Томас Карлейль. Французская революция. Гильотина
страница №3
...анет с Францией? Вот в чемвопрос. Франция танцует вальс пустыни, подобно Сахаре, когда поднимается
ветер; 25 миллионов кружатся в вихре; вальсируя, направляются к городским
ратушам, аристократическим тюрьмам и избирательным комитетам, к Брауншвейгу
и границам - к новой главе всемирной истории, если только это не конец, не
развязка всего!
В избирательных комитетах теперь уже нет сомнений, и дело идет без
заминки. Конвент избирается - в очень решительном духе; в городской Ратуше
мы уже отмечаем первый год Республики*. Около 200 наших лучших законодателей
могут быть избраны вновь. Гора в полном составе: Робеспьер с мэром Петионом,
Бюзо, священник Грегуар, Рабо и около 60 членов бывшей Конституанты, хотя
некогда у нас было всего "тридцать голосов". Избираются все они и наряду с
ними друзья, давно уже пользующиеся революционной славой: Камиль Демулен,
хотя он и заикается; Манюэль, Тальен и компания; журналисты Горса, Карра,
Мерсье, Луве, автор "Фобласа", Клоотс, спикер человечества; Колло д'Эрбуа,
актер, безумствующий на сцене; Фабр д'Эглантин, памфлетист-теоретик;
Лежандр, плотный мясник; даже Марат, хотя сельская Франция с трудом может
поверить этому или даже вообще поверить, что Марат существует не только в
печати. О министре Дантоне, который ради членства откажется от министерского
портфеля, уж нечего и говорить. Париж охвачен выборной горячкой; провинция
тоже не отстает: Барбару, Ребекки и пламенные патриоты приезжают из Марселя.
Собирается 745 (в действительности 749, так как Авиньон посылает четверых);
собралось их много, но разойдется меньше!
* 21 сентября 1792 г. было объявлено провозглашение Республики. День 21
сентября по решению Конвента стал начальной датой "новой эры" - IV года
свободы, первого года Республики. В Конвент было избрано 750 депутатов.
Правую Конвента составляли жирондисты, они имели около 200 мест; левую
Конвента - депутаты Горы - якобинцы, они имели свыше 100 мест. Большинство
Конвента составляли депутаты, формально не примыкавшие ни к Горе, ни к
Жиронде и получившие ироническое название Болота или Равнины. По своему
положению депутаты Конвента в большинстве были юристами, служащими и людьми
свободных профессий.
Адвокат Каррье* из Орильяка, бывший священник Лебон из Арраса - оба
составят себе имя. Гористая Овернь вновь избирает своего Ромма, отважного
земледельца, бывшего профессора математики, который бессознательно втайне
вынашивает замечательный Новый календарь с мессидорами, плювиозами и т. п.
и, выпустив его в свет, умрет так называемой римской смертью. Является и
бывший член Конституанты Сиейес, является составлять новые конституции,
сколько бы их ни понадобилось; впрочем, осмотревшись своими зоркими,
осторожными глазами, он притаится при многих опасностях, решив, что надежнее
молчать. Приезжает молодой Сен-Жюст, депутат Северной Эны, более похожий на
студента, чем на сенатора, автор нескольких книг; это юноша, которому еще
нет 24 лет, со стройной фигурой, сладким голосом, восторженным смуглым лицом
и длинными черными волосами. Из далекой долины Орк в отрогах Пиренеев
приезжает Феро, пылкий республиканец, которому суждена слава, по крайней
мере посмертная.
* Каррье Жан Батист (1756-1794) - прокурор, депутат Конвента от
департамента Канталь, комиссар Конвента в Нанте в 1793 г.
Съезжаются всякого рода патриоты: учителя, сельские хозяева, священники
настоящие и бывшие, купцы, доктора, но более всего говоруны, или адвокаты.
Есть и акушеры, как Левассер из Сарты; художники: толстый Давид с раздутой
щекой, долго рисовавший с порывистой гениальностью, а теперь собирающийся
законодательствовать. Распухшая щека, заглушающая его слова при самом их
зарождении, делает его совершенно негодным как оратора; но его кисть, голова
и смелое, горячее сердце с порывистой гениальностью окажутся на месте. Это
человек с телесным и умственным флюсом, рыхлый, непропорционально
раздавшийся в ширину, а не в вышину, при этом слабый в конвульсивном
состоянии и несильный в спокойном; но пускай и он сыграет свою роль. Не
забыты и натурализованные благодетели рода человеческого. Орнский
департамент избирает Пристли, который отказывается; Па-де-Кале - мятежного
портного Пейна, который принимает мандат.
Дворян избирается немного, но все же они есть. Один из них - Поль
Франсуа Баррас, "благородный, как все Баррасы, и старый, как скалы
Прованса". Этого беспечного человека, столько раз терпевшего крушения,
судьба выбрасывала то на берег Мальдивских островов, что было давно, в
бытность его матросом и солдатом в качестве индийского воина, то
впоследствии, когда он был парижанином на пенсии, алчным до наслаждений, на
разные острова Цирцеи, где он пребывал во временном очаровании или во
временном скотском или свинском состоянии*. Его послал теперь в Париж
отдаленный департамент Вар. Это человек горячий и торопливый, лишенный дара
слова и даже не имеющий что сказать, но не лишенный сообразительности и
мужества, хотя и скоропреходящего, который, если Фортуна будет
благоприятствовать, может пойти далеко в такие времена. Он высокого роста,
красивой внешности, "хотя лицо немного желтовато", но "в пурпурной мантии и
с трехцветным плюмажем в торжественных случаях" он будет очень
представителен41. Лепелетье де Сен-Фаржо, бывший член
Конституанты, тоже своего рода дворянин, обладающий огромным богатством, и
он также попал сюда не для того ли, чтобы добиться отмены смертной казни?
Несчастный экс-парламентарий! Среди 60 бывших членов Конституанты мы видим
даже Филиппа Орлеанского, принца крови! Но теперь он уже не d'Orleans: он
просит своих достойных друзей, парижских избирателей, дать ему новое имя по
их выбору, так как феодализм сметен с лица земли; в ответ на это прокурор
Манюэль, ученый любитель антитез, предлагает имя Egalite - Равенство. Итак,
в Конвенте, пред лицом земли и неба, будет заседать Филипп Эгалите.
* Цирцея - волшебница, превратившая спутников Одиссея в свиней, дав им
выпить волшебный напиток.
