Евгений Федоров. Наследники
страница №14
...комупику.
В заводской конторе вскрыли сундуки, выгребли рублевики и сдали на
общую пользу. Долговые книги свалили на площади и сожгли при всем народе.
- Отныне расквитались с Демидом. Был груз тяжкий, немало через него
пролито крови под плетью, ныне только угольки и пепел! - сказал Перстень.
В горах и на дорогах легли глубокие снега, завыли метели, но край, как
никогда, ожил. По ночам в небе вставали зарева пожарищ, горели заводы и
русские селения. По дорогам рыскали башкирские конники; настигая
возмутителей, проходили екатерининские солдаты, давая битвы полковникам
Пугачева. Кыштым лежал среди гор, с минуты на минуту готовился к бою.
В эту пору в Кыштым прискакал гонец от самого царя Петра Федоровича.
Под ним гарцевал добрый белый конь. На всаднике надет красный казацкий
чекмень и высокая казацкая же шапка. Но что за диво, лицо прибывшего
завешено сеткой из конского волоса. За плечами конника ружье, за поясом
пистолеты, в руках плеть. Осанка у всадника горделивая.
Митька тревожно разглядывал гонца.
- Кто же ты в самом деле? - пытливо спросил он. - Николи ранее тебя на
заводе у нас не видели. И лицо свое укрыл. Чем докажешь, что ты и есть
посланец от государя Петра Федоровича?
Гонец не обиделся.
- Эх, Митрий, Митрий, трудно меня ныне узнать! - послышался из-под
сетки знакомый голос. - Состарился я, да к этому царицыны слуги-дворяне да
тюремщики вот Что со мной сробили! - Он легким движением поднял сетку.
У человека оказались рваные ноздри, но глаза и лицо знакомые.
"Вроде как бы с каторги сбег! - подумал Перстень и силился вспомнить: -
Где же я его видел?"
Так и не мог узнать он конника.
- Был я малость после шуваловского завода на послуге у Демидова, да
сбег после того, как Прокофий с дядькой-паралитиком травили людей...
- Хлопуша! - вдруг радостно вскрикнул Перстень.
- Он самый! А что послан сюда из Берды, есть грамотка...
Он соскочил с коня и обнялся с Митькой.
- Ну, милый человек, государю пушки надобны. Кто у тебя может их
отлить? И сколько можно наготовить припасов к ним - ядер?
- Будут и пушки и ядра! Спасибо, что примчал, научишь нас уму-разуму!
- Веди на завод, показывай! - попросил Хлопуша и, сопровождаемый толпой
работных, пошел к литейным...
Тут и вспомнили о старом умельце-пушкаре. Призвали Голубка в контору и
предложили лить пушки.
- Дождался-таки времечка! Во всей силе, братцы, покажу вам мастерство.
Порадую царя-батюшку! - обрадовался старик.
Мастерку дали подсобных, и он с усердием принялся за работу...
Хлопуша между тем не дремал, он обучал поверстанных в казаки строю,
стрельбе и рукопашному бою. Проворен был и не знал усталости этот
широкоплечий человек с проседью в темной бороде. Только поздно ночью,
расставив охрану на дорогах, ведущих к заводу, успокаивался неугомонный
Хлопуша.
В один из хмурых дней из белесой мглы появилась башкирская конница. Она
на рысях подошла к заводу, старший постучал в ворота. Навстречу им из
ворот на белом коне выехал Хлопуша.
- Кто посмел тревожить государев завод? - сурово спросил он.
Башкиры закричали по-своему. Хлопуша спокойно выслушал, улыбнулся и
сказал в ответ по-башкирски:
- Вы, ребятушки, не пугайте сабельками своих! Ныне не Демидовы хозяева
на заводе! Завод льет пушки и ядра царю Петру Федоровичу да его младшему
брату Салавату! Гляди, не трогать заводчины и крестьян, не то государь
шибко осерчает!
Башкиры присмирели. Старший из них вдруг улыбнулся:
- Ой, хорошо делаешь! Шибко хорошо! Пушечка надо, скоро надо!
- Ну вот видишь! - согласился Хлопуша. - Милости просим на отдых.
Конники въехали на обширный заводской двор, передохнули и без шума
поскакали по своим делам...
Незаметно подоспела пора, и мастерко Голубок отлил две пушки. Их
отшлифовали, обладили и установили на дубовые лафеты. Хотели сразу
отправить, но дедка воспротивился:
- Нет, милые, надо ране опробовать, а то вдруг да порвет ядром, что
тогда?
- Старик говорит верно! - согласился Хлопуша и предложил Перстню: -
Айда поглядим на пушкарское умельство!
Пушки вытащили на пригорок, а в лощине за версту установили щит из
бревен. Мастерко сам пристроил пушки к стрельбе, зарядил их.
Кругом на пригорке, на заводской башенке и у ворот толпились заводские,
криками подбодряли старика:
- Пали-громи, пушкарь!
Голубок зажег фитиль. В этот миг Хлопуша махнул шапкой...
Грянул выстрел. По горам покатился гул. Описав кривую, ядро с грохотом
ударило в щит и разнесло его в щепы. По горам, по долам раздалось
раскатистое "ура". Перстень подбежал к мастерку, обнял его и расцеловал.
- Ну и ведун! Ну и умелец! - похвалил он Голубка.
- Да, брат, руки у тебя золотые! - не сдержался, сказал Хлопуша. Он
порылся в кисете, добыл серебряный рубль и протянул старику: - Бери за
службу верную!
Голубок подбросил рублевик на ладошке.
- Целковый - деньги не малые! Но не дорога копейка, дорога честь! -
весело отозвался он. - Скажи царю-батюшке Петру Федоровичу, что мы,
работные люди, с охоткой робим для того, чтобы скорее покрушить дворян да
заводчиков! За нами дело не станет!
Старик обрадованно суетился у пушек и все еще не мог угомониться.
- Вот когда подошел счастливый час. Ах, пушечки, мои милушечки! -
ласково гладил холодный металл дула мастерко. - И-их, голубушки, свое
показали-таки!
Пушки погрузили на сани и под охраной отправили на юг, к далекой Берде.
Собрался в дорогу и Хлопуша. Допоздна они сидели с Перстнем в светелке, и
пугачевский полковник учил заводского:
- Ты зри в оба! Кругом кипит кипнем. Надо до последнего держать завод в
своих руках. Лей пушки, ядра! Без них не побить врага. Слушай Голубка,
добрый пушкарь! Вижу, не подведет! Управится тут с делами, присылай его на
Авзянский завод.
Утром на зорьке Перстень провожал к лесной дороге Хлопушу и все
изумлялся:
- Да как же ты один не боишься! Кругом враги!
- Волков бояться - в лес не ходить! Леса да глухие углы я получше их
знаю! Не поймать воробью сокола!
Они обнялись и расстались. Долго-долго стоял на перепутье Перстень,
глядя в ту сторону, где постепенно исчезала фигура конника...
