Евгений Федоров. Наследники
страница №18
...лись, под дырявым скатом их поблескивал медный крест. Тутпослышался тихий голос прапорщика:
- Слушай, кто ты? Коли старшой, то знай: рассудили мы выйти в поле,
сдать фортеции под уговор: не рушить нашу воинскую честь, отпустить с
барабаном!
- Слово даю! - посулил атаман и поманил своих.
Прапорщик распахнул ворота и вывел десяток старых солдат. Развернулось
знамя, ударил барабан.
- К сдаче готовы! - закричал прапорщик казакам.
Крепость заняли, годные пушки забрали, порох положили на телеги, а тын
и домишки предали огню. К небу взвился дымок, затрещало сухое обветшалое
дерево.
На дороге поставили барабан, и на него уселся Пугачев. К нему подвели
прапорщика. Старик в изношенном мундирчике, в помятой треуголке
отсалютовал сабелькой и вытянулся в струнку.
- Желаешь нам, государю, служить? - спросил Пугачев.
- Рад стараться, ваше величество! - четко, раздельно отозвался
прапорщик.
- Коли так, верстаю казаком! - сказал Пугачев и махнул рукой: - Эй,
обрядить по-нашенски!
Прапорщика подвели к колоде.
- Ну, клади голову на плаху! Клади сейчас же, некогда вожжаться с
тобой! - закричал бородатый кержак и ухватился за топор.
Прапорщик задрожал.
- Батюшка, да за что же? - взмолился старик. - Фортеции ведь я по
доброй воле сдал...
- Молчи! - прикрикнул мужик и схватил его за косичку.
Старик придвинулся к колоде и рухнул перед ней на колени.
- Ну, будь здрав! - усмехнулся кержак и, уложив косичку на колодину,
жихнул по ней топором. - Вот и ты отныне казак, Тит Иванович!..
- Ух! - шумно выдохнул старик. - А я-то думал...
Догорели заплоты, ветер развеял дымок. Была и не стало степной
крепостцы. Взвились знамена, поднялась пыль. Быстрым маршем войско
тронулось на Петропавловскую.
Запылали пожары, задымилась гарь; горели крепости Петропавловская и
Степная, пылали редуты Подгорный и Синарский. На ранней заре перед шумным
воинством блеснули воды Увельки. В глубокой пади, у слияния двух рек,
заблестели крестами церковки; тонкими белоснежными минаретами встали
далекие мечети, - открывался богатый городок и крепость Троицкая...
19 мая Пугачев овладел Троицком. Победители жестоко расправились с
непокорными: коменданта Фейервара и четырех гарнизонных офицеров повесили.
Не пожелавших принять присягу солдат и жителей перебили и перекололи.
Дотемна длилось побоище.
К этому часу Пугачев в сопровождении Грязнова объехал окрестные холмы и
выбрал место для стана. Высланные дозоры сообщили: стремится его нагнать
генерал Деколонг и дать бой.
Все шло ладно: по курганам расставили пушки, к дорогам стянули пеших,
конницу упрятали по лощинкам.
На высоком каменистом яру Уя отыскалась пещерка; тут накидали кошмы,
пестрый ковер и подушки. Пугачев улегся отдыхать над рекой. Вновь
открылась рана, жар растекался по крови, ломило кости. Емельян Иванович
распахнул ворот рубахи, подставил горячее лицо ветру.
Атаман Грязное сидел на камне, перед ним расстилалась глубокая падь.
Город, белый каменный собор и минареты уходили во мрак. Только воды Уя
отсвечивали последним гаснущим бликом заката. На окрестных холмах рогатыми
чудищами стояли ветряные мельницы, а вокруг дымились костры огромного
стана. В больших черных котлах кочевники варили конину, казаки - жирный
кулеш. Ревели под ножом бараны, ржали кони, голоса сливались в неясный
гул... Синие облака на закате подернулись пеплом. Опускалась темная
степная ночь...
Между тем генерал Деколонг в самом деле торопился к Троицку. Минуя
разоренные крепости, оставив в стороне сожженные мосты, он повернул на
Уйскую и через Синарский редут напрямик двинулся на Пугачева. Не жалея ни
коней, ни людей, генерал 21 мая ранним утром настиг Пугачева и ударил по
его воинству.
На холмах заговорили пушки. Белобородов, отменный отставной
артиллерист, сам был за наводчика. Ядра, посланные им, врывались в густые
колонны, производя страшное опустошение. Но солдаты смыкались вновь и шли
напролом.
Сидя на крутом яру, Пугачев зорко следил за движениями толп. Его злили
конные башкиры. Они, как волчья стая, с пронзительными криками неслись на
солдат, но, отброшенные стойкими ветеранами, разбегались и рассеивались по
степи. Необученные, необстрелянные толпы крестьян и ордынцев бились кучно,
неумело.
Пугачев вскочил, глаза его пылали гневом.
- Лапотники! На шалости горазды, а в драке вялы! - злобясь, кричал он.
Взглянув на Грязнова, он повелел: - Коня!
Тут же подвели белогривого любимца, но Пугачев не смог сам забраться в
седло. Прикусив губы от боли, он прижал искалеченную руку к груди и,
опираясь на казака, сел в седло.
- Ваше величество, куда вы? - встревоженно спросил Грязнов. - Глядите,
бегут!
И впрямь, в подъем по пыльной дороге на ошалелых конях мчались ордынцы.
- Куда вас черт несет? - кинулся им наперерез Пугачев и взмахнул
саблей.
Разбитые ордынцы лавой пронеслись мимо. Из оврагов, из ковыля
поднимались пешие толпы и торопились прочь...
Пугачев пришпорил коня и понесся навстречу. Ивашка едва настиг
белогривого, схватил удила.
- Поздно, государь! - закричал он. - Слышь-ко, тишина какая?..
У пушек шла свалка. А бегущие толпы, как взбаламученный поток, заливали
дороги. Пугачев поник головой. Он свернул в сторону и поехал к реке.
На ковыле еще блестела роса, степь дымилась прохладой, но все было
кончено.
Грязнов снова настиг Пугачева, схватил за удила коня и увлек прочь.
Впереди шумели березовые рощи, вздымала песчаную главу Золотая сопка, за
ней крылся овражек.
- За мной, государь! - крикнул Ивашка и поманил Пугачева. - Места тут
мне знакомые. Айдате от беды!..
Почуяв дорогу, кони встрепенулись и широким махом понеслись по степи...
По дорогам валялись посеченные тела, черные конские туши, поломанные
телеги с добром. Полдневный зной раскалил землю, из-под белого облака на
ратное поле с клекотом спускались орлы.
Нигде генерал не мог отыскать Пугачева, так и не настигли его лихие
драгуны. Прыткий белогривый скакун унес Емельяна Ивановича от беды, а
степные балки укрыли его, ветры замели след.
