Анна Арнольдовна Антоновская. Ходи невредимым!
страница №27
...приятного для подданных события, как непрошеноерождение Симона Второго, угощения не дадут?
- Дадут пустой мешок от орехов, - смеялся Гурген.
В Метехи действительно собирались угощать, и даже ночной пир царю было
угодно назначить, но не для амкаров и купцов, а для прибывших по приглашению
Иса-хана и Хосро-мирзы влиятельных князей, которых неотступно сопровождали
от их замков юзбаши с вооруженными сарбазами.
Князья не веселились, подобно амкарам и купцам, их томило беспокойство:
вдруг, воспользовавшись их отсутствием, Саакадзе вздумает осчастливить их
владения азнаурским налетом? Не поехать было невозможно, ибо мирза и хан не
преминули бы в свою очередь осчастливить их владения и дополнительно
прислать на кормежку еще по сто сарбазов.
Прибыв в Метехи, Липарит на другой же день, сославшись на недомогание,
просил царя заранее принять поздравление с днем ангела, преподнес саблю, в
ножны которой было вправлено зеркало, окаймленное бирюзой и алмазами,
присовокупил пожелание царю долгие годы украшать трон Багратидов и поспешно
покинул Тбилиси. Старый князь окончательно убедился: пусть хоть десять шахов
поддерживают Симона, ни блеска, ни воинских побед нельзя ждать от этого
"блаженного тюрбана". А рисковать княжеским войском, которого так настойчиво
требует Шадиман, и бесполезно и опасно...
Так и оценил Шадиман торопливый отъезд влиятельного Липарита. "Но
почему князья перестали верить мне, Шадиману? Неужели устарел? Или не так
действую? Сами во всем виноваты, не хотят помочь, а втихомолку злословят:
"Не могут ханы победить Саакадзе - и нас тянут в скучную игру". Посмотрим,
князья, не развеселит ли вас Зураб Эристави! Быть может, еще затанцуете под
метехскую зурну".
Сегодня Метехи гудел, как взбудораженный улей. В окно опочивальни
врывались возгласы, топот копыт, раскаты труб, удары думбеков. Ничего не
слышала Магдана, удивленно вглядываясь в зеркало. Почему так много
драгоценностей надето на этой незнакомой девушке? Почему по бирюзовому
атласу разбегаются бисерные цветы? Почему вместо ленты жемчуг перетягивает
ее стан?
Гульшари окинула Магдану пытливым взглядом: нет, не может Симон не
плениться этой цесаркой!
- Надень, дорогая, еще одно яхонтовое запястье, оно оттенит...
- Царевна! - задыхаясь, вбежала старая прислужница. - Князь Зураб!..
Князь Эристави приехал! Весь двор полон арагвинцами! Подарки на верблюдах!..
Гульшари оттеснила побледневшую Магдану, осмотрела себя в зеркало,
подправила в волосах сверкающую звезду и царственной походкой направилась к
двери. За нею раболепно последовали прислужницы.
Покои Георгия Десятого, запертые в течение многих лет, сейчас были
открыты по приказанию Шадимана и разукрашены коврами, парчой и бархатом.
Туда торжественно вступил, придерживая правой рукой меч и сжимая левой рукой
шлем с перьями, арагвский владетель.
"Предзнаменование! - подумал Зураб, оглядывая царские покои. - Еще
никто не знает меня, князя Эристави, - я буду царем и заставлю многих
трепетать передо мною! Горцы свободолюбивы? Согну в турий рог так, что
забудут о своеволии! И еще многие забудут... Но... терпение! Терпение!..
Раньше надо заставить Шадимана и царевича Хосро служить моим замыслам.
Потом... да, конечно... необходимо объединить высокие княжеские фамилии...
Потом отдельно объединить более мелких князей... И те и другие должны
служить моим замыслам... Потом... как думал Великий Моурави, раньше мелкие
князья, ибо их больше, подорвут силу крупных, потом крупные начнут в
междоусобице уничтожать друг друга... а их владения начнет сгребать
могущественный князь Зураб Эристави. Князь? Нет, царь царей! Ибо горцы..."