5
Легко одетый приказчик Кыштымского завода Иван Селезень пешим ходом
добрался до глухой лесной деревушки и только тут перевел дух. Он,
озираясь, вошел в первую избу, со страхом огляделся и устало опустился на
скамью. Хозяйка, испитая, больная женщина, с изумлением и тревогой
разглядывала незваного гостя.
- Где твой хозяин? - хрипло выдавил Селезень.
- Ой, милый, без хозяина третий год маюсь! - унылым голосом отозвалась
она. - Сгиб мой мужик на демидовских куренях, засек злодей-приказчик!
Оставил мне четырех сирот! Эва, гляди, мои бесприютные пташки! - Скорбными
глазами вдова показала на печку.
Беглец вздрогнул и растерянно сказал:
- Экое горе! Все бывало, но, может, и напраслину на Демидова возвели?
- То не напраслина, а горькая правда! - упорствовала на своем женщина и
пытливо взглянула на гостя: - А ты кто такой будешь?
- Ведомо кто, заводской служитель. Ехал, да разбойники в лесу на
перепутье напали. Коня отняли, хотели и душу вытряхнуть, да видят - беден
человек, отпустили! Еле доплелся. Что только перед хозяевами говорить
буду, не знаю. Тоже, поди, засекут! - пожаловался он.
- Кто знает, разбойники ли от тебя коня отобрали? - усомнилась вдова. -
Ныне мужики господ безжалостно потрошат за старые обиды!
По сердцу Селезня пошел холодок. Отнекиваясь, он сказал крестьянке:
- Да нешто я господин какой? Я сам в господской неволе хожу. Что
прикажут, то и роблю. Не исполнишь - башка долой!
Хозяйка осмелела и с ненавистью вымолвила:
- Но и то попомни: не только господин беды творит, а псы его приказчики
похлеще мужицкое тело терзают. Эх, и злыдни они!
Селезень втянул голову в плечи, разговор принимал неприятный оборот.
"Чего доброго, побежит на село и мужиков наведет! Опознают, и быть
тогда беде!" - со страхом подумал он.
Приказчик притих, тяжело опустил голову. После большой проминки
хотелось поесть и отдохнуть.
- Тетушка, покорми меня, - умильно попросил он женщину.
- Рада бы, милый, да нечем. Коровенки нет, животинки во дворе никакой.
Ребятишки - и те на постных щах маются! - пожаловалась вдова.
- Ну хоть кусок хлебушка дай! - не отставал Селезень, жалобно
поглядывая на вдову.
Женщина с минуту поколебалась, сдалась на просьбу и полезла в сундук.
Она извлекла из рядна коврижку черствого хлеба и отрезала скудный ломоть.
Нацедила квасу и поставила перед гостем.
- Ты уж прости, хлебец у нас напополам с толченой корой, - пожаловалась
она. - Пухнут от него мои ребятишки.
- Да, хлеб, вижу, тяжкий. Худо живешь! - нахмурился Селезень.
- Ой, как худо, милый! Так худо, что и умереть легче. Как только и
держимся мы, один бог знает. Хоть бы до лучшего дотянуть. Может, теперь
сиротинам да вдовам полегчает...
- А отчего же? - поднял голову приказчик.
Вдова огляделась и таинственно прошептала:
- Сказывают, будто сам батюшка-государь идет на Камень расправу с
заводчиками чинить.
Селезень еле сдержался. Он молча, с потемневшими глазами, как голодный
волк, уминал хлеб, запивая квасом. Тревожные мысли обуревали его.
"Как быть? Поди, и на самом деле по дорогам бродяг пугачевские ватаги.
Попади им на глаза - конец!" - со страхом подумал он.
Демидовский управитель решил до ночи отсидеться в избе.
- Ты, баба, не бойся! - обратился он к хозяйке подобревшим голосом. - Я
человек безобидный. Хоть и не богат, но при случае отслужу тебе за твое
добро! Пусти меня на печку малость отлежаться!
- Мне не жалко, забирайся! - согласилась вдова.
Он поклонился ей:
- За хлеб-соль благодарствую! Бабонька, будь столь милостива, никому не
говори, что у тебя постоялец. Боюсь разбойников!
- Да ты не бойся. Христос с тобой! Они, поди, и сами-то рады добыче.
Взяли свое, и давай бог ноги!
Селезень залез на печь и улегся под рваный тулуп. Однако от волнения он
не мог уснуть. Ворочался, думал. А думки были, как добраться до Нижнего
Тагила.
- Хозяюшка! - ласково позвал он.
- Аюшки? - отозвалась вдова.
Приказчик пронзительно посмотрел на женщину и зашептал ей:
- Помоги, родная. Надо мне коньков в дорогу. Шибко хорошо уплачу за
них. Где бы такого мужика сговорить?
Женщина задумалась, отошла к столу, села на скамью.
- Уж не знаю, как и быть! - после раздумья обронила она. - Мужики наши
не дадут коней, да и разбрелись кто куда: одни под Катеринбурх, а кто под
Челябу...
- А нет ли на селе мужичка покрепче, не шатучего? - спросил Селезень.
- А то как же, на каждом болоте есть свой зверь! Живет тут один, редкий
жаднюга. Все в богатей выбивается, Сидорка Копеечкин! За большие деньги он
не только коня, но и родную бабу продаст. Жадюга, ох, и жадюга!..
Беглец повеселел.
- А как бы того Сидорку Копеечкина привести ко мне! Да неприметно для
других! - искательно попросил Селезень и прикинулся овечкой: - Бабонька
добрая моя, выручай. Век не забуду! Как только дела проверну в городе и
повертаюсь, так добром тебе отслужу!
- Все вы добры, пока в беде! - недоверчиво сказала женщина и снова
задумалась. - Уж не знаю, как и быть. Кто ты такой, не ведаю. А вдруг
ворог наш?
- Что ты, матушка! Как тебе не совестно такое на меня клепать! - Он
сполз с печки и вытащил из-за ворота рубашки крест. - Гляди, сердечная,
христианин я и богом клянусь, что не супостат я крестьянский...
Он подошел к вдове и тихо сказал:
- Так и быть, по чистоте тебе одной признаюсь, кто я такой. Только
никому ни словечка! Послан я государем Петром Федоровичем на один
заводишко пушки добыть...
- Ох! - радостно схватилась рукой за сердце простодушная женщина. - Я
так и чуяла, не прост ты человек! Для такого и порадеть не грех. А
скажи-ка по совести, присоветуй. Наши бабы намыслили пойти на демидовские
амбары за зерном. Тут на меленке мешки залежались, боятся вывозку делать.
Да и приказчики разбежались. Ежели мы из тех амбаров для сирот
позаимствуем, осерчает ли царь-батюшка?
- Что ты, баба! - принужденно весело отозвался Селезень. - Да берите,
сколько душеньке угодно, на то и хлеб, чтобы его есть...