Таков собирающийся Конвент. Да это просто сердитые куры в период
линьки, с которыми брауншвейгские гренадеры и канониры не станут долго
церемониться! Лишь бы погода, как все еще молится Бертран, улучшилась
немножко42.
Напрасно, Бертран! Погода не улучшится ни капли, но если б даже она
улучшилась? Дюмурье-Полипет проснулся утром 29 августа, после короткого сна,
в Седане, чтобы действовать украдкой быстро и смело, чего Бертран не знает.
Примерно на четвертое утро после того герцог Брауншвейгский, едва раскрыв
глаза, замечает, что все Аргоннские проходы заняты: завалены срубленными
деревьями, укреплены лагерями; словом, ловкий и проворный Дюмурье перехитрил
его!
Этот маневр, пожалуй, будет стоить Брауншвейгу "потери трех недель",
что при данных обстоятельствах может иметь для него роковые последствия.
Между ним и Парижем лежит горный хребет сорок миль длиной, который он должен
был бы занять раньше; но как завладеть им теперь? Вдобавок каждый день льет
дождь, и мы находимся в голодной, вшивой Шампани, в стране, где земля вся
пропитана водой из канав. Как перейти эти горные стены Аргонн или что, черт
возьми, с ними делать? Начинаются переходы, шлепанье по мокрым крутым
тропинкам с проклятиями и гортанными восклицаниями, штурмы Аргоннских
проходов, которые, к несчастью, нельзя взять штурмом. В лесах слышно эхо
солдатских залпов, похожее на музыку чудовищного гонга или на литавры
Молоха; вздувшиеся потоки сердито рокочут у подножия скал, унося бледные
трупы людей. Напрасно! Деревня Илетт со своей колокольней стоит невредимо в
горном проходе среди обнявших ее высот; форсированные марши и карабканья
превратились в форсированные скатывания и падения. С вершин холмов видны
только немые утесы и бесконечные мокрые, словно плачущие, леса; клермонтская
Vache (огромная корова) временами показывается43, сбрасывая с
себя свой облачный покров, и снова натягивает его, закутываясь в пелену
дождя. Аргоннские проходы не поддаются штурму - приходится обходить их,
огибая хребет.
Можно себе представить, как потускнел блеск вельможных эмигрантов; вряд
ли их "пехотный полк с красными отворотами и в нанковых шароварах" сохранил
свой парадный вид! Вместо гасконад грозит наступить нечто вроде отчаяния и
водобоязни из-за излишка воды. Молодой принц де Линь, сын храброго ученого
де Линя, грозы франтов, падает, убитый в Гран-Пре, самом северном из
проходов. Герцог Брауншвейгский с трудом пробирается вокруг южной окраины
Аргонн. Четыре дня под дождем, как во времена Ноева потопа, без огня, без
пищи! Чтобы развести огонь, срубают зеленые деревья и получают только дым, а
единственная пища - зеленый виноград, от которого возникают колики,
инфекционная дизентерия. Крестьяне убивают вас вместо того, чтобы
присоединиться к вам; визгливые женщины стыдят вас, грозятся пустить против
вас в ход свои ножницы! О злополучные потускневшие аристократы и страдающие
водобоязнью, шлепающие нанковые шаровары! Но в десять раз несчастнее вы,
бедные ругающиеся гессенцы и уланы, лежащие на спинах с помертвевшими лицами
и не имеющие никаких поводов умирать здесь, кроме принуждения и 3 су в день!
Невесело и г-же Ле Блан из "Золотой руки" в ее беседке из мокрого камыша.
Убийц из крестьян вешают; бывших членов Учредительного собрания, хотя бы и
почтенного возраста, возят в телегах со связанными руками; таковы горестные
плоды войны!
Таким образом, с кружением и спотыканием, совершается обход по склонам
и проходам Аргоннских гор, обернувшийся для герцога Брауншвейгского
катастрофической потерей двадцати пяти дней. Происходят стычки и сражения то
с тыла, то с фронта, смотря по тому, как меняются позиции: Аргоннский лес
частью обходится, частью штурмуется. Но как ни штурмуют, как ни обходят, а
Дюмурье все стоит как вросший в землю, поворачиваясь то в ту, то в эту
сторону, всюду показывая фронт, и притом самым неожиданным образом, и никак
не соглашается убраться. К нему отовсюду стремятся отважные рекруты, но с
ними трудно управляться. За Гран-Пре, например, находящимся на невыгодной
для нас стороне Аргонн, так как мы окружены теперь Брауншвейгом и он теснит
нас, во время одного из поворотов фронтом к неприятелю наши храбрецы вдруг
потеряли равновесие, как нередко бывает и с храбрыми людьми. Поднялся крик
"Sauve qui peut!" (спасайся, кто может!), и началась паника, чуть было не
погубившая все. Генерал должен был поспешно прискакать, чтобы удерживать и
собирать солдат громовыми словами, жестами и даже сабельными ударами, пока
не удалось пристыдить их44; ему пришлось даже схватить первых
крикунов и зачинщиков, приказать "выбрить им головы и брови" и прогнать их
как предостережение остальным. В другой раз уже готов был вспыхнуть мятеж,
потому что порции действительно были очень малы, а стояние в мокроте с
пустым желудков портит настроение духа. Тогда снова появляется Дюмурье
"перед рядами" со своим штабом и эскортом из 100 гусар. Он ставит позади
непокорных несколько эскадронов, а с фронта - артиллерию и говорит: "Что
касается вас, я не хочу называть вас ни гражданами, ни солдатами. ни моими
детьми (ni mes enfants); вы видите перед собой артиллерию, а позади нас -
кавалерию. Вы опозорили себя преступлениями. Если вы исправитесь и будете
вести себя, как эта храбрая армия, к которой вы имеете честь принадлежать,
то найдете во мне доброго отца. Но грабителей и убийц я здесь не потерплю.
При малейшем возмущении вы будете изрублены в куски (hacher en pieces).
Отыщите негодяев, которые находятся среди вас, и прогоните их сами; я
возлагаю ответственность за них на вас"45.
Терпение, о Дюмурье! Эти ненадежные шайки крикунов и бунтовщиков, как
только обучатся и закалятся, превратятся в несокрушимую фалангу борцов и
будут по приказу свертываться и развертываться с быстротой ветра или вихря.