Старый генерал призадумался; знал он: порубаны части, но спаслась
пугачевская голова, не сегодня-завтра как из-под земли вырастут новые
пугачевские сотни...
Предчувствие не обмануло Деколонга: рассеянные под Троицком, пугачевцы
опять собрались и по челябинской дороге двинулись на Нижнеусольскую. Не
задерживаясь, Пугачев проскакал через Кичигинскую крепостцу, в которой к
нему присоединилась полусотня казаков...
От стана к стану, от перепутья к перепутью росло воинство. Снова
воспрянул духом Емельян Иванович. Рядом скакал Грязнов, подбадривая его:
- На заводы, государь, путь держи! Там верная опора будет!
Засинели горы, зашумели леса, пошли большие дороги на заводы, на
Каму-реку, на Казань. Пугачев скинул шапку с малиновым верхом, поклонился
далеким горам и сказал весело:
- Здравствуй, Урал-батюшка!..
Плыли над Камнем хмурые тучи, над кедровником летали стаи птиц, дороги
врезались в чащобы; в горах гремела кайла рудокопа, будила тайгу; копоть
стояла над заводами. Выходили навстречу Пугачеву жигари, литейщики,
рудокопы, кузнецы - горемычной доли люди.
- Здравствуй, Урал-векун! - светлой улыбкой встретил Ивашка знакомые,
родные края и, наклонясь к Пугачеву, уверенно сказал:
- Отсель, государь, недалече и до Москвы...
4
По горам, по кочевьям Башкирии рыскал отряд подполковника Михельсона,
приводил возмутившихся башкир в покорность. Отменный вояка, черствый,
сухой, всегда чистый и опрятный, он неутомимо гонялся по лесам за
прославленными конниками Салавата. Но башкиры дрались с великим
бешенством, предпочитая смерть уходу из родных гор. Вся Башкирия озарилась
пламенем, каждый камень тут взывал о мести. Ужасаясь упорству башкир,
подполковник Михельсон жаловался начальству:
"Живых злодеев я едва мог получить два человека, из забежавших в озеро.
Каждый из сих варваров кричал, что лучше хочет умереть, нежели сдаться. Я
не могу понять причины жестокосердия сих народов. Злодей Пугачев оных хотя
и уверил, что будут все переведены [истреблены], однако, чтоб им доказать
противное, я не токмо каждого, который мне попадался, оставлял без всякого
наказания, но давал им несколько денег и отпущал оных с манифестами и
увещеваниями в их жилища".
Не знал подполковник, что врученные им листы башкиры рвали, а деньги
кидали в болото. Уходя, пленники от стыда плакали. Каждая из последних жен
соседа будет тыкать пальцем и кричать детям:
- Глядите, вот идет продажный! Плюйте в его след!..
Пройдя горами со своим отрядом, Михельсон добрался до Кундравинской
слободы и, прошагав двадцать верст глухой дорогой, стал выходить из леса.
Михельсон не верил своим глазам. На широкой поляне подле деревни Лягушиной
дымились сотни костров, пестрел большой воинский стан.
"Кто же это? - изумился подполковник. - Не может быть Пугачев! Пропал
след Емельки! Стало быть, тут Деколонг!" - Он подозвал вестового и наказал
выслать разъезды - узнать, что за табор впереди.
Осторожный и предусмотрительный Михельсон, не теряя ни минуты, выбрав
удобное место, построил войско к бою...
Но и Пугачев не дремал. Станичники бросились на вражьи разъезды и
порубили их. Грязнов с конниками понесся на отряд, огибая его левое крыло.
Еле успел Михельсон перестроить свои колонны и принял весь удар на себя.
Несмотря на частый огонь, пугачевцы сблизились с войском и ударили в
копья...
Михельсон во главе изюмских гусар кинулся в атаку. Разъяренные кони
врывались в толпу, мяли, топтали убегавших людей. С бешеного хода
безжалостно, с плеча, рубили им головы озлобленные гусары.
Белогривый конь едва вынес своего хозяина из кровавой резни. Густая
пыль и дымы растоптанных костров стлались над ратным полем и заволакивали
побоище...
Тем временем Пугачев быстро уходил от погони. За ним на свежих конях
убегали Чумаков и Белобородов. Серой пеленой тянулась пыль по волнистой
дороге, часто стучали копыта коней. Навстречу беглецам летели стаи
крикливых ворон; стороной, голодно озираясь, мелькнул одичалый пес. На миг
Пугачев оглянулся; тревожно сжалось его сердце. Позади, на пыльном
перепутье, четверо гусар рубились с Грязновым. Его серый конь вздымался
вихрем, кружил в толпе. Раза два ослепительно сверкнули на солнце
клинки...
- Эх! - сжал рукоять плети Пугачев и огорченно огрел белогривого.
Конь встряхнул гривой и, храпя, понесся стрелой. Справа тянулись крутые
горы, слева распростерлась холмистая степь. Вот и лесные чащобы. Скоро,
скоро они укроют беглецов.
На перелесье Пугачев не утерпел, еще раз оглянулся.
Позади скакали гусары. На перепутье, где только что рубились они, было
пусто. Только одинокий серый конь уныло кружил без всадника.
"Эх, срубили головушку Ивашке!.. Добрый казак был!" - с болью подумал
Пугачев.
Он еще раз огрел плетью коня и нырнул в молчаливую гущу леса. За его
плечами, не отставая, храпели атаманские кони.
"Ну, теперь еще поживем!" - повеселел Пугачев и свернул коня на крутую
тропку.
Неумолчным морским прибоем шумел хмурый горный лес. Густой ельник
хлестал всадников по лицу. Без конца-краю потянулись леса, горы...
Разом оборвалась и без того еле уловимая тропка. Ехали целиной, едва
продираясь меж деревьев и выворотней. Словно в каменном безмолвном храме,
стояла торжественная тишина. Кони ступали осторожно. Из-под самых копыт
вдруг срывался тетерев и, хлопая крыльями, скрывался в чащобу. Круче и
круче вздымались горы. Вдруг распахнулась широкая елань, а над ней отвесно
уходили в небо шиханы. Рядом начиналась каменистая россыпь. Пугачев
взглянул вверх.
- Вот и ночлег нам! Орлино Гнездышко! - устало сказал он и сошел с
коня.
На вечернем солнце величаво пылали кремнистые вершины недоступного
Таганая...
Томительные часы провел Пугачев в Таганайских сопках. Подобно
пустыннику, он целый день сидел в подоблачном Орлином Гнезде. Перед ним,
как застывшее бурное море, развертывались скалистые гребни Каменного
Пояса. Уходили они на юг в лиловую даль. На востоке распахнулась
беспредельная степь с тысячами озер, сиявших на солнцу. Внизу под Таганаем
темнели угрюмые ущелья, курились туманы в теснинах. Леса пересекались
светлыми реками; вот быстрый Келиим и рядом Тесьма несут пенистые воды.