- Ну и обрадовал ты меня! - заулыбалась вдова. - Думала, уж совсем
умирать мы будем с голодухи. Погляди, какие у меня живчики! Холодные,
голодные, и хошь бы один на погост поспешил! Нет, не мрут. Вот она, моя
доля какая, прибрал бы господь, легче было бы сердцу!
Вдова засуетилась, накинула ветхую одежонку и вышла из избы. На пороге
она обернулась и тихо обронила гостю:
- Ты не бойся, не выдам!
На самом деле, она привела кряжистого мужика с густой длинной
бородищей. Лукавые глаза пройдохи блеснули, завидев Селезня. Он кивнул
вдове:
- Ты на чуток выйди, нам потолковать по-хозяйски надо.
Хозяйка покорно вышла. Мужик заискивающе улыбнулся Селезню:
- Ты меня не упомнил, Иван Андреевич, а я тебя хорошо знаю! Не раз в
Кыштыме бывал. Хозяин ты смелый, хотя и утеснительный!
- Молчи, черт! - озлобился вдруг Селезень. - Предать меня хочешь?
- Что ты, батюшка! - ухмыльнулся в бороду мужик. - Ворон ворону глаз не
клюет! Сидор Копеечкин не такой человек, чтобы зазря сгубить человека.
Верю я, батюшка, что богатеев не так легко стряхнуть... Чем могу послужить
тебе, Иван Андреевич?
- Кони есть?
- Не то чтобы добрые, но прыткие! - ответил мужик.
- Продай их мне! - предложил приказчик.
- Что ж, можно и продать, только цена ныне высокая на коней! - почуяв
добычу, ответил Копеечкин.
- Сколько хочешь?
- За пару тысячу рублев! - без зазрения совести отрезал мужик.
У Селезня глаза на лоб полезли: никак не ожидал он такой открытой
наглости, редкого вымогательства.
- Ты с ума сошел! - сердито сорвалось у него с языка.
Копеечкин не обиделся и деловито объяснил:
- Суди сам, не в конях сейчас дело. Все в жизни человеческой! Что кому
дороже? Одному деньги, а другому жизнь!
Он угодил в больное место. Селезень покорно опустил голову и глухо
выдавил:
- Согласен. Но только коней приму, а уплачу за них в Нижнем Тагиле!
- Обманешь! - жадно блеснул глазами мужик.
- Слово мое верное! - твердо посулил Селезень. - Никогда не врал и
врать не собираюсь. Твое дело: хочешь верь, хочешь нет! И без тебя
обойдусь!
- Пехом попрешь?
- Уж как доведется, свет не без добрых людей. Может, и довезут! -
загадочно ответил приказчик.
Копеечкин в досаде почесал затылок:
- Эх, как и быть, не знаю...
- Ты хозяин коням, ты и решай! - сдержанно-равнодушно ответил беглец и
отвернулся к окну. У ворот, под ветром, в стареньком шушуне стояла вдова,
глаза ее слезились. Жалко выглядела ее истомленная, сутулая фигура.
"Горе да бедность не красят человека! - подумал Селезень и вдруг
обозлился на крестьянку. - Сама - одна убогость, а на господское добро
зарится! Ух, черт!"
Он сжал кулаки, шумно вздохнул:
- Никак темнеет. Ну что ж, Сидорка, выходит, не сладили!
- Будь по-твоему! - решил неожиданно мужик. - Только перед образом
поклянись!
- Изволь! - охотно согласился Селезень, стал перед линючей иконой и
трижды перекрестился, поклялся: - Лопни мои глаза, если не по
справедливости разберусь!
- Путь дальний! - вымолвил мужик.
- Но и деньги не малые!
- Это верно, - согласился Копеечкин. - Едем! Сейчас совсем стемнеет, и
коней подгоню! - Он вышел из избы.
С посиневшим от холода лицом вернулась вдова. Она зябко дула в ладошки:
- Ох, и студено ныне!
- Ветер сиверко идет, вот и студено. Хмурится наш Камень! - степенно
ответил Селезень. - Ну, выбываю. Благодарю, милая. Век не забуду. Вскоре
разочтемся.
- Спасибо, родимый. Мы теперь и так не сгибнем. Бабьей артелью на
демидовскую меленку пойдем!
- Айдате! Бери зерно, все ваше! - весело сказал Селезень, и у женщины
радостно заблестели глаза...
Спустилась ночь, скрипя полозьями, подкатили сани. Селезень поспешно
вышел из хатенки.
- Я и тулуп захватил, - обрадовал его мужик. - Ехать нам и ехать!
Над полем и лесом простиралась тьма. Хмуро шумел лес. Демидовский
прислужник тщательно завернулся в тулуп и завалился в солому.
- Пошли, веселые! - свистнул кнутом ямщик, и кони побежали.
Селезень то дремал, то просыпался. На дороге было тихо, и он тревожно
думал: "Только бы до Екатеринбурга проскочить, там спокойнее будет! Там
крепость и солдаты есть!"
Глухими дорогами, лесами Копеечкин увозил Селезня от беды. Из-за
крутого шихана выкатился круглый месяц и все кругом позеленил своим мутным
светом...
Между тем и в окрестностях Екатеринбурга уже бушевало пламя
крестьянского восстания. К северу от города действовали отряды наиболее
энергичного пугачевского полковника Белобородова. Окрестное заводское
население и приписные крестьяне с охотой бежали к нему. В селениях
оставались лишь престарелые и дети. Положение Екатеринбурга, оказавшегося
вдруг в центре восстания горнозаводских крестьян, было плачевное.
Полковник Василий Бибиков, главный распорядитель обороны города,
жаловался генералу Чичерину:
"Здесь в городе денежной казны имеется такая сумма, что с великим
только сожалением сказать о том можно. Город вовсе не укреплен, и воинской
команды в нем не более ста человек, рекрутов же хотя считается до семисот,
но многие распущены по домам, да хотя бы и все были налицо, токмо пальбе
нисколько не учены..."
Но и сам Бибиков только и думал о том, как бы поприличнее улизнуть в
более безопасные места.
Белобородов же действовал умело. Во всех его распоряжениях
чувствовалась твердая рука и воинский дух. Он постепенно занимал завод за
заводом, усиливался людьми и вооружением. Население везде радостно
встречало его отряды, охотно снабжало продовольствием. Там, где проходили
войска Белобородова, они вылавливали ненавистных заводских правителей,
приказчиков и других господских угодников и вешали их.
- Вишь, что робится! - загадочно смотрел на Селезня ямщик. - В большой
риск я пустился. Выходит, обмишурился! Мне две взять с тебя, а я по
доброте сердца моего согласился на тысячу рублей! - сказал он, и глаза его
воровски забегали.
Это вселяло тревогу. "Продаст при случае, иуда!" - с ужасом думал
Селезень, холодея при мысли о предательстве. Но тут же он успокаивал себя:
"Нет, невыгодно ему меня выдавать. Пугачевский полковник ничего не даст,
да еще коней отберет!"