Это будут опаленные усатые люди, часто босые, даже полураздетые, с железными
нервами, требующие только хлеба и пороха, - настоящие сыны огня, самые
ловкие, быстрые и храбрые со времен, быть может, Аттилы. Они будут
завоевывать и покорять страны так же изумительно, как это делал Аттила,
лагерь и поле сражения которого ты видишь и теперь на том же
месте46, где он, опустошив мир после тяжелых и многодневных
сражений, был задержан римлянином Аэцием и Фортуной и принужден, как туча
пыли, снова исчезнуть на восток1
Не странно ли, что в этом шумном солдатском сброде, который мы уже
давно видим в самоубийственной междоусобице и самоубийственных столкновениях
- в Нанси или на улицах Меца, где храбрый Буйе стоял с обнаженной саблей, -
и который распадался с тех пор все больше и больше, пока не дошел до того
состояния, в каком мы видим его теперь; не странно ли, что в этом кричащем
сброде заложен первый зародыш возвращающегося порядка Франции? Вокруг этого
зародыша бедная Франция, почти распавшаяся, тоже самоубийственно, в
хаотические развалины, с радостью соберется, начнет расти и воссоздаваться
из своей неорганической пыли; это будет совершаться очень медленно, в
продолжение веков. Пройдут Наполеоны, Луи-Филиппы и другие промежуточные
фазы, пока эта страна не превратится в новую и, как можно надеяться,
бесконечно лучшую Францию!
Эти повороты и движения в районе Аргонн, точно описанные самим Дюмурье
и более интересные для нас, чем лучшие шахматные партии Гойля или Филидора,
мы, читатель, тем не менее опустим совершенно и поспешим отметить две вещи:
первую - незначительную и частную, вторую - имеющую большое общественное
значение. Наша незначительная частность - это присутствие в прусском войске,
при этой военной игре в Аргонне, некоего человека, который принадлежит к
разряду бессмертных и который с тех пор видится все более и более
бессмертным, по мере того как преходящее все более обесцвечивается. Замечено
уже в древности, что боги редко являются среди людей в таком виде, чтобы их
можно было узнать; так, например, пастухи Адмета* дают Аполлону глоток из
своей обтянутой козлиной кожей фляжки (хорошо еще, что они не отстегали его
своими кнутами), не воображая, что перед ними бог Солнца! Имя этого человека
- Иоганн Вольфганг Гете. Он министр герцога Веймарского, приехавший с
небольшим веймарским отрядом для занятия незначительного невоенного поста;
он не известен почти никому! В настоящее время он стоит, натянув поводья, на
холме около Сен-Менеульда и производит исследование над "пушечной горячкой".
Он приехал сюда вопреки всем убеждениям, чтобы посмотреть на пляску пушечных
ядер, с научным желанием узнать, что, собственно, такое пушечная горячка.
"Звук пушечной пальбы, - говорит он, - довольно любопытен; он состоит точно
из жужжанья волчков, журчанья воды и свиста птицы. Временами вы испытываете
непривычное ощущение, о котором может дать понятие только сравнение. Вам
кажется, что вы стоите в чрезвычайно жарком месте и в то же время совершенно
проникаетесь его жаром, так что вы чувствуете, что вы и эта среда, в которой
вы находитесь, составляет одно целое. Зрение не утрачивает нисколько своей
остроты и ясности, и, однако, все предметы приобретают красновато-коричневый
цвет, благодаря чему обстановка и предметы производят на вас еще более
сильное впечатление"47.
* Адмет (греч. ) - фессалийский герой, царь Фер, участник Калидонской
охоты и похода аргонавтов.
Такова пушечная горячка в восприятии мирового поэта. Человек совершенно
неизвестный! Между тем в этой безвестной голове находится умственный оттиск
(и дополнение) этого самого необычайного умирания и возрождения мира,
которое совершается теперь снаружи - в Аргонне, в пушечном грохоте, внутри -
в безвестной голове, совершенно иначе, без всякого грохота. Отметь этого
человека, читатель, как самого замечательного из всех замечательных людей в
этой Аргоннской кампании. То, что мы говорим о нем, не сон и не цветистое
выражение, а научный, исторический факт, что многие теперь, на расстоянии,
уже видят или начинают видеть.
Крупное же общественное событие, которое мы должны отметить,
заключается в следующем: 20 сентября 1792 года утро было холодное, очень
туманное; с трех часов утра Сен-Менеульд, деревни и дворы, давно уже нам
знакомые, были разбужены грохотом артиллерийских повозок, топотом копыт и
многих тысяч человеческих ног; всякого рода войска, патриотические и
прусские, заняли позиции на возвышенностях Луны и других высотах,
передвигаясь взад и вперед, как в какой-то ужасающей шахматной игре,
которой, дай бог, хорошо кончиться! Мельник в Вальми, весь в пыли, заполз в
подпол; его мельница, какой бы ни был ветер, сегодня будет отдыхать. В семь
часов утра туман рассеивается; Келлерман, второй командир после Дюмурье,
стоит во всей славе с "восемнадцатью пушками" и тесно сомкнутыми рядами,
построенными вокруг той самой безмолвной ветряной мельницы. Герцог
Брауншвейгский, также с сомкнутыми рядами и пушками, мрачно взирает на него
с возвышенности Луны; их разделяют теперь только маленький ручеек и его
маленькая лощина.
Итак, давно ожидаемое наконец наступило! Вместо голода и дизентерии
будет перестрелка, а потом! - Дюмурье с войсками и твердым фронтом смотрит с
соседней возвышенности, но может помогать делу только молча, пожеланиями. И
вот! Восемнадцать орудий ревут и лают в ответ на рев с Луны, громовые тучи
поднимаются в воздух, эхо гремит по всем долинам, до самых недр Аргоннского
леса (теперь покинутого), и человеческие члены и жизни в беспорядке летят во
все стороны. Может ли Брауншвейг произвести на них какое-нибудь впечатление?
Оглушенные блестящие сеньоры стоят, кусая ногти: эти санкюлоты не бегут, как
куры!