Над недоступными кручами парят орлы да проносятся легкие пухлые облака.
Атаманы разъехались за вестями. Верный Чумаков ушел в Златоуст. "Как он
там? Приветят ли заводские люди?.."
Тихо в горах, внизу в лесных зарослях посвистит вспорхнувший рябчик,
постучит в дупло дятел, да огоньком мелькнет с ветки на ветку рыженькая
белка. Вон полукруглая ложбина между гребнями гор - Перекликной лог, черен
как пасть чудовища. Если крикнуть, то в горах раздастся великий и страшный
гром и многажды раз прогрохочет эхо. И кажется, то не горное эхо, а ревет
чудище, обитающее в подобных каменных высях.
Солнце клонилось долу, в низинах побежали синие тени. Близился вечер.
Прошумел ветер, принес голоса. Из лесу на елань выехали всадники, а за
ними толпа пеших.
"Пришли!" - обрадовался Пугачев и крикнул с камня:
- Здорово, детушки!
Десяток выборных-златоустовцев Чумаков допустил в Орлиное Гнездо. Он
подводил каждого по очереди к "государевой руке".
Пугачев скупился на слова, держался замкнуто.
Над горами забрезжили первые звезды. Оживали лесные чащобы: заухал
филин, завыли волки, под тяжелым шагом зверя затрещал валежник. Над
скалами взвился дымок. Пугачев повеселел, приятный запах варева ободрил
его...
На заре пришли радостные вести: дал о себе знать атаман Белобородов. За
рекой Ай он собрал снова две тысячи ратников и повел их на Сатку. Там и
надеялся он встретить государя.
Пылал костер, кипели котлы, ходила круговая чара. Пугачев хмелел от
сытости, от зелена вина.
- Лихие у меня полковники! - похвалился он. - Не царицыным чета!
Пройдут там, где и волк не проскочит. Из камня войска понаделают, да и
бьют сверху, что орлы мелкую пташку!
- У кого ж и быть орлам-полковникам, как не у тебя, государь! - весело
отозвались златоустовцы.
Прошла ночь. Занимался жаркий день, но в горных теснинах сочилась
прохлада. Пугачев с небольшой толпой спустился с Таганайских сопок. Внизу
зеленели елани, сияли реки, расступились леса, показались дороги. Из
башкирских улусов выходили толпы и приставали к Пугачеву:
- К Аю!.. К Аю-реке!..
Все сбылось так, как донесли выборные. На берегу реки поджидал
Белобородов. Были у него пушки и порох, пешие и конные воины...
Пугачев выслал разъезд на Сатку и повел войско окольными дорогами.
Кружил, хитрил. Перейдя Чулкову гору, он пошел вверх по реке Уструть,
малому притоку Ая. К полудню он круто повернул на восток широким логом к
хребту Сулея. Перевалив этот высокий лесистый гребень, Пугачев остановился
на Валесовой горе, на берегу Большой Сатки. Отсюда рукой подать до завода.
До вечера простояли тут среди тихих лесов. С заречья вернулись дозоры и
донесли: пуст завод! Михельсон покинул Сатку и пустился в погоню за
башкирами Салавата.
- Ну, детушки, в дорожку! - весело крикнул Пугачев атаманам, сел на
коня и пустился к речному броду.
Жарко грело солнце. На елани над цветеньем летали мохнатые бабочки,
жужжали пчелы. Пахло смолами, лесным настоем. Дорога сразу выбежала из
чащи и покатилась к синей реке. А на ней Саткинский завод.
Опять повернулось счастье к Емельяну Ивановичу: позади его шумело
конное воинство, под тысячами копыт дрожала каменистая земля. Впереди
булатным клинком блестела речная излучина, плыл веселый звон. У заводской
околицы работные поджидали с хлебом-солью.
- Здравствуй, детушки! Здорово, хлопотуны! - крикнул заводчине Пугачев.
- Жалуй, царь-батюшка! - приветствовали в ответ сотни крепких голосов.
В новом парчовом кафтане, туго перетянутый поясом, лихо подбоченившись,
Пугачев выступал на своем белогривом коне. Все теснились к нему, с
нескрываемым любопытством разглядывали веселое смуглое лицо. Благообразный
седой старик поднес ему на деревянном блюде хлеб-соль. Пугачев скинул
шапку, бережно принял дар и, наклонясь, с благоговением поцеловал пахучий
каравай. Добрая улыбка озарила его лицо:
- Спасибо, дедушка!
Старик стоял без шапки, ветер перебирал седину. Дед изумленно
разглядывал Пугачева.
- Впервое, батюшка, государя зрю! - умиленно молвил он, слезы сверкнули
на его глазах.
Возле церкви сколотили виселицы. Из поповского дома вынесли кресло,
поставили на ковре. Пугачев сошел с коня и уселся в кресло. Вокруг стояли
ближние: Белобородов, Чумаков, атаманы.
Начался суд.
Работные влекли на площадь приказчиков, заводских лиходеев: катов,
стражников, нарядчиков...
- А это что за люди? - Пугачев ткнул пальцем в сторону заводских
служащих.
Они покорно опустились на колени. Пугачев наклонился вперед, ветерок
шевельнул его темную курчавую бороду. Он весело крикнул:
- Бог с вами, детушки, прощаю вас! Служите мне, государю вашему, честно
и радиво!
Кругом рыскали башкирские ватажники Салавата Юлаева. Где-то рядом
тревожил он войска карателя Михельсона. Никто не знал истинных замыслов
Пугачева. Оставив в Сатках Белобородова, он на другой день с конниками
помчал по дороге на Златоуст. Дойдя до берега Ая и горы Дележной, подле
деревеньки Медведевой он раскинул стан. На изумрудном лужке, над
прозрачными речными водами поставили государев шатер. Кудрявая береза
склонилась над ним...
В это же время подполковник Михельсон по дороге в Сатку подошел к
быстрому Аю. На реке догорали паромы, по воде стлался дымок. Напротив, на
яру, шумели башкиры.
Салават Юлаев на горячем коне носился над рекой, разглядывал солдат. По
мановению его руки из-за камней сыпались сотни оперенных стрел.
Подполковник подозвал солдата.
- На мушку его! - сказал он, указывая солдату на батыря.
Над шиханами догорал закат. На высоком камне, темнея на золотом фоне
вечерней зари, маячил всадник. Стрелок метил верно, надежно, но пуля
миновала храбреца.
- Наговорный! - сплюнул солдат. - С ними, чертями, разве управишься?
Вороной конь повернулся на камне и тихо ушел прочь. Сизые сумерки
укрыли его. Было и пропало видение...
На рассвете Михельсон сел на конька и поехал вдоль реки, отыскал брод.