Скрывая свою внутреннюю тревогу, он строго сказал Копеечкину:
- Ну что ж, заверни к сатаниным детям и продай христианскую душу! Я так
мыслю, обоих на релю [виселицу] вознесут! Скажу, что и ты демидовский
служка. Ась? - прищурив глаза, нахально спросил Селезень.
- Тьфу, черт, оборотист! - покачал головой Копеечкин...
Темной ночью ельниками, минуя заставы повстанцев, им удалось все же
проскочить в город и устроиться на постоялом дворе. Совсем неузнаваем стал
Екатеринбург. Приказчик долго ходил по улицам, присматривался и удивлялся
невиданным доселе порядкам.
В городе царила паника, гарнизонная команда была до того распущена, что
только для видимости несла свои воинские обязанности. Солдаты или спали,
или бражничали. Рассказывали, что однажды ночью дежурный офицер, проверяя
посты, забрал все ружья у солдат, несших караул при доме главного горного
начальника. Караульщики преспокойно спали, и можно было все вывезти.
Горные власти потихоньку сбежали из Екатеринбурга, и пугачевские войска
постепенно окружали город. Авангарды Белобородова разместились по селам и
деревням, расположенным неподалеку от Екатеринбурга. Вскоре должно было
прекратиться всякое сообщение с городом. Так как повстанцы не допускали
туда обозов с продовольствием, цены на хлеб быстро возросли. Прицениваясь
на базарах к зерну, Селезень ахал: бравшие ранее по восьми копеек за пуд
купцы теперь требовали по семнадцать копеек и более...
"Ох, плохо, весьма плохо! - тревожился приказчик. - Как я только
проскочу в Нижний Тагил!"
Обеспокоенный увиденным и услышанным, угрюмый Селезень поздно вечером
вернулся на постоялый двор. За окном синели ранние сумерки, кричало
воронье, примащиваясь в соседней роще на ночлег. В большой темной избе за
тесовым столом сидели ночлежники, потные бородатые мужики, и играли в
зернь [игра в кости или в зерна]. Слабое пламя лучины едва освещало
возбужденные лица игроков, среди которых сидел брюхатый с толстым багровым
носом шатучий монах. Широкоплечий, здоровенный, он весь был покрыт буйными
волосами. Жесткие пучки их лезли из ноздрей, из ушей, покрывали толстые
проворные пальцы, рыжим пламенем бушевали в огромной курчавой бороде.
Из-под нависших косматых бровей инока лукаво глядели шустрые глаза. Подле
него на столе стояла жестяная кружка для сбора пожертвований. Монах
опускал в нее выигранные медяки и серебрухи. Потряхивая скарбницей, он
басом провозглашал:
- Чада мои милые, кто еще?
Везло шатучему! Рядышком пристроился Сидорка Копеечкин и алчно смотрел
на проворные руки монаха. Он восхищался проворством инока:
- А ну-ка, отец, кинь еще косточку!
Селезень неслышно подошел к столу и подсел к игрокам. Мужики хмуро
выкладывали на стол медяки. По лицу Копеечкина растекался пот, борода была
взъерошена.
Монах загремел костяшками, ухмыльнулся в бороду и снова провозгласил:
- Во имя отца и сына и духа святого! Начнем, милостивцы, новый кон!
Он невидимо, ловко перебрасывал кости. Мужики-ротозеи очарованно
смотрели на мелькавшие волосатые руки и не замечали шулерства. Копеечкин
то проигрывал, то внезапно и ему перепадал медяк.
Пламя в светце потрескивало. На крепостной каланче пробили полночь, в
избе стало душно, парно. Мужики, злые, с опустошенными карманами, один за
другим покидали застолицу.
- Куда, милые? - с улыбочкой спросил инок. - Давай еще!
- Все подчистую! - признался проигравший и тут же в доказательство
выворотил карман...
Селезень забрался на полати и вскоре заснул под завывание метели за
окном.
Утром хозяин постоялого двора, схватившись за голову, заголосил на всю
избу:
- Ой, загубили! Ой, зарезали!
Монах и мужики бросились к сараям. Ни гнедого, ни серого в хлеву не
оказалось.
- Укатил черномазый дьявол! - выругался инок, и вдруг лицо его обмякло.
Он с завистью подумал о Селезне: "Вот провора мужик!"
Иван Селезень в полночь примчал к Нижнетагильскому заводу. Падал густой
мокрый снег, и все кругом потонуло в глубоком мраке. Где-то из-за снежного
сугроба мелькнул и погас одинокий огонек. Кони испуганно всхрапнули и
разом остановились перед невидимой преградой. Из тьмы внезапно вышли два
здоровенных мужика в собачьих дохах, с рогатинами в руках.
- Стой, куда прешь, сатана! - раздались сильные и злые голоса.
- В Тагил тороплюсь! Дорогу! - рассерженно прикрикнул на них продрогший
приказчик.
- Кто такой? Зачем? - грубо спросили мужики.
Селезень вдруг испугался. "А кто они сами? Ишь как неприветливы", -
подумал он и сразу попытался схитрить:
- По всему догадываюсь, кому вы привержены...
Мужики угрюмо молчали. Селезень беспокойно завертелся в санях и
многозначительно продолжал:
- Посланец царев, вот кто! Еду принимать завод!
- Эх, вона что! Сам на рожон припер, сатана! - удивленно выругались
охранники, и не успел приказчик опомниться, как его живо извлекли из саней
и повалили в сугроб.
- Братцы, братцы! - завопил Селезень. - Да я пошутковал малость!
- Знаем таких! - озлобленно закричал бородатый страж. - Ну-ка, Гришка,
вытряхивай его!
Они привычными руками быстро стащили с него тулуп, поддевку и заголили
спину.
- Эй, ребята, сюда! Вора пымали!
Из тьмы вынырнули еще три егеря с плетями и начали полосовать Селезня.
- Ой, милые, да вы сдурели! Своего бьете! - заголосил приказчик. - Да я
с Кыштымского завода! Селезень я!
- Будет врать! Бей его, Гришка, и за селезня и за уточку! -
подзадоривал егерей бородатый хват.
- Братцы, братцы, да из вас душу за меня вытряхнут! Остановись, ироды!
Но это только подлило масла в огонь. Молодцы изо всей силы полосовали
Селезня, он не сдержался и от жгучей боли завопил:
- Ратуй-те-е!..
Круто досталось бы кыштымскому приказчику, да спасло его неожиданное
появление управителя Нижнетагильского завода Якова Широкова. Он совершал
объезд караулов, выставленных вокруг завода, и услышал крики.
"Ну, слава тебе господи, одного вора, видать, зацапали!" - обрадованно
подумал он и с фонарем в руке потрусил на кобыленке на отчаянный крик.
Вот и рогатки. На ледяной наст повержен полуобнаженный пленник, и
мужики истово полосуют его плетями.