Около полудня пушечное ядро разрывает лошадь под Келлерманом; в воздух
взлетает подвода с порохом, взрыв которого заглушает все; замечаются
некоторое колебание и перевес на стороне Брауншвейга, который хочет
попробовать нанести решительный удар. "Camarades! - кричит Келлерман. - Vive
la Patrie! Allons vaincre pour elle" (Да здравствует Отчизна! Победим ради
нее). "Да здравствует Отчизна!" - гремит ответ, несущийся к небу, подобно
беглому огню, перекатывающемуся с одного фланга на другой; наши ряды снова
тверды, как скалы, и Брауншвейг принужден перебираться обратно через лощину
и ни с чем вернуться на свою старую позицию на Луне. Между прочим, не без
урона. И так продолжается весь сентябрьский день - с грохотом и лаем, далеко
разносимыми ревущим эхом! Канонада длится до заката солнца, а результата все
нет. Через час после заката немногие оставшиеся в округе часы бьют семь; в
этот час Брауншвейг делает новую попытку, но не более удачную! Его встречают
гранитные ряды и с кликами "Vive la Patrie!" снова принуждают отступить с
большими потерями. После этого он умолкает, удаляется "в таверну на Луне" и
принимается возводить редут, чтобы не быть самому атакованным!
Да, приунывшие сеньоры, дело плохо, как ни изворачивайтесь! Франция не
поднимается вокруг вас; крестьяне не присоединяются к вам, а, наоборот, вас
же убивают; ни угрозы виселицей, ни увещания не действуют ни них! Они
утратили былую, отличавшую их любовь к королю и к королевской мантии, боюсь,
утратили навсегда и готовы даже сражаться, чтобы избавиться от них; таково,
по-видимому, их настроение теперь. Австрия также не может похвастаться
успехом: осада Тионвиля не подвигается вперед. Тионвильцы дошли даже до
такой дерзости, что выставили на стены деревянную лошадь с привязанным к ней
пучком сена и с надписью: "Возьмете Тионвиль, когда я съем
сено"48. Вот до чего дошло человеческое безумие!
Траншеи Тионвиля могут замолчать, но что в этом толку, если заговорят
траншеи Лилля? Не улыбаются нам ни земля, ни небо; оно хмурится и плачет
скучным холодным дождем. Оскорбляют нас даже друзья наши; оскорбляют в доме
наших друзей: "Его Величество король прусский имел с собой пальто, когда
пошел дождь, и (вопреки всем правилам вежливости) надел его, хотя у наших
двух французских принцев, надежды своей страны, не было пальто!" Чем, в
самом деле, как признает сам Гете, можно было на это ответить49?
Холод, голод и оскорбления, колики, дизентерия и смерть, и мы жмемся в
редутах, утратив всякую внушительность, среди "растрепанных снопов хлеба и
потоптанного жнива", на грязной высоте Луны, около скверной таверны того же
названия!
Такова эта канонада у Вальми, во время которой мировой поэт производил
исследования над "пушечной горячкой" и когда французские санкюлоты не
побежали, как куры. Она имела огромное значение для Франции! Каждый солдат
исполнял свой долг, и эльзасец Келлерман (который был много лучше старого,
отставленного Люкнера) начал приобретать славу; и отличился здесь
Egalite-fils (Эгалите-младший), исполнительный, мужественный штаб-офицер,
это тот самый неустрашимый человек, который теперь под именем Луи-Филиппа,
без Эгалите, борется, при печальных обстоятельствах, за то, чтобы называться
в течение одного сезона королем французов.
Глава восьмая. EXEUNT*
Это 20 сентября - великий день и в другом отношении, ибо в то самое
время, как у мельницы в Вальми под Келлерманом разорвало лошадь, наши новые
национальные депутаты, которые должны превратиться в Национальный Конвент,
сходятся в зале Ста Швейцарцев с целью учреждения этого Конвента!
* Изгнание (букв, лат.: "уходят" - театральная ремарка).
На следующий день, около полудня, архивариус Камю занят "проверкой их
полномочий"; несколько сот их уже здесь. Затем торжественно является старое
Законодательное собрание и, наподобие феникса, пересыпает свой старый пепел
в новый законодательный корпус, после чего все так же торжественно
возвращаются в зал Манежа. Национальный Конвент в полном или достаточно
полном составе (749 членов) открывает заседание под председательством
Петиона и прямо приступает к делу. Прочти отчет о дебатах этого дня,
читатель: равных им немного; даже скучный "Moniteur", сообщая о них,
становится драматичнее Шекспира. Язвительный Маню-эль встает и говорит
странные вещи: что председатель должен иметь почетную стражу и жить в
Тюильри - отклонено. Встают и говорят Дантон, и Колло д'Эрбуа, и священник
Грегуар, и хромой Кутон с Горы; и все в коротких строфах, всего по нескольку
строк каждая, вносят немало предложений: что краеугольный камень нашей новой
конституции есть державная власть народа; что наша конституция должна быть
принята народом или она ничтожна; что народ должен быть отмщен и должен
иметь справедливый суд; что налоги должны взиматься по-прежнему до новых
распоряжений; что земельная и всякая другая собственность должна быть
священна навеки; наконец, что "королевская власть во Франции отныне
уничтожена". Все это утверждается при восторженном одобрении мира еще
прежде, чем пробило четыре часа50! Плоды были совсем зрелы;
достаточно было только тряхнуть дерево, чтобы они посыпались желтой массой.
И что за суматоху вызывают эти новости в местности около Вальми! Они
производят воодушевление, видимое и слышимое с наших грязных высот
Луны51. Что за ликование у французов на противоположных холмах:
фуражки поднимаются на штыки, и слышится слово "Республика", и слабо
доносится по ветру: "Vive la Republique!" На следующее утро, до рассвета,
герцог Брауншвейгский связывает, так сказать, свои ранцы, зажигает сколько
может огней и уходит без барабанного боя. Дюмурье находит страшные следы в
этом лагере: "полные крови latrines (отхожие места)"52. Рыцарский
король Пруссии, бывший здесь, как мы видели, собственной персоной, может
долго сожалеть об этом дне и относиться холоднее, чем когда-либо, к этим
когда-то блестящим, но потускневшим сеньорам и принцам - надежде своей
родины; может и пальто свое надевать без всякой церемонии, благо оно у него
есть. Они уходят, уходят все, с надлежащей поспешностью через превратившуюся
в трясину Шампань, поливаемые жестоким дождем; Дюмурье при помощи Келлермана
и Диллона покалывает их немного с тыла. Он то покалывает, то вступает в
переговоры, так как глаза Брауншвейга теперь открыты и прусское королевское
величество стало величеством кающимся.