В этом месте солдаты срыли берег, выставили пушки. И только солнце
выглянуло из-за окоема, подполковник на коне бросился в реку: за ним
устремились солдаты.
Под стрелами, осыпаемые камнями, пехотинцы перешли Ай и стали
окапываться. За ними вплавь добралась конница, свернула в лес и сгинула.
Высоки горы, несокрушим камень, храбры башкиры. Но лезли солдаты на
горы, одолевали камень, бросались врукопашную. Схватившись в смертной
схватке, враги кидались в реку. И под водой душили друг друга, по реке
рябь шла, пузырилась глубь, бились, резались насмерть.
Позади башкир застучали частые копыта коней.
Понял Салават Юлаев: идет беда; крикнул он, схватил удила, поднялся
черный конь, взметнул гривой и с маху кинулся со страшной кручи в темный
речной омут. За ним с визгом бросились башкиры...
И когда подполковник Михельсон выбрался на камень, увидел только:
выбираются на берег прыткие башкирские кони, отряхиваются и уходят в
лес...
Потерялся след Салавата Юлаева. Укрыли его леса, горы. Над рекой, над
шиханами кружили орлы, поджидали, когда с ратного поля уйдет человек...
И тут на перепутье нежданно-негаданно встретились Пугачев и Салават
Юлаев.
Мчались башкиры на прытких конях по хмурому лесу. На широкую елань из
темного кедровника вдруг выехал на белом скакуне широкоплечий, могучий
удалец. Глянул Салават на смуглое лицо, на черную бороду и узнал Пугачева.
Мигом он соскочил с коня и, склонив голову, пошел навстречу, прижимая руку
к сердцу:
- Бачка-осударь! Бачка!
Пугачев слез с коня, обнял молодого низкорослого джигита.
- Будь здрав, брат Салаватушка! - радостно сказал он. - Ко времени
встретились.
Они сели на коней, поехали рядком. Позади потянулось войско.
- Спасибо, якши-ма, батырь! - снова промолвил Пугачев и испытующе
поглядел на Салавата. - Не ждал я башкирцев так скоро под свою высокую
руку. Сколь привел?
Глаза Салавата заблестели. Он смущенно смотрел на Пугачева. Пьянела
молодая голова от ласки. Русский царь батырем назвал. Шел батырю
девятнадцатый год, тело его было гибко, кости крепки и звонок голос. Как
зарница, зажглась его юность. Спел бы он царю песню, да нельзя! Не к лицу.
Стрельнул бы из лука - не выходит! Хвастуном обзовет.
- Что ж молчишь? - опять спросил Пугачев.
- Вся Башкир будет! - уверенно отозвался тот. - А сейчас, видишь,
встретились с Михельсон, неудача была...
- Как? Куда ушел сей супостат? - удивился Пугачев. - Ой, ко времени
подоспел ты! Вот коли переведаемся с ним...
- На Кига пошел! - сказал Салават и, взглянув в темные глаза Пугачева,
улыбнулся. - Куда ты, туда моя!..
Гудел лес, бежали добрые кони. Замолчали станичники, притихли башкиры:
"Пусть думу думает государь-батюшка, куда повести..."
Под Кигами изнуренный горными походами отряд Михельсона внезапно
окружили пугачевские конники.
На ранней зорьке, когда над понизью клубился седой туман, из векового
бора на опушку выплеснулось неожиданное воинство. Казалось, то не туман
колеблется над лугами, а набегают и плещутся беззвучные волны. Из них,
будто из таинственной озерной глуби, рождались человечьи головы, и плечи
плывущих людей, и туловища диковинных коней с сидящими на них всадниками.
Страх сковал старого барабанщика. Еле сбросив оцепенение, он забил
тревогу.
Тысяча башкирских удальцов, приведенных Салаватом, с воем и визгом
налетела на воинский стан. Никак не ждал подполковник лихой напасти.
Однако его бывалые солдаты не дрогнули: полуодетые, похватав ружья, они не
стали ждать противника, а кинулись навстречу. Шли крепким сомкнутым
строем, под ногами гудела земля. Сотни стрел осыпали их, кони с храпом
мчали, грозя раздавить копытами.
В сыром тумане схватились враги. Ржали израненные, остервенелые кони,
звенели клинки. Молча, зло отбивались оборванные, исхудавшие в походах
солдаты. С яростью они били прикладами, с исступленным ревом крушили все
на пути. Устрашившись их железной стойкости, башкиры смешались, бросились
врассыпную. Михельсон, покинув часть отряда, с конниками пустился в
погоню. И когда за холмами улеглась пыль от скачущей конницы, угасли
крики, тогда на воинский стан, укрепленный возами, оберегаемый пушками, из
лесу лавиной ринулись пешие ватаги Пугачева.
И на этот раз не сдало солдатское мужество, храбро бились седые
ветераны, не допуская пугачевцев до пушек.
Пугачев на коне следил за схваткой. Глаза его были сумрачны.
"Эх, медведищи вы мои, медведищи!.." - с горькой усмешкой думал он,
разглядывая свое неповоротливое, плохо обученное войско.
Хлестнув по коню, он вырвался вперед:
- Вперед, детушки, вперед!..
Но воинство разбегалось по лесу.
Понурив голову, Пугачев шажком поехал к саткинской дороге. На распутье
его настиг Чумаков. Он укоризненно глядел в глаза Емельяну Ивановичу.
Пугачев встрепенулся.
- Ништо, атаман! - спокойно сказал он. - Не он и не мы; значит, скоро
одолеем!
На перепутье в пыли валялись тела зарубленных башкирами солдат. Один из
них, громадный, загорелый, раскинув руки, лежал на спине, устремив
неподвижный взор в небо.
- Эх, и добр вояка! - вздохнул Пугачев. - Мне бы тыщу таких, ох, запел
бы я тогда песенку!..
Он величаво поднял голову и жестко сказал Чумакову:
- Собери по лесу беглецов да веди в Сатку.
Свистнул, стегнул коня и поскакал по дороге...
Вечером Михельсон поднял остатки своего вконец изнуренного, оборванного
и голодного воинства, по лесной дороге бесшумно отступил на Уфу...
На рассвете в избе зашумели атаманы, Пугачев поднялся из-за стола и
решительно повелел:
- На Златоуст, детушки! На коней!..
По дороге, колыхаясь и пыля, двинулись вереницы пугачевского воинства.
Красная пора пришла в Урал-горы. Реки вошли в свои берега, в чащобах и
перелесках распевали птицы, на еланях пышно зацвели травы.
На вечерней заре в речной пади реки Ай засияла золотая маковка церкви
Иоанна Златоуста, вдали блеснул раздольный пруд.