- Постой, ребята! - глухо приказал Яков и, приблизившись к истязуемому,
осветил лицо его фонарем. - С нами крестная сила! - вылупив в изумлении
глаза, выкрикнул он. - Иван Селезень! Да как ты попал сюда?
Приказчик вырвался из рук истязателей и бросился к Широкову.
- Гляди, что твои головорезы робят! Своих бьют! - пожаловался он.
- Да, то не к месту! Зря поторопились! - смущенно потупил глаза
управитель. - И какое лихо понесло тебя в темень! А ну, живо облачить
гостя!
Недовольные, хмурые егеря неторопливо облачили Селезня.
- Эх ты, напасть какая! - почесал затылок бородач. - Что бы толком
оповестить, а то режет - посланец государя!
Вся спина Селезня ныла от боли.
- Погоди, ироды, я еще напомню вам эту обиду! - пригрозил приказчик и
сказал с едкой насмешкой Широкову: - Ничего у тебя встречают добрых людей!
Управитель обиженно промолчал. Сердито посапывая, Селезень завалился в
пошевни и крикнул Широкову:
- Ну, Яков, веди к теплу да к огоньку. Изголодался и намаялся я
изрядно!
Сидя в большой светлой комнате, приказчик морщился от боли, но от стыда
молчал. Между тем хозяин распоряжался по дому:
- Эй, стряпухи, давай на стол жирные щи, да порося, да штоф! Да все
чтобы погорячей!
Тяжелой походкой он вошел в горницу.
- Выпьешь чару? - обратился он к Селезню.
- С дороги в самый раз! - обрадовался приказчик.
Они сели за обильный стол, закусили. Наливая Селезню чару, Широков
вымолвил:
- Эстафета ныне от хозяина дошла к нам. Принес ее один мужик хитрющий,
добрался-таки, подлец, через вражьи заставы.
- Ох, боюсь, худо мне от господина будет! - со вздохом сказал Селезень.
- Известно, не похвалит Никита Акинфиевич, - согласился управитель. -
Но и то надо по совести рассудить, разве мы виноваты в этом великом
несчастии? Да ты послушай грамоту от господина!
Широков полез в ящик, добыл измятый пакет и водрузил очки на длинный
нос.
Никита Акинфиевич писал:
"Выжидаем от нижнетагильской конторы по случаю несчастливых приключений
доказать особливо свою добрую услугу. Ждем, что заведенное нами будет в
точности исполняться. Заводской конторе надлежит доставить к пристани
железо и подготовить караван к сплаву, также обеспечить людей
продовольствием, дабы они оставались при возможных своих спокойствиях".
- Вот что наказывает Демидов! - Управитель поверх очков посмотрел на
Селезня. - А того не ведает он, у кого пристань. На Утку с боем идет
Белобородов, злодей наш! И как ее оборонять, один бог ведает!
- На Утку? - перехватило дыхание у приказчика. - Вон куда хватили! Во
что бы ни стало оборонять надо, а то погибнет все! - горячо заговорил
Селезень. - Читай дальше!
Широков огорченно вздохнул.
- Не знает господин всего, что тут делается! Опоздал с советами. И вот
что еще приказывает Никита Акинфиевич. Слушай. - Управитель медленным
голосом снова стал читать письмо Демидова.
"Предписую вам, - писал хозяин, - увещевать рабочих от участия в
восстании и составить из них отряды для отпора повстанцам. Но главную же
надежду возлагаем на военную силу. Кроме сего, надлежит, собрав всех
заводских жителей, объявить и почасту делать справедливые увещевания,
толкуя всем отнюдь не верить бунтовщицким обещаниям. Необходимо все к
вооружению способности направить, как-то: вооружить людей для отпора,
сделать новое оружие, устроить палисады и рогатки, расставить часовых и
производить всевозможную недремлющую осторожность..."
- То сделано нами! - с горделивостью вымолвил Широков. - Мы упредили
хозяина и на свой риск сробили это!
- Ты молодчага, расторопен! - похвалил Селезень нижнетагильского
управителя. Тому стало лестно, и он, улыбаясь, сказал:
- Допекло-таки хозяина, видать, и он малость смалодушествовал и
наказует приказчикам не своевольничать, и, что бы ты думал, господин ныне
разрешил присылать к нему мирское справедливое изъяснение за общими
подписями с жалобами работных на отягощения... Вот забота! - Широков
лукаво улыбнулся в бороду и вдруг спросил Селезня: - Ну, что сейчас робить
думаешь?
- Не бойся, нахлебником у тебя не буду! - решительно сказал приказчик.
- Не все так пойдет, чуть полегчает - вернусь оборонять хозяйское добро! А
пока тут найдешь дело! Пошли на Утку!
- Да там пахнет порохом! - пристально глядя в глаза Селезня, сказал
управитель. - Не боишься?
- Волков бояться - в лес не ходить. Радение потребно показать
господину, зачтется потом при награде!
- То верно, - согласился Широков, свернул грамоту Демидова и снова
упрятал в ящик.
Селезень еще выпил чару, закусил. Слипались глаза. В курятнике на
нашести прокричал петух.
- Ну, и отдыхать пора. Идем в горенку, отоспишься, - предложил гостю
управитель и провел его к широкой постели. Селезень быстро разделся,
кряхтя и морщась от боли, улегся в мягкую перину. Хозяин загасил свет, и
вскоре послышалось ровное дыхание уснувшего приказчика...
Утром Селезень обошел Нижнетагильский завод. Его порадовала
распорядительность Широкова. Вокруг завода подновили тын, накатали снежные
валы, полили их на морозе водой, и они обледенели, а впереди валов
наставили рогатки. На башенках сторожили часовые. За пригорком, неподалеку
от барского дома, темнели пушки. Бравый капрал распоряжался подле них,
обучая заводских людей обращению с орудиями.
У конторы строились в колонну вооруженные работные. Селезень поспешил к
ним.
- Куда, братцы? - спросил он.
- В Галашки, а там и на Утку! - нехотя ответили они. Угрюмыми глазами
они провожали приказчика, который поднялся на крыльцо и прошагал в
контору.
Там за столом сидел Широков и о чем-то толковал с высоким жилистым
сержантом. Не раздумывая долго, Селезень попросил управителя:
- Яков, дай мне шустрого конька!
- Куда собрался? - уставился на него Широков.
- Пойду со всеми в Галашки!
- Ну и с богом! - согласился Широков. - А вот сержант Курлов,
оборонитель демидовской Утки. Держись за него. Не выдаст!
Сержант поднял на Селезня строгие серые глаза и сказал:
- Что ж, видать, расторопный человек. Нашего полку прибыло! - Он скупо
улыбнулся приказчику, но эта сдержанность и немногословность Курлова
Селезню понравились...