Не повезло и Австрии: ни деревянный конь Тионвиля не съел своего сена,
ни город Лилль не сдался. Лилльские траншеи, открывшиеся 29 сентября,
извергают пули, гранаты и раскаленные ядра, словно открылись не траншеи, а
Везувий и самый ад. Все очевидцы говорят, что это было ужасно, но
безрезультатно. Лилльцы дошли до страшного воодушевления, особенно после
известий из Аргонны и с востока. Ни один лилльский санкюлот не сдался бы и
за царский выкуп. Между тем раскаленные ядра сыплются на город, и ночью их
было выпущено "шесть тысяч" или около того, не считая бомб, "наполненных
скипидарным маслом, которое брызжет огнем", преимущественно на дома
санкюлотов и бедняков; богатые кварталы щадятся. Но санкюлоты берутся за
ведра с водой, образуют пожарные команды: "Бомба попала в дом Пьера!",
"Бомба попала к Жану!" Они делятся квартирами и припасами, кричат" "Vive la
Republique!" - и не падают духом. Пуля влетает с треском в зал городской
Ратуши во время заседания Коммуны. "У нас непрерывное заседание", - говорит
кто-то хладнокровно, продолжая свое дело, и пуля, застрявшая в стене,
вероятно, и доныне53 заседает там непрерывно.
Эрцгерцогиня австрийская (сестра французской королевы) хочет посмотреть
на пальбу раскаленными ядрами, и от излишней поспешности удовлетворить ее
желание "две мортиры разрываются и убивают тридцать человек". Все тщетно:
Лилль часто горит, но пожары всегда тушатся, и Лилль не хочет сдаваться.
Даже мальчики ловко вырывают фитили из упавших бомб: один человек накрывает
катящуюся гранату своей шляпой, которая загорается; когда граната остывает,
ее увенчивают красным колпаком. Стоит упомянуть также о проворном
цирюльнике, который, когда возле него разорвалась бомба, схватил осколок ее
и, наполнив его мыльной пеной, вскричал: "Voila mon plat a barbe!" (Вот мой
тазик для бритья!) - и тут же обрил "четырнадцать человек". Браво, проворный
брадобрей, ты достоин брить привидение в красной мантии и находить клады! На
восьмой день этой безнадежной осады, в шестой день октября, Австрия, признав
ее бесплодной, уходит с сознанием неудовлетворения, и уходит поспешно, так
как сюда направляется Дюмурье; а Лилль, черный от дыма и пепла, но шумно
ликующий, распахивает свои ворота, Plat a barbe входит в моду; "нет ни
одного франта-патриота, - говорит Мерсье несколько лет спустя, - который не
брился бы из осколка лилльской бомбы".
Quid multa? (К чему многословие?) Непрошеные гости бежали; войско
герцога Брауншвейгского, треть которого погибла, обескураженно бредет,
спотыкаясь, по вязким дорогам Шампани или рассыпается "по полям из липкой,
губчатой красной глины", "подобно Фараону, идущему через Красное море
грязи", говорит Гете; "ведь и здесь валялись изломанные повозки и конница и
пехота увязали на каждом шагу"54. Утром 11 октября всемирный
поэт, выбравшись на север из Вердена, куда он вошел пять недель тому назад с
юга, в совершенно другом порядке, созерцал следующее явление, составляя в то
же время часть его:
"Около трех часов утра, не спав всю ночь, мы собирались садиться в наш
экипаж, поданный к воротам, как вдруг обнаружилось непреодолимое
препятствие: непрерывный ряд повозок с больными ехал между вырытыми уже и
сваленными по сторонам камнями мостовой, по превратившемуся в болото городу.
Пока мы стояли, рассуждая, что нам делать, наш хозяин, кавалер святого
Людовика, протискался мимо нас, не поклонившись". Он был нотаблем Калонна в
1787 году, потом эмигрантом и, ликуя, вернулся с пруссаками к себе домой, но
должен был теперь снова отправляться на все четыре стороны, "сопровождаемый
слугой, несущим маленький узелок на палке.
Здесь с блеском выказалась расторопность нашего Лизье и выручила нас и
в этом случае: он проскочил в маленький промежуток в ряду повозок и задержал
следующую упряжку, пока мы не втиснулись в эту давку с нашими шестеркой и
четверкой лошадей, после чего я мог вздохнуть свободнее в моей легкой
маленькой повозке. Мы двинулись наконец в путь, хотя и похоронным шагом.
Рассвело; мы находились теперь у выезда из города, среди невообразимого шума
и сумятицы. Всевозможные экипажи, несколько всадников, бесчисленные пешеходы
встречались и скрещивались на большой площади перед городскими воротами. Мы
повернули направо с нашей колонной, направляясь к Этену по узкой дороге,
окопанной с обеих сторон канавами. В такой чудовищной давке чувство
самосохранения заглушало и сострадание, и уважение к чему бы то ни было.
Неподалеку от нас, впереди, упала лошадь, запряженная в обозную повозку; ее
оставили лежать, перерезав постромки. Когда же три остальные не смогли
сдвинуть своего груза, у них также отрезали постромки, а тяжело нагруженный
воз бросили в канаву; задержка была самая короткая, и нам пришлось проехать
прямо по лошади, которая как раз собиралась встать: я видел ясно, как ноги
ее затрещали и задрожали под колесами.
Конные и пешие старались выбраться с узкой, трудной дороги на луга, но
они тоже были испорчены дождем, залиты выступившими из берегов канавами, и
сообщение между тропинками было всюду прервано. Четверо приличного вида,
красивых, хорошо одетых французских солдат брели одно время рядом с нашей
каретой; они были удивительно чисты и щеголеваты и так искусно ставили свои
ноги, что их обувь только до лодыжки свидетельствовала о грязном
паломничестве, которое совершали эти славные ребята.
Естественно, что при таких обстоятельствах в канавах, на лугах, в полях
и загонах видно было много мертвых лошадей; однако мы вскоре заметили, что
они были ободраны и мясистые части даже были вырезаны -печальный признак
всеобщего бедствия.
Так мы ехали, ежеминутно подвергаясь опасности при малейшей остановке с
нашей стороны быть сброшенными с дороги; при таких обстоятельствах поистине
нельзя было достаточно нахвалиться заботливостью и ловкостью нашего Лизье.
Талант его проявился и в Этене, куда мы прибыли около полудня и увидели в
красивом, хорошо обустроенном городе, на улицах и в скверах, мимо которых мы
проезжали, умопомрачительную сумятицу: толпы народа стремились в разные
стороны, сталкивались и мешали друг другу. Неожиданно наша карета
остановилась у красивого дома на базарной площади; хозяин и хозяйка
поклонились нам с почтительного расстояния. Ловкий Лизье сказал, хотя мы
этого не знали, что приехал брат прусского короля!