Навстречу Пугачеву босоногий белоголовый мальчонка-поводырь вел старца,
белого как лунь. Одетый в чистые порты и рубаху, дедка неторопливо
передвигал ноги. В руках он держал деревянную чашку, а в ней побрякивали
медные грошики. Старец протяжно пел:
Голубая степь, реки чистые,
Леса темные, горы крепкие...
- Стой, дедушка, куда бредешь? - остановил перед ним коня Пугачев.
Старец стих, поднял свои незрячие глаза.
- Со святой Руси бреду, правду ищу! - тихо молвил он. - Подайте,
нищелюбцы, бедному, немощному...
- Дедушка, а где добыть правду? - снова и настойчиво спросил Пугачев.
Старик прислушался к стуку копыт, конскому ржанью, насторожился.
- И сам не знаю, не ведаю! Много годов бреду, немало дорог прошел, а
правды не зрел! - отозвался он. Голос его прозвучал тихо. Он горестно
склонил голову, прислушался к бряцанию удил, звякнул медяками, запросил: -
Подай, христолюбец! Видать, воин...
Пугачев достал ладанку, высыпал золотые в чашку. Заслышав чистый звон,
старец удивленно поднял бельмы.
- О, щедрая рука! - просиял он. - Знать, то сам царь-батюшка! -
промолвил он радостно и опустился на колени в дорожную пыль.
- Угадал, дедка! - повеселел Пугачев и спросил: - Будет удача?
- Пошли тебе, господи, удачу и добрую долю! Заждались мы твоего
прихода, государь-батюшка! Только не иди на Косотур. Ой, не ходи туда!..
Сказывали, идут туда твои супостаты, царицыно войско.
Пугачев помрачнел, на крутом лбу собрались морщинки. Однако он не
растерялся и бодро кинул старцу:
- Спасибо, дедка, за добрый совет...
Пугачев круто свернул на юг, на лесную дорогу.
Пугачевское войско вышло на берег Большой Сатки. Отвесные скалы
преграждали путь вперед. Пугачев сошел с коня, окликнул народ:
- Пробить дорогу, детушки!
Тысячи рук взялись за работу и над высоким обрывистым берегом проложили
тропу.
Простояв станом дневку на светлом озере Зюрак-Куль, в темную ночь
Пугачев перевалил каменистую лесистую Уреньгу и пошел на север.
Над лесным миром поднялась черная туча, погасила звезды; пахнуло
вихрем. Загремел гром, блеснули молнии.
В горах и чащобах началась гроза. От громкого гула содрогались скалы,
буря крушила леса, зеленым заревом озарялись бездны. Чудилось, не буря
гремит, не горные падуны ревут в теснинах, - рокочет, плещется и содрогает
седой Урал-Камень великий народный гнев.
5
Пугачеву снова довелось встретиться с Михельсоном.
С каждым часом росли повстанческие отряды. Собрав силы, Пугачев
устремился к Кунгуру. Прознав об этом, Михельсон выступил из Уфы и пошел
ему наперерез. Отважно перевалив горы, перебравшись вплавь через реки,
Михельсон торопился встретиться с противником. Он шел с пушками, и, чтобы
не строить мостов, подполковник приказал перетаскивать орудия на канатах
по дну быстрых горных рек. Жадно перехватывая каждый слух о Пугачеве,
Михельсон в одно утро увидел за лесом стройное многочисленное войско. Он
поразился, недоумевая, откуда могли появиться правительственные войска.
Пугачев тоже заметил врага и не терял понапрасну времени. Он решил
предупредить противника. Емельян Иванович приказал конникам спешиться и
сам повел их на Михельсона. На легком серебристо-белом коне Пугачев первым
бросился в атаку.
- За мной, детушки, за мной! - взывал он.
Неустрашимость вождя увлекла повстанцев, и они бросились врукопашную.
Противников охватило озлобление. На бешеном скаку Пугачев врубился в
солдатские ряды, опрокинул защитников и захватил пушки. Левый фланг
противника был смят и расстроен. Но и Михельсон не растерялся, он быстро
перестроил колонны и бесстрашно повел их в контратаку. Снова пушки были
отбиты, и пугачевское воинство, расстроенное и не умеющее маневрировать,
стало разбегаться под ударами. Через два часа все было покончено.
С немногими уцелевшими атаманами Пугачев пустился по лесной дороге.
- Ох, и вояки! Гляди-ка, вчистую меня разбили! - не унывая, сказал он
Чумакову. - Погоди, придет времечко, и мы свое войско обучим!
Огромную и неукротимую силу Пугачев черпал в народе. Прошло всего
несколько дней, и опять вокруг него, как молодой дубняк, шумели конница и
дружины. С ними и устремился он на Осу. Три раза в дороге он снова
схватывался с Михельсоном, изнурил его. Три раза Михельсон рассеивал
противника, и снова, точно из земли, у Пугачева вырастали новые силы. Не
было у него пушек, но за этим дело не стало. Подойдя к Осе, он упрятал
отряды в засаде, а башкир послал тревожить город. Из Осы выслали команду с
пушками в погоню за башкирами. Кочевники заманили их в глубь лесов, и
Пугачев внезапно напал на незадачливое воинство, отобрал орудия и теперь с
артиллерией подошел к городу. Не мешкая, он послал коменданту крепости
Скрипицыну предложение сдаться на милость победителя. Комендант отказался,
и тогда Оса была взята и выжжена. Дело оставалось за крепостью. Скрипицын
колебался. Стоя на стене, он вглядывался в окрестности, поджидая появления
Михельсона. Однако тот медлил с помощью.
А между тем Пугачев, не теряя дорогого времени, приказал подкатить к
крепости полсотни возов с сеном и поджечь деревянные крепостные стены.
Заметя угрозу, из крепости закричали:
- Сдадимся, батюшка, только до утра потерпи!
Пугачев согласился ждать до утра. На рассвете из крепости выслали
древнего сержанта, который должен был удостовериться, действительно ли под
стенами крепости появился государь Петр Федорович. Пугачев по глазам
догадался, что тот не верит в него. Однако умный солдат слукавил и
уклончиво сказал:
- Как будто вы, батюшка-государь, и будто не вы! Много воды утекло с
той поры, когда мне довелось бывать в Питере! Ох, много, много годочков
минуло!
Сержант вернулся в крепость, и на другой день крепостные ворота
распахнулись перед Пугачевым. Комендант Скрипицын встретил победителя на
коленях с хлебом-солью. Духовенство вышло с иконами и хоругвями, в церкви
торжественно заблаговестили колокола. Пугачев милостиво простил
коменданта, оставил при нем шпагу, а крепость все же приказал сжечь.
Когда Михельсон подошел к Осе, над рекой тянулись сизые дымки. Городок
лежал в грудах пепла.
