.
Закрыты были и все дальние дороги, ведущие в Вильну.
Поняв причину неожиданных распоряжений виленского воеводы,
взвесив свои силы и силы врагов, Глинский решил принять участие в
шествии, подготовив неожиданный для панов воевод план отступления.
Многие жители Вильны другого ждали от Глинского.
x x x
В доме, в котором остановились Сташевичи, строго соблюдался
этикет траура. Комната, отведенная для Маргариты, не отличалась от
других покоев. Картины, бронзовые светильники и зеркала покрыты
черными полотнищами. Узкие окна, на стеклах которых изображены жизнь и
страдания пророка Иеремии, затянуты крепом.
Одинокая свеча изливала печальный свет.
Перед Маргаритой стояло распятие и лежала раскрытая книга.
Когда пан Сташевич вошел в комнату дочери, Маргарита поднялась
навстречу ему. Лицо ее было бледно, глаза, веселые глаза Маргариты,
потускнели и смотрели испуганно, жалостно.
- Маргарита, дитя мое! - дрогнувшим голосом проговорил старый
пан, протягивая руки.
Маргарита упала ему на грудь.
Пан Сташевич в глубине души опасался, что строгие меры могут
оказаться пагубными для его хрупкой дочери. Но угроза бернардинцев
была так страшна и страх настолько непреодолим, что до приезда в
Вильну он и не думал о смягчении участи Маргариты.
Теперь семья его далеко от опасного схизматика Франциска, или -
как называла его Маргарита - Юрия, и девушка вернется к жизни.
В эти дни в Вильне нельзя было рассчитывать ни на какое веселье,
но прогулка по городу и особенно зрелище торжественного обряда должны
были оказать благотворное влияние на сердце юной католички.
Пан Сташевич отправился с Маргаритой к воеводскому замку. Улицы
были заполнены людьми, каретами, колясками. Весь "Кривой град"*,
вплоть до берега Вилии, протекавшей у подножия Замковой горы, шумел и
колыхался. Даже на городской стене и на крышах домов сидели
любопытные. (* Район у подножия горы, на которой стоял замок.)
Сташевичи с трудом добрались до палат Радзивилла и поднялись на
холм, где уже расположились в своих колясках ранее прибывшие
виленчане.
Шествие только началось.
С горы спускались, прорезая толпу, нищие с толстыми зажженными
свечами в руках. Их было много, не менее двухсот или трехсот человек.
Одетые в траурные хитоны, нищие завывали, ударяя себя в грудь. За
нищими на рослом белом коне ехал придворный хорунжий с обнаженным
мечом, острием обращенным к сердцу.
Для Маргариты все это было новым и необычным. Стараясь ничего не
пропустить, она встала на сиденье коляски и, опираясь на плечо отца,
спрашивала его обо всем.
Отец охотно объяснял.
- Это придворный хорунжий, начальник охраны покойного.
- А почему он так держит меч?
- То знак горя и отчаяния, - пояснил Сташевич. - Когда-то
телохранитель мечом прокалывал себе сердце, когда умирал его господин.
- Он тоже проколет сердце? - в ужасе спросила девушка.
- Нет, дочь моя, то было раньше, теперь это только напоминание.
Вслед за всадником медленно двигались четыре траурные колесницы и
сорок латников, везущих одиннадцать знамен земель, объединенных
Польшей, и двенадцатое самое большое, коронное.
На некотором расстоянии от них ехал рыцарь, наряженный в одежды
Александра, представлявший в торжественном шествии особу покойного.
Следом воеводы несли регалии великого князя. Старший из них двумя
руками держал высоко поднятый меч с хорошо различимой щербиной на его
лезвии.
- Сам виленский воевода, - тихо сообщил Сташевич, нагнувшись к
Маргарите, - ясновельможный пан Радзивилл. В руках у него, очевидно,
меч великого князя.
- Если позволит пан, - обратился к Сташевичу стоящий рядом
невысокий мужчина с бледным лицом и широко расставленными добрыми
глазами, - я расскажу уважаемой панночке, что то за меч...
Незнакомец поклонился Маргарите.
С самого начала Сташевич заметил, что человек этот не столько
следил за процессией, сколько за ним и особенно за его дочерью.
Сташевич даже подумывал переменить место, но теперь это сделать было
трудно, да и внимательно посмотрев на незнакомца, он решил, что
человек этот, видно, состоятельный и воспитанный.
Имея взрослую дочь, не следует избегать знакомства с молодыми
мужчинами.
- Прошу вас, пан, оказать эту ласку, - согласился Сташевич.
Подойдя ближе и обратившись к Маргарите, незнакомец объяснил.
- Панна видит зазубрину на мече - это "щербец". А сделана эта
щербина будто еще Болеславом Храбрым, когда этим мечом он постучал в
ворота города Киева, матери городов русских, - с какой-то едва
заметной горечью закончил незнакомец.
- А кто тот, рядом с паном воеводой? - спросила Маргарита,
указывая на худого, с плоским белым лицом, высокого человека. - Ой,
какой некрасивый!
- Т-с-с, - шутливо погрозил незнакомец и, понизив голос, ответил:
- То польский канцлер пан Ласский, за ним на подносе несут жезл и
державу, символы власти. Справа идет воевода полоцкий пан Глебович,
слева - смоленский наместник пан Станислав Кишка.
- Так, так, - подтвердил Сташевич, - то, дочь моя, все
наизнатнейшие вельможи.