Теперь, глядя из окон нижнего этажа на базарную площадь, мы видели
перед собой всю эту бесконечную суету, могли почти осязать ее. Всякого рода
прохожие, солдаты в мундирах, мародеры, сильные, но унылые горожане и
крестьяне, женщины и дети, теснились и давили друг друга среди всевозможных
экипажей; повозки с амуницией, возы с кладью, кареты, одиночные, парные и
многоконные, пестрая смесь сотни упряжек, нанятых или реквизированных,
сталкивались, стараясь разъехаться, мешали друг другу и катились направо и
налево. Тут же пробирался и рогатый скот, вероятно стада, взятые под
реквизицию. Всадников было мало, но бросались в глаза изящные экипажи
эмигрантов, разноцветные, лакированные, золоченые и серебряные, видимо от
лучших мастеров"55.
"Самая большая давка начиналась немного далее, там, где толпа с
базарной площади выливалась в прямую, правда хорошую, но слишком узкую для
нее улицу. В жизни своей ч не видел ничего подобного; зрелище это, пожалуй,
можно бы сравнить с разлившейся рекой, затопившей луга и поля и принужденной
снова втиснуться в узкую протоку и течь по ее ограниченному руслу. По
длинной улице, видимой из наших окон, беспрерывно бушевал самый странный
поток, над которым явно выдавался высокий двухместный дорожный экипаж. Мы
подумали о красивых француженках, которых видели утром. Однако это были не
они, а граф Гаугвиц; я не без злорадства смотрел, как он подвигался шаг за
шагом"56.
Такой бесславной процессией закончился Брауншвейгский манифест! Даже
хуже того, "переговорами с этими злодеями", - переговорами, первое известие
о которых произвело такое потрясающее впечатление на эмигрантов, что наш
всемирный поэт "опасался за рассудок некоторых из них"57. Делать
нечего: бедные эмигранты должны ехать далее, озлобленные на всех и вся и
вызывающие озлобление других за несчастный путь, на который они однажды
вступили. Хозяева и хозяйки гостиниц свидетельствуют за tables d'hote'ами,
как несносны эти французы, как, несмотря на такое унижение, бедность и даже
возможность нищеты, между ними по-прежнему происходит борьба за первенство и
замечается прежняя развязность и недостаток скромности. На почетном месте,
во главе стола, вы увидите не сеньора, а куклу, впавшую в детство, но еще
обожаемую, за которой почтительно ухаживают и кормят. За разными столами
сидит смесь солдат, комиссаров, авантюристов, молча поглощающих свою
варварскую пищу. "На всех лицах можно прочесть о суровой судьбе; все молчат,
потому что у каждого свои страдания и каждый видит перед собой нескончаемые
бедствия". Одного спешащего путника, без ворчания съевшего, что ему подали,
хозяин отпускает, почти не взяв с него денег. "Это первый, - прошептал мне
хозяин, - из этого проклятого народа, который удостоил попробовать нашего
черного немецкого хлеба"58.
А Дюмурье в Париже, восхваляемый и чествуемый, принимаемый в блестящих
салонах; бесконечные толпы красавиц в кружевных платьях и модные фраки
волнуются вокруг него с радостным поклонением. Но вот однажды вечером, в
разгар великолепия такой сцены, к нему вдруг обращается какая-то неопрятная,
хмурая личность, пришедшая без приглашения и даже несмотря на препятствия со
стороны лакеев, - крайне неприятная личность! Но она явилась "по
специальному поручению от якобинцев", чтобы произвести строгое расследование
- лучше теперь, чем позже, - касательно некоторых фактов: "выбритых бровей у
добровольцев-патриотов, например", также "о ваших угрозах изрубить в куски"
и "почему вы недостаточно горячо преследовали Брауншвейга?" Все это личность
спрашивает резким, хриплым голосом: "Ah, c'est vous qu'on appelle Marat!"
(A, вы тот, кого зовут Маратом!) - отвечает генерал и хладнокровно
поворачивается на каблуках59*. Кружевные платья трепещут, как
осиновые листья, фраки скопляются вокруг; актер Тальма (это происходит в его
доме), актер Тальма и чуть ли не самые свечи в салоне синеют от страха, пока
этот зловещий призрак, мрачное, неземное видение, не исчезает в породившей
его ночи.
Через несколько коротких дней генерал Дюмурье снова уезжает в
Нидерланды; он намерен их атаковать, хотя стоит зима. А генерал Монтескью,
на юго-востоке, прогнал сардинского короля и даже почти без выстрела отобрал
у него Савойю**, жаждущую стать частью Республики. Генерал Кюстин, на
северо-востоке, бросился на Шпейер и его арсенал, а затем без приглашения на
курфюрстский Майнц, где есть немецкие демократы и нет и тени курфюрста, так
что в последних числах октября фрау Форстер, дочь Гейне, сама отчасти
демократка, гуляя с мужем за воротами Майнца, видит, как французские солдаты
играют там в кегли пушечными ядрами. Форстер весело подталкивает чугунную
бомбу с криком: "Vive la Republique!" Чернобородый национальный гвардеец
отвечает: "Elle vivra bien sans vous" (Она и без Вас проживет)60.
* Сообщение Марата в "Debats des Jacobins" и "Journal de la Republique"
признает факт повертывания на каблуках, но старается объяснить его иначе. -
Примеч. авт.
** В ходе революционной войны 1792 г. французские войска заняли
входившие в состав Сардинского королевства Ниццу (28 сентября) и герцогство
Савойское (21 сентября).
Книга II. ЦАРЕУБИЙСТВО
Глава первая. КОНВЕНТ
Итак, Франция вполне закончила два дела: отбросила далеко за свои
пределы непрошеных киммерийских гостей и в то же время уничтожила свое
внутреннее социальное устройство, превратив его до мельчайших волокон в
обломки и разрушение. Все совершенно изменилось: от короля до сельского
урядника, все власти, чиновники, судьи, все начальствующие лица должны были
вдруг измениться сообразно обстоятельствам или вдруг, не без насилия,
подвергнуться изменению; об этом позаботились патриотический Исполнительный
совет министров с заседающим в нем Дантоном, а затем и вся нация с
Национальным Конвентом. Нет ни одного общинного чиновника, даже в самой
захолустной деревушке, который, как говорящий: "De par le Roi" - и
проявляющий лояльность, не был бы вынужден уступить место новому,
улучшенному чиновнику, способному сказать: "De par la Republique".