Никто не знал о думках Пугачева. Ему предстояло решиться на смелый шаг
- пора было идти на Москву, но он медлил, колебался. Емельян Иванович
понимал, что невозможно будет осилить хорошо оснащенную правительственную
армию.
Однако никто не ожидал, что пламя восстания в ближайшие дни разольется
по многим и многим российским губерниям. Стоило только Пугачеву
перебраться на правый берег Волги, как крестьянская война разразилась с
небывалой до этого силой и остротой. Татары, чуваши, марийцы, мордва,
крепостные крестьяне, прознав о подходе Пугачева, осмелели и огромными
толпами шли ему навстречу, усиливая его войска. Город за городом сдавались
Пугачеву. День и ночь пугачевские повытчики строчили указы и манифесты,
деятельно рассылая их по городам и селам, тем самым все больше и больше
разжигая пламя крестьянской войны. Крепостные хватали своих вековечных
притеснителей дворян-помещиков, вешали их и сжигали поместья. Вскоре пала
Казань, за ней Алатырь, Саранск, Пенза и, наконец, Саратов. Пугачев быстро
двигался к Царицыну. Победитель стремился на Дон, мечтал он поднять
донское казачество, среди которого было много недовольных царским
правительством. После этого Пугачев думал повернуть на Москву.
Видя, что предводитель ведет войска на юг, минуя древнюю русскую
столицу, представители восставшего крестьянства уговаривали Пугачева:
- Ваше величество, помилуйте, долго ли нам странствовать по волостям и
уездам? Время вам идти в Москву и принять престол!
Пугачев решительно ответил:
- Нет, детушки, сейчас нельзя! Потерпите! Не пришло еще мое время!
Когда оно будет, так я и сам без вашего зова пойду. А теперь я намерен
идти на Дон - меня там примут с радостью!
Между тем в Москве час от часу нарастала тревога. Взятие и сожжение
Пугачевым Казани заставило правительство поторопиться закончить войну с
Турцией...
Семья Никиты Демидова в эти дни пребывала в Санкт-Петербурге, а сам он
в ожидании перелома событий находился в Москве, чтобы при удобном случае
отправиться на Урал. Угрюмый и молчаливый заводчик ходил по огромным
московским хоромам, прислушиваясь к беседам холопов. У него не выходило из
головы найденное письмо Андрейки Воробышкина, призывавшее крепостных
восстать против своих господ. В доме царила гнетущая тишина, и это еще
больше усиливало недоверие Демидова к старым слугам. По глазам и скрытному
поведению их он чувствовал, что крепостная дворня и все простые люди
втайне ожидали восстания. Москва с часу на час ждала появления Пугачева.
Московский главнокомандующий князь Волконский слал царице реляцию за
реляцией, уверяя ее в том, что "здесь все обстоит благополучно": "Здесь,
всемилостивейшая государыня, все тихо...", "Здесь, слава богу, все
благополучно..." Демидов знал об этих официальных сообщениях князя и про
себя горько иронизировал: они нисколько не отражали истинного положения
вещей. Настроение простого народа в Москве было таково, что и сам умный и
сдержанный главнокомандующий потерял голову. Он распустил по Москве слух,
что Пугачев якобы разбит. А между тем курьеры и бежавшие из приволжских
губерний дворяне-помещики сообщали страшные вести. После этого никто
больше не верил Волконскому.
Каждый день на базарах, в кабаках, на торжках и перевозах полицейщики
схватывали все новых дерзких возмутителей. Все московские тюрьмы
переполнились арестованными, но возмущение народа не прекращалось. Не
помогали и меры, предпринятые главнокомандующим. На площади перед своим
домом он установил орудия, усилил разъезды по городу, а полиции наказал
зорко следить за всеми сборищами и немедленно разгонять их. Для обороны
столицы от возможного восстания князь Волконский разбил Москву на части,
во главе каждой из них поставил сенатора и придал им вооруженных дворян
для поддержания тишины и порядка. Тщетно! Подметные манифесты и письма
Пугачева доходили в Москву. Слухи об успехах "третьего императора" заметно
волновали простолюдинов. Все это сильно беспокоило Демидова, но его
мрачное настроение усилилось после того, когда на время прервалась всякая
связь с Уралом. Так как реки и речные перевозы внушали большие опасения,
то многие паромы через Москву и Оку упразднили, а по уездным границам
установили кордоны из крепостных крестьян, вооруженных топорами,
рогатинами и просто дубинками. Всякого, кто пытался проникнуть в Москву из
простого народа, задерживали и допрашивали.
В один из дней с оказией из Тулы прибыл в Москву демидовский приказчик
и оповестил хозяина, что и там настали тревожные времена. Широкоплечий
бородатый туляк сидел в кабинете Никиты и рассказывал ему крепким
басовитым голосом:
- Наладили купечество и оружейники разъезды и караулы, но то
удивительно, что никакие заставы не сдерживают слухов и возмутителей,
проникающих от самого... - Он поперхнулся, побоялся назвать имя Пугачева.
Демидов промолчал, выжидательно уставясь в приказчика.
- Совсем недавно, на первого спаса, утречком у питейного дома, что при
Тульском оружейном заводе, появился неведомый человек. Народищу возле него
собралось - тьма! Известное дело, всем не терпится узнать правду. И
проходимец тот похвалялся перед народом, что он привез от самого Петра
Федоровича два указа: один к генералу Жукову, а другой в провинциальную
канцелярию. Но что не сегодня-завтра придет-де государь освобождать
мастеровых от тягот.
- И заведомому пугачевскому злодею дали говорить непотребное! -
возмутился Никита.
- Что ты, батюшка! - успокоил Демидова приказчик. - Только почал он
несуразицу плести, как его схватили и доставили к допросу. И там он
назвался крепостным Шапочниковым, а когда крепко посекли его, то
признался, что он беглый капрал из московского батальона Данила
Медведчиков. Вот каково, господин мой!
- Да, невесело! - согласился Демидов и, злобясь, выкрикнул: - Мало
секли, такого истерзать надо!
- Просили о том, чтобы Медведчикова не отсылать на Москву, а на Туле к
примеру наказать.
- То разумно! И учинить ему наказание по всем слободам и улицам Тулы,
чтобы подлый народ, а тем паче пьяницы и озорники не последовали впредь
подобному беспокойству! - со страстью вымолвил Никита.
Он долго и внимательно расспрашивал приказчика о делах на заводе и
только тогда успокоился, когда узнал, что оружейники ведут себя сдержанно.
- На Тулу прислан большой заказ, многие тысячи ружей изготовить
потребно, и наша государыня надеется на казаков! - спокойно сказал туляк.
- Ну, слава тебе господи, хоть с этой стороны не дует сиверкой! -
перекрестился Демидов. - Ты пойди, отдохни с пути, а после снова поговорим
о делах.