Иван Селезень с отрядом нижнетагильцев прибыл в деревню Галашки. Здесь
отряд расположился по крестьянским избам. Крестьяне и работные отказались
идти дальше, требуя выяснения обстановки. Сколько ни ругался и ни грозил
сержант Курлов, сколько ни уговаривал приказчик, заводские не хотели
двигаться на Утку. За всех дружинников ответил черномазый угрюмый углежог:
- Припоздали мы в Утку, поди опередил нас полковник Белобородов. Быстр
вояка! Опасно на рожон лезть!
По правде говоря, и сам Селезень струсил не на шутку. Он не ожидал, что
пожар восстания так быстро распространится. Прорвалась долго сдерживаемая
ненависть народа против бар, заводчиков и приказчиков. Встречая среди
крестьян и заводчиков большое сочувствие. Белобородое с быстро
увеличивающимся отрядом прошел заводы, расположенные по реке Белой и под
Кунгуром, и везде по-своему расправлялся с угнетателями. Куда только ни
приходил он, немедленно сжигались конторские книги. Народ ловил заводских
приказчиков и беспощадно вешал их, а зачастую предавал мукам. Пылали
хоромы заводчиков, управителей, не щадили иногда и заводские строения.
Приписные крестьяне жгли заготовленный в лесах уголь, рушили плотины,
спуская воду в прудах, и разбегались кто куда. Возмущение охватило
огромный край.
Никакие уговоры не действовали на работных и крестьян. Сейчас, даже
находясь далеко от Урала, в Санкт-Петербурге, князь Вяземский мог
убедиться в том, насколько призрачно было произведенное им "умиротворение"
края. Руководитель обороны горнозаводского центра Екатеринбурга Василий
Бибиков в большой тревоге писал ему:
"Вот, ваше сиятельство, наши дела. Я было испытал счастье и посылал
отсель партии поражать злодеев, человек по пятисот, но что же? Вместо боя
от нерегулярных вооруженных крестьян выходит с бунтовщиками дружеский
разговор, и только зовут один другого передаться на свою сторону. Многие
же с нашей стороны при первом выстреле из пушек не только расстраиваются,
но и бегают назад и к злодеям, а удержать таковой беспорядок и зло нет
возможности, потому что при такой команде состояние позволяет военных
послать не больше как двух офицеров и человек тридцать солдат, которым
должно или своих удерживать в порядке, или оберегать начальника и
артиллерию.
Не последнее зло угнетает нас и то, что крестьяне хлеба и сена сюда не
везут, о чем, однако ж, старание еще от меня продолжается, и не знаю,
успею ли что. К восстановлению же покоя и пресечению зла не оставил я
испытать всех средств, то есть ласку, денежные вознаграждения,
обнародование с увещанием вестей о поражении где-либо чудовищ, привел
всех, не только мастеровых вновь, но и сельских крестьян к присяге, по
особо учиненной на сей случай форме, а наконец и самую строгость и страх,
но очень мало вижу от того желаемого успеха..."
В эти самые дни Белобородое захватил Шайтанский завод и, усилив свой
отряд, двинулся на Уткинские заводы. Окольными путями об этом стало
известно нижнетагильскому отряду.
Сержанту Курлову ничего иного не оставалось, как поспешить в Утку. За
короткий срок солдаты и жители заводов приготовились к обороне. Завод
окружили "городом" - обнесли тыном, обледенелым валом, рогатками, завалами
и установили пушки. Сержант рассылал по дорогам разведку, зорко следя за
движением отряда Белобородова. Он даже пробовал наступать на отряды
повстанцев, но был оттеснен ими за укрепления.
Каждый день через Галашки торопились беглецы в ту и другую сторону, и
нижнетагильцы жадно выслушивали их рассказы. От этих слухов еще тревожнее
становилось на душе Селезня. Наконец от Курлова прискакал гонец и
потребовал от приказчика, чтобы он со всем отрядом шел к нему на помощь.
- Что ж, братец, такое случалось, что и про нас вспомнили? - сдержанно
спросил гонца Селезень.
Гонец, бритоусый конник, сердито посмотрел на приказчика и сумрачно
ответил:
- Выходит, так надобно! Идет большое сражение, и злодеев огромное число
подошло и настала крайняя опасность!
У приказчика засосало под ложечкой. Дружинники не вселяли к себе
доверия. Чувствовал Селезень, что при первой тревоге они схватят его и
перебегут к повстанцам.
- Сержант Курлов - человек военный, храбрый и драться хорошо умеет! -
ответил Селезень гонцу. - Что ему делать с нашими мужиками, не обученными
ратному делу? Боюсь одного, что не дойдут мои вояки до Утки и разбегутся
все. Что тогда делать?
Бритоусый конник усмехнулся:
- Известно что, драться надо!
- Вот я и решил драться, - угрюмо ответил Селезень. - Погляди сам
вокруг, настоял я перед дружинниками на построении батарей и завалов.
Место надежное. Вот только фузей недостает да пороха. Прошу сержанта
доставить мне фузеи, кремни к ним да тридцать рогатин!
- Да ты с ума сошел! - рассердился гонец. - Идти надо сейчас же в Утку!
Селезень промолчал, подумал и ответил строго:
- Готов помочь, но на поход в Утку надо соизволение нижнетагильской
конторы. Без приказа от нее не тронусь из Галашек!
Так ни с чем и возвратился гонец в Утку. Между тем повстанцы подошли к
самому заводу и пробовали взять его с ходу. Курлов отразил первый натиск
Белобородова. Сержант не упивался мимолетным успехом и поэтому еще раз
попытал счастья и послал гонца в Нижний Тагил просить помощи. Управитель
Широков оказался сговорчивее Селезня. По его распоряжению немедленно
погрузили порох и оружие для отряда, расположенного в Галашках, и в
двенадцать часов ночи отправили гонца к Селезню с приказом, чтобы он взял
половину отряда и направился на помощь Уткинскому заводу.
Но отряд демидовских крестьян отказался выполнить и это приказание!
Селезень разделил дружину на две части и объявил им о походе. Из рядов
вышел знакомый углежог и объявил приказчику:
- Готовы идти все, но нас мало и будем погублены!
Долго уговаривал их Селезень идти в поход, а они упирались. Приказчик и
сам разделял их думы. Хотя он и делал вид, что сердится, и грозился, но в
душе радовался, что, может быть, удастся отсидеть грозу в Галашках.
Перед ними выступил гонец, свой, заводской, и с сердцем обмолвился:
- Ну ладно, оставайтесь, коли так! Но уж если до ваших семейств
доберутся, то и мы не постоим за вас!
Это задело нижнетагильцев. Работные закричали:
- Идем на Утку! Веди нас!
Волей-неволей приказчику пришлось сесть на коня и вести отряд на завод.
Дорогу перевеяло буранами, ноги увязали в глубоком сыпучем снегу. Дул
пронзительный ветер, своим холодным дыханием резал лица. Дружинники шли
молча, со смутной тревогой на душе.