Это такая перемена, что история должна просить своих читателей
представить ее себе без описаний. Мгновенное изменение всего политического
организма, так как изменилась политическая душа, - это такое изменение,
какое могут испытать не многие политические или иные организмы в мире. Это
превращение, пожалуй, похоже на то, которое испытало тело бедной нимфы
Семелы, пожелавшей, с женским любопытством, во что бы то ни стало увидеть
своего Юпитера Олимпийского настоящим Юпитером: одно мгновение - и бедная
нимфа, только что бывшая Семелой, уж более не Семела, а пламя, статуя из
раскаленного пепла. Так и Франция: взглянув на демократию, увидела ее лицом
к лицу. Киммерийские завоеватели снова соберутся, но настроенные более
скромно, с большим или меньшим счастьем; из обломков и разрушения должен
создаться новый социальный порядок, насколько он в состоянии и насколько это
окажется возможным. Что же касается Национального Конвента, который должен
все устроить, то, если он покончит со всем этим "в несколько месяцев", как
ожидает депутат Пэньи и вся Франция, мы назовем его весьма искусным
Конвентом.
В самом деле, в высшей степени странно видеть, как этот динамичный
французский народ внезапно кидается от "Vive le Roi!" к "Vive la
Republique!" и кипит, и танцует, стряхивая, так сказать, ежедневно и
втаптывая в пыль свои старые социальные одежды, образ мыслей, законы, по
которым он прежде существовал, и беззаботно несется навстречу беззаконию,
неизвестности, с сердцем, полным надежд, и с единственным кликом: "Свобода,
Равенство и Братство" - на устах. Два ли столетия или только два года прошло
с тех пор, как вся Франция гремела и ликующие клики ее: "Да здравствует
восстановитель французской свободы!" - неслись к небу во время праздника
Пик? Всего три коротких года назад еще был Версаль и был Oeil de Boeuf, a
теперь у нас охраняемая ограда Тампля, окруженная драконовскими глазами
муниципалов, где, как в преддверии могилы, заключена уничтоженная
королевская власть. В 1789 году конституционный депутат Барер "плакал" в
своей газете "Заря" при виде примиренного короля Людовика, а теперь, в 1792
году, депутат Конвента Барер совершенно без слез, быть может, обдумывает,
следует ли гильотинировать примиренного короля Людовика или нет!
Старые одежды с их украшениями спадают (говорим мы) так скоро потому,
что пришли в ветхость, и народ топчет их в своей пляске А новые? Где же они?
Где новые моды и законы? Свобода, Равенство, Братство - - не одежды, а
только пожелания одежды. Нация в настоящее время, выражаясь фигурально,
нага; она не имеет ни порядка, ни одежды, это обнаженная нация санкюлотов.
Вот в чем и каким образом выразилось торжество наших патриотов Бриссо и
Гюаде. Иезекиилевы видения Верньо о падении тронов и корон, о которых он
говорил гипотетически и пророчески весной этого года, неожиданно сбылись
осенью. Наши красноречивые патриоты из Законодательного собрания, подобно
могущественным волшебникам, одним словом уст своих развеяли по ветру
королевскую власть с ее старыми обычаями и формулами и будут теперь
управлять Францией, свободной от формул. Свободной от формул! И все же
человек не живет без формул, без привычек, способов действия и бытия: Ubi
homines sunt modi sunt - где люди, там обычаи - нет изречения вернее этого;
это справедливо от чайного стола и шкафа портного до верховных сенатов,
торжественных храмов и простирается на все области ума и фантазии, до самых
крайних пределов наделенного членораздельной речью существа. Обычаи есть
всюду, где есть люди. Это самый сокровенный закон человеческой природы,
благодаря которому человек делается ремесленником, "употребляющим орудия
животным", не рабом импульсов, случайностей и дикой природы, а до некоторой
степени их господином. Поэтому 25 миллионов людей, внезапно отрешившихся от
своих обычаев и пляшущих на них таким образом, - ужасная вещь для
управления!
Красноречивым патриотам в Законодательном собрании предстоит тем
временем решить именно эту задачу. Под именем и прозвищем "государственных
мужей" (hommes d'etat), умеренных (moderantes), бриссотинцев, роланистов и,
наконец, жирондистов они прославятся, решая ее, на весь мир. Ведь двадцать
пять миллионов, наделенных пылким галльским темпераментом, полны надежды на
невыразимое, на всеобщее братство и Золотой Век, и в то же время полны ужаса
перед объединившейся против них киммерийской Европой. Это задача, равных
которой мало. Правда, если бы человек, как хвалятся философы, мог видеть на
некоторое расстояние вперед и назад, то что, спрашивается, сделалось бы с
ним во многих, случаях? Что в этом случае сделалось бы с этими 749
человеками? Конвент, ясно видящий вперед и назад, был бы парализованным
Конвентом, но, видя ясно не далее своего носа, он - Конвент
непарализованный.
Для самого же Конвента не подлежат сомнению ни дело, ни способ его
совершения: нужно создать конституцию, а до тех пор защищать Республику.
Поэтому довольно быстро составляется Конституционный комитет. Сиейес, бывший
член Конституанты, составитель конституций по призванию; Кондорсе, способный
на лучшее; депутат Пейн, чужеземный благодетель рода человеческого, с
"красным, прыщеватым лицом и черными, блестящими глазами"; Эро де Сешель,
бывший член парламента, один из красивейших мужчин Франции, - эти лица с
низшими собратьями по ремеслу заботливо приступают к делу, намереваясь еще
раз "составить конституцию", будем надеяться, более действенную, чем в
прошлый раз. Ибо кто же сомневается, что конституция может быть составлена?
Иначе это означало бы, что евангелие от Жан Жака явилось в мир напрасно.
Правда, наша последняя конституция рухнула жалким образом в течение первого
же года. Но что же из того? Это значит только, что нужно очистить ее от
мусора и сложить камни заново, лучше. "Надо, во-первых, расширить основание"
до всеобщей подачи голосов, если понадобится; во-вторых, исключить гнилой
материал - королевскую власть и тому подобное; а вообще стройте, невыразимый
Сиейес и компания, стройте неутомимо! Пусть частые опасные обвалы подмостков
и сложенного камня раздражают, но не обескураживают вас. Хотя бы и с
переломанными членами, но с пылающими сердцами начинайте сейчас же снова,
отметая в сторону обломки; стройте, говорим мы, во имя Неба, пока работа не
будет стоять прочно или пока человечество не бросит ее и не вознаградит
строителей конституции смехом и слезами. Значит, было предопределено, что
когда-нибудь в течение вечности должен быть испробован и этот "Общественный
договор". Поэтому конституционный комитет должен потрудиться с надеждой и
верой, и пусть не препятствует ему какой-нибудь читатель этих страниц!.