Однако на другой день не пришлось Никите Акинфиевичу заняться тульским
приказчиком. Из приволжской Фокинской вотчины пришел измученный дальним
переходом и прочими передрягами мужичонка и вручил Демидову весть от
управителя. Фокинские крепостные стали весьма ненадежны, осаждают контору
и требуют возвращения с заводов отосланных туда для работы крестьян. К
тому же местные власти потребовали дать людей и вооружить их для отпора
повстанцам. Это бы еще полгоря, но то, что сообщил вестник от себя, более
всего встревожило Никиту.
Осповатый мужичонка юлил глазами, избегая встретиться взглядом с
барином. Говорил глухо, с неприязнью. Демидов вплотную подошел к нему и
пригрозил:
- Ты не верти очами! Гляди прямо и говори по совести, что там вокруг
моих вотчин робится.
Вестник присмирел, вздохнул тяжко и вымолвил неторопливо:
- По совести, у вотчин ваших, господин, появился государев полковник
Аристов...
- Как ты смеешь! - вскричал с негодованием Демидов. - Известно ли тебе,
что у нас на престоле пребывает государыня, а не государь! Именующий себя
Петром Федоровичем есть вор, каторжник, беглый казак Емелька Пугачев! -
Все большое рыхлое тело Никиты всколыхнулось от злобы. Он перевел дух,
немного успокоился и прикрикнул: - Сказывай дальше!
- А дальше, господин, известное, - спокойно продолжал мужичонка. -
Аристов тот пришел в сельцо Воротынец графа Головина, занял полотняный
завод; мужики его встретили хлебом-солью, а управителя на воротине
повесили!
- Ух ты! - поморщился от вести Демидов. - Воротынец-то совсем рядом с
нашей вотчиной! Час от часу не легче! Иди-ка в людскую да жди, понесешь
обратно ответ мой и наставления.
Мужичонка поклонился и убрался в людскую. Демидов долго взволнованно
ходил по кабинету. Затем присел к столу и написал предписание в фокинскую
контору; в нем он сообщал управителю:
"Небезызвестно мне, что злодейские изверги Пугачева партии показываются
близ нижегородских моих вотчин и ложными своими увещеваниями многих
крестьян склоняют на свою сторону. Наказываю тех подговорщиков ловить и
передавать их воинским командам..."
На другой день письмо было вручено вестнику, и он отправился в обратную
дорогу.
Встревоженный Демидов метался по хоромам, хватал себя за голову и
стонал:
- Эх, кабы мир заключили с Турцией! Мир - вот что потребно дворянству и
заводчикам сейчас, да войско перебросить на смутьянщика и потрясателя
основ царства!
Подошел сентябрь, и вести стали веселее. Никита воспрянул духом. Гроза
прогремела, минуя Москву. Из Фокинской вотчины донесли хозяину, что
повстанческий полковник Аристов схвачен и сдан воинской команде.
- Ну, теперь поганцу оттяпать голову, и делу конец! - обрадовался
Никита и поспешил оповестить фокинского управителя:
"Главного поимщика того злодея Аристова отпустить на полную волю, а
остальных избавляю на три года от несения оброка. О сей моей милости
священникам и приказчикам оповестить на всех крестьянских сходах с
разъяснением самозванства Пугачева и указать, что он с его дьявольскими
помощниками не иное что, как отчаянная слепота, а не самомалейшая
вероятность..."
Вслед за этим Демидов направил свое указание уральским заводам о
пересмотре оплаты поденным работным людям. Отныне дровосеки должны были
получать по семь копеек в день, а подростки по шесть копеек. Женщины в
оплате приравнивались к подросткам.
Демидовский приказ о новой оплате труда никаких восторгов среди
уральских работных не вызвал.
Наступил солнечный сентябрь. Никита Акинфиевич понемногу успокоился,
приободрился. Однажды за окнами появилось много экипажей, куда-то
торопившихся. Демидов полюбопытствовал:
- Что случилось, холоп?
Одевавший его слуга вдруг сморщился, на глазах блеснули слезы.
- Да как вам сказать, господин, - тихо вымолвил он. - Сказывают, его
разбили под Царицыном-городом.
- Экая радостная весть, а ты плачешь, разбойник! - закричал Никита и
оттолкнул слугу.
- Не знаю, отчего плачу, господин. Видать, от великой радости, - боясь
кары, слукавил слуга.
- Врешь, шишига! - прикрикнул на него Демидов. - По глазам вижу, что
врешь! Иди, поторопи кучера!..
Никита Акинфиевич поехал к дому Волконского. Там уже суетилось много
дворян, которые спешили узнать новости...
Вести подтвердились. Повстанческая армия Пугачева на самом деле
потерпела непоправимое поражение под Царицыном. Стало известно, что
Пугачев бежал за Волгу и там с несколькими сотнями казаков скитается по
займищам между Яиком и Волгою.
Видя неудачу своего вожака, казацкие старшины решили предать его и тем
спасти свои головы. В Узенях, в глухом селении, они внезапно напали на
своего предводителя и после короткой и неравной борьбы связали его и
повезли в Яицк.
После предварительных допросов Пугачева посадили в крепкую клетку,
водрузили ее на двуколку и, скованного по рукам и ногам, повезли в далекий
Симбирск. Впереди и позади телеги двигались конники, гремели три пушчонки,
конвойный офицер ехал на саврасой лошадке. Он то кружил полем, то
подъезжал к двуколке и трусил рядом.
"Подумать только, какую птицу везем! Мужик, а ум военный!" -
взволнованно думал он и поглядывал на узника. Как степной беркут, Пугачев
сидел, устало закрыв глаза, и дремал...
Ночью впереди поезда двигались конники с пылающими факелами, багровым
светом озаряя глухую дорогу.
В попутных селах и деревнях на дорогу выбегали угрюмые мужики и
сострадательные женки и ребятишки. Народ скорбными взглядами провожал
узника, многие тайком утирали слезы...
Зарево пожарищ все еще обагряло ночное небо в правобережных уездах
Поволжья, крепостные все еще жгли, разоряли имения и губили ненавистных
помещиков, однако с поимкою Пугачева восстание догорало и быстро шло на
убыль. Разосланные по селам и дорогам восточных губерний правительственные
отряды вступали в бой с плохо организованными ватагами повстанцев, громили
их, предавали лютой казни, а зачинщиков брали в плен и доставляли в Тайную
экспедицию. По грязным осенним дорогам частенько журавлиной стайкой
тянулись плененные пугачевцы, конвоируемые двумя-тремя гарнизонными
солдатами...
Скованного Пугачева на простой телеге наконец доставили в Симбирск. По
приказанию главнокомандующего графа Панина его вывели на городскую площадь
и показывали толпе. Народ, однако, не изъявлял радости. Простое
любопытство и жалость читались на лицах людей, разглядывавших кандальника.