В полдень на миг выглянуло солнышко, скупо озарило лесистые горы и
снова укрылось за снеговые тучи. Даже этот скудный золотой луч оживил
людей, они зашагали бодрее. Глядя на свое воинство. Селезень с укором
думал:
"Гляди, чего доброго, до Утки доберемся, а там и начнется! Им-то
ничего, в случае неудачи перебегут, а нам, приказчикам, ох, и худо будет!"
Словно в ответ на его мрачные думки из-за пелены снега выскочил конник.
В нем приказчик узнал служителя Невьянского завода.
Да куда вы на погибель идете! Утка сегодня окружена злодеями: ни
проезду туда, ни проходу! - закричал он Селезню.
- Да ты-то сам в Утке был? - для очищения совести спросил приказчик.
- В том-то и дело, что не добрался до заводишка! - растерянно отозвался
служитель. - Такая пальба кругом, не приведи господь! Еле ноги унес!
Приказчик стал совещаться с дружинниками.
- Братцы, идтить надо! - заговорил он тихим, вкрадчивым голосом. - Но и
то иметь надо в виду, что вооружены мы плохо.
- За пушкой надо слать, тогда и дальше тронемся! - согласились
дружинники, надеясь на проволочку.
- Быть по-вашему! - сказал приказчик. - А пока, братцы, разжигай
костры, обогревайся, да подкрепиться время!..
Под падающей пеленой густого снега жарким пламенем запылали костры.
Посиневшие вояки отогревались, жевали черствый хлеб...
Прошел час-другой. На огонек набежал на бойком коньке верховой татарин.
- Ты куда, бритая башка, прешь? - сердито окрикнул его Селезень.
- Мой в Тагил скачет! Дело есть! - обнажая ряд красивых белых зубов,
улыбаясь, ответил татарин.
- Небось из Утки убег! Что там, пугачевские взяли завод? - допытывался
приказчик.
- Аллах! Кто сказал тебе это? - изумился татарин. - Белобородов
мал-мало в сторону ушел, и в Утка дорога совсем свободна. Езжай прямо,
ходи прямо, никто не тронет!
- Да что ты врешь! - рассердился Селезень. - Тут только человек
сказывал другое. Эй, зови невьянца! Где он?
Кинулись искать первого вестника, а его и след простыл. Отогрелся, поел
и втихомолку убрался восвояси.
- Вот леший! Вот старый пакостник! - разбушевался приказчик. -
Наговорил страхов, а сам в бега! - Теперь он примиренно посмотрел на
татарина. - Скажи, милый, ты не врешь?
- Зачем врать! Мой честны человек! Аллах!
- Ну, коли так, братцы, надо идти! Ни там, ни тут, а в голом поле
страшнее! Наскочат и порубят всех!
Селезень и в самом деле решил торопиться в Утку, чтобы отсидеться там
за крепкими заплотами.
Поздно вечером, когда густо засинели сумерки, нижнетагильцы вошли в
Утку, и Селезень поторопился к сержанту Курлову.
Сержант встретил приказчика сдержанно. Холодным, суровым взглядом он
пронзил Селезня и покачал головой:
- Что же это вы, демидовский подначальный - и так плохо радеете о
заводе своего господина?
Приказчик молча сглотнул обиду и ничего не ответил Курлову.
- Ну, да что теперь, не до попреков! - строго сказал сержант. -
Подходит супостат, и завтра, по всему видать, придется драться!
- Как драться? - побледнел Селезень.
- Известно, как драться, не на живот, а на смерть! - спокойно ответил
Курлов. - Нас немного, поэтому, может, и придется лечь костьми. Такова
наша солдатская доля!
От волнения во рту у Селезня пересохло: никак не ожидал он такой скорой
развязки...
Глухой ночью в Утку возвратилась посланная Курловым разведка и донесла,
что дорога с Шайтанского завода на Уткинский полностью занята отрядами и
пикетами Белобородова. И, что больше всего удивило разведчиков, у
повстанцев оказалась артиллерия.
- Ну что ж, будем отбиваться, - спокойно ответил сержант и приказал
разведчикам: - Теперь, братцы, идите по местам. Пришло времечко, когда
каждый человек дорог!
Он обрядился в полушубок, прицепил на ремень шпагу и поторопился к
заплотам. Длинный, худой, с посеревшим от бессонницы лицом, он, как
журавль, вышагивал вдоль вала и подбодрял солдат. Перед рассветом он долго
пробыл у пушек, сам внимательно проверил их, тихо наставляя бомбардиров.
Стояла глубокая предутренняя тишина, и Селезню так сладко спалось.
Вдруг, нарушая безмолвие, в ближнем перелеске рявкнуло орудие, и
просвистевшее над заплотами ядро упало на заводском дворе. От грохота
приказчик проснулся, со страхом сорвался с постели и подбежал к оконцу.
Что-то ослепительно яркое снова разорвало тьму, озарило синеватую пелену
снега, и опять где-то неподалеку ударило. Минуту спустя весь воздух
заколебался от гула орудийной пальбы.
"Вот когда началось!" - трусливо подумал Селезень, прислушиваясь к
гомону и крикам за окном, быстро оделся и побежал на конюшню. Он нырнул в
полураспахнутые ворота; в лицо ударил парной едкий запах стойла. Несмотря
на канонаду, его мохнатый башкирский конек мерно хрупал сено и время от
времени перебирал копытами. Он кротко поглядел на хозяина. Селезень
ласково огладил своего бегунка, с минуту постоял подле него в раздумье и
полез в ясли. Из-под вороха слежалого сена приказчик вытащил рваный зипун
и старую шапку и стал примерять их.
- Ты что же это, или сбежать вздумал? - раздался вдруг рядом
насмешливый голос.
Селезень вздрогнул, поднял глаза - перед ним стоял строгий, с
потемневшими глазами сержант Курлов.
- Да нет! - поспешил отказаться приказчик. - Ну, с чего это ты взял?
Примеряю справу. Хорошее жалко, в драке изорвешь!
- А, вот оно что! - протяжно сказал сержант, и в голосе послышалась
нотка недоверия. Он положил руку на плечо Селезня и сурово сказал: -
Диковинный ты человек! Идет битва, как бы голове уцелеть, а ты о тряпье
думаешь. Ну, брат, иди, торопись, веди своих к заплоту. Отбиваться надо! -
Он круто повернулся и пошел из конюшни.
"Вот леший, как неслышно подобрался!" - выругался Селезень и нехотя
пошел поднимать дружинников.
Приказчик и не догадывался, что сержант приходил в конюшню вовсе не
затем, чтобы уличить его в преступных замыслах. Курлов выбрал быстрого
иноходца и послал на нем верного гонца с письмом в Нижний Тагил. "Мы
теперь в огне, - писал начальник правительственного отряда, упрекая
нижнетагильскую контору в бездействии. - Что вы, батюшка, делаете, я не
знаю, пожалуйте народом подкрепите. Худо наше дело..."
Весь день продолжались ожесточенные схватки с противником. Селезень как
залег со своими дружинниками у заплотов, так и нос боялся высунуть. Совсем
неподалеку вражье ядро с грохотом ударило в заплот, разнесло в щепы добрые
толстые кряжи и как ветром сдуло трех мужиков.