- Да, - тихо заметил незнакомец, - только не вижу я самого
наизнатнейшего...
- Кого пан мыслит?
- Князя Глинского.
Улицу уже заполнило духовенство, идущее впереди королевской
колесницы, нагруженной драгоценными, шитыми золотом материями и
заморскими шелками. Это везли подарки костелам, встречаемым на пути
следования шествия.
Плакали, завывая, "траурники", монотонно звонили колокола.
Тридцать вороных коней везли золоченые дроги, на которых
возвышался открытый пустой гроб.
- А где же?.. - успела только вскрикнуть удивленная Маргарита,
как отец, жестом приказав ей молчать, опустился на колени и стал
креститься.
Перекрестился и незнакомец, но Маргарите показалось, что он
перекрестился не так, как крестился отец и как крестилась она.
Отец оставался на коленях все время, пока дроги с пустым гробом
медленно двигались мимо них.
- Тело покойного князя в храме, - шепотом объяснил Маргарите
незнакомец, - пока идет шествие, над ним совершается богослужение.
Объехав все костелы, процессия должна вернуться...
Шум прервал объяснение незнакомца. В толпе, плотно обступившей
процессию, мелькнули приветственно поднятые руки, послышались
негромкие возгласы:
- Глинский! Князь Глинский!
Незнакомец вдруг оживился и, на мгновение забывшись, вскочил на
подножку, схватил Маргариту за руку:
- Вот он, вот! Смотрите!
Лицо его осветилось радостью. Он указал Маргарите на
спускавшегося с Замковой горы всадника, одетого в простое военное
платье.
- Слава, князь! Виват пану Глинскому! - выкрикивали из толпы на
разных языках: по-литовски, по-русски, по-польски.
Скованные торжественностью церемонии, виленчане не сразу решились
нарушить строгий порядок траура. Сначала несколько смельчаков,
поддавшись порыву, забыв, зачем они вышли на улицы города, подбросили
вверх шапки, выкрикнули приветствия победителю татар. И вслед за ними,
почувствовав силу, уже не боясь плетей воеводских гайдуков, народ
подхватил:
- Слава Глинскому, защитнику нашему! Слава!
Над толпой взлетали шапки, платки. Букет цветов, рассыпавшись в
воздухе, упал на дорогу под копыта коня князя Михайлы. Гул приветствия
вызвал ропот среди панов.
Стоявшие позади пробивались вперед. Завязались мелкие драки,
послышалась грубая брань. Латники повернулись к толпе и оттесняли ее.
Глинский ехал молча, не отвечая на приветствия.
Он поравнялся с коляской Сташевичей, и Маргарита могла хорошо
рассмотреть его лицо. Смуглое, с небольшими черными усами и столь же
черными нахмуренными бровями, лицо его было мужественно красивым. Но
Маргарите оно показалось злым.
Глинский и в самом деле был рассержен. Он не хотел нарушать
торжества похорон своего друга и боялся, как бы из-за неожиданных
приветствий народа паны воеводы не наделали бед.
Впереди процессии пан Радзивилл уже шептал что-то пану Ласскому.
Метались вокруг них растерянные слуги.
Почти дойдя до красных ворот, траурные колесницы остановились.
Неизвестно, как бы обернулись события, но тут из-за ворот
послышался звук военной трубы. Два всадника, обгоняя друг друга,
помчались навстречу шествию. Один спешил к виленскому воеводе, другой
- к Глинскому.
Гремя, опустились тяжелые цепи, и в арке красных ворот, гарцуя на
гнедой тонконогой кобыле, показался богато одетый всадник,
сопровождаемый трубачами и вооруженной свитой.
В тот же миг, пришпорив коня, обойдя золоченые дроги, мимо
возмущенных священников и вельмож проехал Глинский. За ним промчались
Андрей Дрожжин и немец Алоиз Шлейнц.
Все, кто стоял вдоль мостовой, двинулись к красным воротам,
окончательно сломав порядок траурного шествия. Некоторые бросились в
обход, в переулки.
Путаясь в длинных хитонах, суетились нищие со свечами в руках.
Сердито кричал что-то пан Ласский. Радзивилл приказал латникам
расчистить дорогу.
- Спокойно, панове, - гремел голос воеводы. - Ясновельможный
наследник великого князя Литовского прибыл! Виват Сигизмунд!
- Виват! - заревели паны.
Подняв над головой меч-щербец, Николай Радзивилл торжественным
шагом двинулся к Сигизмунду.
Но он опоздал.
Будущего великого князя и короля Сигизмунда встретил Михайло
Глинский. Гордый и воинственный претендент на престол Великого
княжества Литовского Михайло Глинский первый преклонил колени перед
Сигизмундом.
Не сходя с коня, Сигизмунд выслушал верноподданническую речь
Глинского.
Паны воеводы, минуту назад готовые броситься на Глинского, теперь
остановились на почтительном расстоянии, обмениваясь недоуменными
взглядами. Замолк и собравшийся вокруг народ. Мало кто понимал
латинские слова, и еще непонятней слов было поведение князя Михайлы.
- Эге, - сказал незнакомец, стоя в коляске рядом со Сташевичем, -
кажется, от большого грома и малого дождя не случилось. Не подъехать
ли нам полюбопытствовать, пан... простите, не знаю вашего уважаемого
имени.
- Сташевич Эдуард, - ответил отец Маргариты, продолжая
настороженно смотреть в сторону кра...