Когда граф Панин, подойдя к узнику, нанес ему несколько пощечин, в толпе
пронесся ропот.
Пугачева увезли в каземат, где его цепью приковали к стене. Ключ от
цепного замка хранился в ладанке на груди у капитана караульной роты. Над
заключенным установили строжайший контроль, исключавший всякую попытку к
бегству. Было настрого наказано кормить узника пищей, "подлым человеком
употребляемою". Его обрядили в рваную сермягу, порты и рубаху.
В Симбирске Пугачева пожелал увидеть Михельсон. Он неожиданно в
блестящей парадной форме явился в темницу к узнику.
- Емельян, узнаешь ли ты меня? - спросил он.
Пугачев, неподвижно сидя у стены, неохотно поднял глаза, прищурился.
- А кто ваша милость? Что-то не упомню, много тут у меня всяких
генералов перебывало!
- Я Михельсон! - гордо поднял голову пришедший.
Пугачев побледнел, опустил голову. Минуту спустя он вздохнул и словно
про себя пожаловался:
- Ах, проклятый Чумаков, погубил ты меня!..
Конвойный кортеж медленно двигался к Москве. Осмелевшее дворянство
постаралось хоть чем-нибудь выместить свою ненависть к Пугачеву. Глумления
и издевательства, а также истязания, которым он подвергался во время
длительных допросов, подорвали физические силы Пугачева. Всю дорогу он
находился в мрачном состоянии духа, а под Арзамасом в груди вдруг
появились сильные колики. Конвойные офицеры испугались за состояние
здоровья пленника и напоили его тремя чашками пунша, сделанного из
крепкого горячего чая и французской водки. Пугачев с охотой выпил, хорошо
пропотел и вскоре уснул крепким сном. К утру колики утихли, пленник
ободрился и стал веселее.
Третьего сентября клетка с Пугачевым остановилась на последний ночлег в
селе Ивановском, в десяти верстах от Москвы. Князь Волконский выслал
навстречу тридцать шесть гусар. Утром печальный кортеж двинулся дальше.
В Москве уже давно с нетерпением поджидали Пугачева. Никита Акинфиевич
ранним утром поспешил к Охотному ряду. Там, в Монетном дворе, превращенном
в тюрьму, предполагали заключить пленника. Серый, сумеречный день медленно
занялся над Белокаменной, когда среди толпы пошел говор:
- Гляди! Гляди!
Сквозь пелену медленно падавшего снега приближалась клетка с человеком,
сидящим в ней. Демидов вспыхнул от радости: "Наконец-то!"
- А, что, зверюга, попался! - закричал он заключенному. - В клетку
посадили серого волка!
- Сам ты волк и зверюга! - выкрикнул кто-то в толпе Демидову.
Никита оглянулся: кругом него столпились неприязненные, хмурые
простолюдины. Поди отыщи в толпе, кто дерзил!
Между тем двуколка медленно приблизилась к Монетному двору и тут перед
острожными воротами остановилась. Дежурный офицер подошел к клетке и
открыл замки. Пугачев медленно вылез, отряхнулся от снега. Искоса
поглядывая на бар, смотревших на него, он, звеня кандалами, пошел среди
конвоя в распахнутые настежь ворота острожного двора.
- Эх, батюшка, на муку привезли! - тяжело вздохнул стоявший в толпе
старичок. В стареньком тулупе, в заячьем треухе, с котомкой за плечами, он
долго смотрел вслед узнику, утирая невольные слезы. Ворота острога
захлопнулись, а толпа все не расходилась.
Ожидали люди, Пугачев подойдет к окошку темницы и пошлет прощальный
взгляд. Однако, прикованный толстой короткой цепью к стене камеры, он не
смог этого сделать. Все гуще и гуще падал снег; расстроенные увиденным,
люди медленно расходились.
Уселся в сани и Демидов. Запахнувшись в теплую доху, он удовлетворенно
подумал: "Вот когда кончилась тревога! Теперь не избежит кары. Кнутобоец
Шешковский, поди, натешится вволю! Никогда ему не доводилось вести такого
большого розыска!"
В то самое время, когда Пугачев томился по казематам, на Каменном Поясе
по горам и лесам еще бродили башкирские ватажники Салавата. Они нападали
на заводы, жгли их и били приказчиков.
Заводчики упросили графа Панина поторопиться восстановить на рудниках,
шахтах и домнах тишину и порядок. Башкирские баи повинились перед царским
генералом, изъявили полную покорность. Обнадеженный этим, генерал отобрал
заложника из наиболее видных башкирских старшин и отослал его для
изъявления раскаяния в Санкт-Петербург, к самой государыне Екатерине
Алексеевне.
Несмотря на умиротворение башкирских старшин, Салават Юлаев не сдался
на увещевания и с конным отрядом удальцов все еще продолжал неравную
борьбу.
Среди лесов дотлевали пожарища разоренных заводов. Остановились домны,
опустели шахты, но, прослышав о пленении Пугачева, заводские приказчики
осмелели. Столковавшись с баями, они завели по улусам лазутчиков, и те
зорко следили за путями Салавата.
Глубокой осенью храброго башкира настигли в горах конники и после
жаркой схватки пленили его. Скованного Салавата возили по уральским
заводам и для устрашения непокорных шельмовали при большом стечении
народа. Во всех местах, где поднимал он людей к восстанию, били Салавата
плетями. После совершения экзекуций на заводах пленнику вырезали ноздри,
выжгли раскаленным клеймом позорный знак "вор и убийца" и отправили на
каторжную работу в Рогервик...
6
Невьянский завод Демидова уцелел. Прокофий ликовал. В пароконной
упряжке он объезжал московские храмы и требовал, чтобы звонили во все
колокола.
- Пусть первопрестольная знает: сей смерд и злодей пальцем не осмелился
коснуться моего достояния!
8 января 1775 года Прокофий Акинфиевич написал письмо Михельсону:
"Покорнейшую мою благодарность приношу столь справедливо
прославившемуся храбростью и неутомимостью своею господину Михельсону... А
за то благодарю, что с малым, но храбрым корпусом непобедимым ее
императорского величества оружием не устрашился нападать на множественную
толпу разбойничьего государственного бунтовщика Пугачева, и не
препятствовали тебе недостатки в пище и лошадях, и не удерживала
медленность от вспоможения живущих. Вы, государь мой, следовали по пятам
его более 5000 верст по местам пустым и почти непроходимым и многие ему,
вору, с большим уроном делали нападения. Всего того удивительнее: уже
Пугачев, пришедши в город Казань, грабил и разорял и огню предавал, но
помощию божией вы, государь мой, радением и усердием своим с тем же
небольшим храбрым корпусом конец его ускорили, и Казанское царство от
совершенного разорения сохранили, и многих пленных благородных от
мучительной смерти избавили, и тут со всею его поганою толпой ра...