Вытаращив от испуга черные глаза, Селезень присел на карачки и
закрестился:
- Свят, свят, с нами крестная сила!
Ему казалось, что все кругом объято огнем и с грохотом рушится, а на
самом деле, когда он поднял голову, то увидел в проломе широкое снежное
поле. По нему быстро двигались солдатские ряды, впереди которых со шпагой
в руке напористо шел сержант Курлов. Из солдатских глоток с рокотом
неслось раскатистое "ура". Плохо вооруженные повстанцы попятились перед
дерзким напором горстки храбрецов и стали отступать к лесу. Селезень
осмелел, вскочил и весело закричал своим:
- Братцы, братцы, никак гонят злодеев! Айда за мной! - И он, ободренный
удачей, поторопился следом за солдатскими рядами.
В течение дня Белобородов несколько раз водил свои отряды на приступ,
но каждый раз отступал с уроном под огнем заводской картечи. Сержант
Курлов успевал бывать всюду: то его видели впереди солдат, то он
оказывался подле пушек.
Только в сумерки прекратились схватки. Потемневший, усталый Селезень
добрался к сержанту и упросил его:
- Хочу дать весточку в Тагил. Худо будет, если нам не помогут!
- Пороха мало, в людях большая нехватка, фузей недостаточно. Пиши,
проси! Гонца пошлю! - согласился сержант.
- Да как он проскочит? - озабоченно задумался Селезень.
- Есть в лесу тропинка, одна, пока лиходеи не добрались до нее. В
одиночку всегда можно проскочить!
- Счастье наше! - вздохнул приказчик и принялся писать письмо. "Перед
светом неприятели со стороны от Курьи на Уткинский завод сделали
нападение, - писал он, - и весь тот день даже до самых сумерек пребывал с
нашими заводскими под командою сержанта в сражении. А пред самым вечером
неприятели, видя в себе неустроенность и урон, отступили в первое место в
Курье... Дайте руку помощи! Пришлите как скоро можно еще до пуда пороха.
Злодеи учинили... свой под заводом лагерь. А теперь наши пошли в
наступление. Батюшки, помилуйте... теперь ума у меня больше нет!" - взывал
Селезень и сам горько усмехнулся: "Начал о здравии, а кончил за упокой!"
Знал он, не скоро дойдет это письмо, а если и дойдет, то Яков Широков
долго будет раздумывать над тем, посылать людей из Нижнего Тагила или нет.
Между тем утром на другой день сражение за Утку возобновилось с новой
силой. Повстанцы на этот раз пустились на хитрость. Оберегая людей, они
вели перед собою вал из мелкой чащи и снега, постепенно приближаясь к
заводу. Белобородов выделил лучших стрелков, и они начали оружейный огонь
по заводским пушкарям, выбивая их из строя. Однако пушкари, подбадриваемые
Курловым, не бросали орудий и все время били по врагу. Они картечью
встретили пугачевскую конницу, которая, развернувшись лавой, пробовала
пробиться в завод.
Стоя на ближайшем пригорке. Белобородой наблюдал за сражением. Ему
донесли, что обороной руководит опытный сержант. Пугачевский полковник
похвалил сержанта Курлова:
- Сам вижу, добрый он солдат. Только зря головы кладет. Такого бы мне!
К вечеру усталые стороны снова прекратили бой и отошли за валы.
Утром на пруд, несмотря на обстрел, выехал конный татарин и водрузил
шест, а на нем трепетал на ветру лист. Татарин покричал, помахал малахаем
и ускакал прочь. Тогда из завода подъехал солдат и схватил лист. Сержант
не дал читать его. Он увел Селезня в избу и сказал ему:
- Это манифест самозванца! Читать его ни к чему. Вот перебели
лист-манифест государыни и пошли на пруд!
Приказчик терпеливо переписал манифест Екатерины Алексеевны и выставил
на пруду. Только отъехали от шеста заводские люди, как снова прискакал
татарин и забрал лист. Через час он снова вернулся и оставил вторичный
лист. Сержант и этот лист не огласил, а велел собрать народ и публично
сжег его на заводской площади.
- Злодейские прелести нам читать не к лицу! - заявил он.
Старому опытному вояке сержанту Курлову думалось, что Белобородов
оттягивает этими переговорами время, а сам, наверное, думает о том, как
удобнее ударить по осажденной крепости. Курлов был умный и способный
человек и рассуждал так:
"Куда бросит свои войска враг? Первое, он непременно устремится с
конницей на пруд и постарается вырваться к конторе. Второе, Белобородов не
обойдет своим вниманием батареи и постарается ворваться на Вятскую улицу,
чтобы перебить канониров. Третье, вероятно, ударит по городской башне. И
четвертое, пойдет всей тяжестью на крепостные тыны".
Расчет оказался верным. Ранним утром Белобородов начал наступать так,
как это предугадывалось Курловым, но везде встретил сопротивление. На
пруду его конницу обратили в бег, а сержант Курлов так ударил по врагу,
что тот не только заводской батареи не достиг, но и свои пушки оставил...
Солдаты молча, со злостью отбивались. Селезень со страхом взирал на
схватку, и боязнь, как ржа, разъедала его душу. Он услышал, как бородатый
углежог словно про себя обмолвился:
- Сегодня мы отбились, а завтра, гляди, поляжем! Их все больше и
больше, а нас все меньше и меньше!
В пылу боя приказчик несколько раз бегал на конюшню. Он тайно вывел
своего конька в овражек и поставил его среди сугробов, привязав к березке,
одетой инеем.
Взволнованный, он вернулся к заплоту; кто-то закричал ему:
- Гляди-ко, что робится! Ай-яй-я!
В то время когда сержант Курлов храбро отбивал приступы врага, кто-то
позади завода распахнул калитку, и через нее проникли повстанцы. Они, как
вешняя вода, стали просачиваться всюду, и не прошло получаса, как толпа их
с диким визгом и криками устремилась к батарее, которой командовал Курлов.
"Все кончено!" - с ужасом подумал Селезень и тайком подался к
полуразрушенной избе. За ней начинался кустарник, он стал уходить в
него...
А в это время сержант с десятком батарейцев не сдавался, дрался до
последнего. Двое рослых повстанцев выбили у него из рук шпагу, тогда
Курлов схватил банник и стал молотить направо-налево. Подъехавший на белом
коне Белобородов залюбовался богатырским поединком сержанта.
- Детушки! - закричал пугачевский полковник. - Живьем взять сукина
сына! Ах, храбер! Ах, и вояка! Уймись, дурень! - прикрикнул он на Курлова
через толпу. - Службу дам! Офицером сделаю!
- Я тебе, злодею, покажу службу! Я воюю по присяге! - Он разъяренно
размахивал банником, и не одна размозженная голова улеглась у его ног.
Рассвирепевшие повстанцы набросились на се...