Итак, составить конституцию и весело вернуться домой через несколько,
месяцев - так пророчествует сам о себе Национальный Конвент, по такой
программе пойдут его действия и события. Но как далеко в подобных случаях от
самой лучшей научной программы до ее действительного выполнения! Разве
всякое собрание людей не есть, как мы часто говорим, собрание неисчислимых
влияний; каждая единица его есть микрокосм влияний, как же может наука
что-либо вычислить или предсказать? Наука, которая со всеми своими
дифференциальными, интегральными и вариационными исчислениями не может
решить задачу о трех взаимно тяготеющих телах, должна молчать здесь и
сказать только следующее: в этом Национальном Конвенте имеется 749 весьма
своеобразных душ, обладающих свойством притяжения и многими другими,
которые, вероятно, совершат непостижимым образом предназначенное им Небом.
Кое-что может быть рассчитано или предположено в применении к
национальным собраниям, парламентам, конгрессам, заседающим долгое время,
имеющим серьезные намерения, а главное, не "устрашающе серьезным", но даже и
их действия составляют своего рода тайну, благодаря чему газетные репортеры
имеют средства к жизни; даже и они время от времени, как безумные, сходят с
колеи. Тем более это относится к бедному Национальному Конвенту, наделенному
французской горячностью и побуждаемому действовать быстро, не имея ни опыта,
ни колеи, ни следа или вехи, и вдобавок каждый член которого так ужасно
серьезен! Такого парламента не было буквально никогда и нигде в мире. Члены
его неопытны, неорганизованны, а между тем они сердце и направляющий центр
Франции, впавшей в безумнейшее расстройство. Из всех городов и деревень, с
самых дальних концов Франции с ее 25 миллионами горячих душ надежды мощными
потоками устремляются в это сердце, Salle de Manege, и изливаются обратно:
это огненное венозно-артериальное кровообращение и есть функция этого
сердца. Никогда, повторяем, 749 человеческих существ не заседали на этой
земле при более необычных обстоятельствах. Большинство из них - обыкновенные
люди или ушедшие недалеко от обыкновенных, однако благодаря занимаемому ими
положению они весьма замечательны. Как будут говорить и действовать эти
люди, предоставленные самим себе в диком вихре урагана человеческих
страстей, среди окружающих их со свистом и гулом смерти, победы, ужаса,
храбрости, доблестей и низостей?
Читатели знают уже, что этот французский Национальный Конвент
(совершенно вопреки своей собственной программе) превратился в предмет
удивления и отвращения человечества вроде апокалипсического конвента,
мрачного сна, ставшего реальностью!
История редко говорит о нем без междометий, повествуя, как он покрыл
Францию горем, ввел в заблуждение и в безумие и как из лона его вышла смерть
на бледном коне. Легко ненавидеть этот бедный Национальный Конвент, однако
оказалось возможным также и восхвалять и любить его. Это, как мы сказали,
парламент, находящийся в крайне необычных условиях. Пусть для нас, на этих
страницах, он останется дымящейся огненной тайной, где небеса сомкнулись с
преисподней в таком чередовании яркого света с черным мраком, что бедные
ослепленные люди уже не знают, где низ и где верх, и, неистовствуя,
бросаются очертя голову то туда, то сюда, как обыкновенно поступают в таких
случаях смертные. Конвент, которому суждено самоубийственно поглотить самого
себя и превратиться в мертвый пепел - вместе с его миром! Постараемся не
проникать в его темные, запутанные глубины, а постоим и посмотрим, не
отвращая глаз, как он тонет и какие достойные внимания события и
происшествия будут последовательно появляться на поверхности.
Одно общее поверхностное обстоятельство мы отмечаем с похвалой - это
силу вежливости. Цивилизованность до такой степени пронизала жизнь людей,
что никакой Друэ, никакой Лежандр в самой безумной боевой схватке не может
отрешиться от него совсем. Дебаты сенатов, ужасных в своей серьезности,
редко передаются открыто миру, иначе, быть может, они очень удивили бы его.
Разве сам великий монарх не прогнал однажды своего Лувуа, размахивая парой
щипцов? Но, читая целые тома этих дебатов Конвента, все пенящиеся ужасной
серьезностью, достигающей иногда серьезности жизни и смерти, скорее
поражаешься степени сдержанности, проявляемой его депутатами в речах, и
тому, что при всем этом диком кипении им управляет нечто вроде правил
вежливости; формы общежития никогда не исчезают совершенно. Люди эти, хотя и
грозят сжатыми кулаками, все же не хватают друг друга за ворот, не
вытаскивают кинжалов или делают это разве только в качестве ораторского
приема, да и то не часто; грубые ругательства почти неизвестны, и, хотя
протоколы довольно откровенны, мы находим в них только два проклятия,
произнесенные Маратом.
В остальном нет сомнений, что прения ведутся "горячо". Горячности
много; декреты, принятые сегодня с одобрением, завтра с шумом отменяются;
настроение раздраженное, в высшей степени изменчивое, всегда опрометчивое!
"Голос оратора перекрывается шумом"; сотня "почтенных парламентариев с
угрозами устремляется на левую сторону зала"; председатель, "разбив три
колокольчика подряд", надевает шляпу в знак того, что Отечество почти
погибло. Пламенно-горячее древне-галльское собрание! Увы! смолкнут один за
другим эти злобные крики борьбы и жизни, которая сама есть борьба; сейчас
они так громки, а, немного погодя, будут так тихи! Бренн и древние галльские
вожди, несомненно, вели такие же горячие дебаты по пути в Рим, в Галацию и в
другие страны, куда они обыкновенно ходили, влекомые жаждой завоеваний, хотя
об этих дебатах не сообщает никакой "Moniteur". Эти Бренны ссорились на
кельтском наречии и не были санкюлотами, скорее даже панталоны (braccae -
может быть, из войлока или невыделанной кожи) были единственной одеждой,
которую они носили; как утверждает Ливий, они были обнажены до пояса. Но вот
теперь они оделись в камзолы и говорят в нос наподобие исковерканного
латинского языка, а мы видим, что они делают то же самое и что это та же
самая порода людей! Но в конце концов раз...