Зураб порывисто обернулся: нет, ничто не подслушивает его думы; их еще
опасно открывать даже вот этому мсахури, бывшему оруженосцем доблестного
Нугзара, преданному ему, Зурабу, как собственная рука.
- Мой господин, высокий князь князей, какую прикажешь куладжу подать?
- Ту, в которой я был, когда шах Аббас объявил мне о своей милости.
- О какой милости говоришь, господин мой?
- О превращении моей первой жены Нестан раньше в пленницу, потом в
служанку гарема...
- Такую милость пусть все твои враги получат, и лучше от сатаны.
- А почему не от шаха?
- От шаха ненадежно... Вот, говорят, госпоже Нестан шах опять вернул
звание княгини Эристави.
- Мусульманка не может величаться княгиней Эристави!.. Хорошо, дай ту
куладжу, в которой я в первый раз увидел мою вторую жену, царевну
Нестан-Дареджан.
- Может, мой господин, пожелаешь ту, в которой клялся над обнаженной
саблей в вечной верности Георгию Саакадзе?
- Как смеешь, раб, напоминать мне о моей глупости?
- Как раз время напомнить, ибо сейчас должен будешь клясться в вечной
верности царю Симону.
Зураб разразился громоподобным хохотом, хлопнул по плечу старика так,
что тот, крякнув, пригнулся, что не помешало ему тут же подать Зурабу кувшин
вина. Залпом выпив и расправив ладонью усы, Зураб приказал:
- Подать ту куладжу, в которой клялся в вечной верности Георгию
Саакадзе...
В покоях Шадимана происходил тоже необычный разговор. Именно в день
рождения царя Андукапар вспомнил, сколь несправедлив к нему везир Метехи...
Вот и сегодня, не успел князь-шакал переступить порог Метехи, как для него
угодливо открылись покои злосчастного Десятого Георгия. Почему?!
"Правда, почему?!" - сам удивился Шадиман, глядя на шагающего в
раздражении Андукапара. Но даже себе не мог "змеиный" князь ответить
"почему". Может, вспомнил угловой шкаф с тайным входом... "Безусловно,
вспомнил, - внезапно успокоился Шадиман. - Всем известно - шакал никогда не
подружится с волком, хоть они и одной породы. Зураба оградить необходимо...
Достаточно взглянуть сейчас на Андукапара, на его оскаленную пасть..."
- Что так странно смотришь, князь, словно впервые видишь меня? -
обозлился Андукапар. - Разве я не прав? Две тысячи моих дружинников
растянуты вдоль тбилисских стен и охраняют все ворота, ибо только им можно
доверять... Удостой мой слух, как говорят мои новые единоверцы, скажи, что
будут делать дружинники Зураба? Для войны с Саакадзе их слишком мало, а для
пиров в духанах слишком много...
Некоторое время Магдана бессмысленно продолжала смотреть в зеркало и
вдруг встрепенулась: "Что я медлю? Разве не ненавистный Зураб приехал? Лучше
кинусь в воду!.. В воду? Разве другой дороги нет?" - И она рванулась к нише,
где в большой тайне от прислужниц хранила заветные подарки Нино, схватила
узелок и побежала к покоям Гульшари. Внезапно она резко свернула в боковой
переход, пересекла площадку - одну, другую, взлетела по лестнице вверх,
миновала сводчатый коридор и, распахнув дверь, очутилась в покоях Шадимана.
Никто из стражи не остановил княжну. Ведь к отцу спешит, наверно,
похвастаться красивым нарядом. И они продолжали неподвижно стоять, опершись
на копья с медными наконечниками.
Вбежав в комнату "мечты и размышления" Шадимана, Магдана натолкнулась
на арабский столик, поблескивающий белыми и черными квадратами. Гулко
повалились слоны и башни, а пешки врассыпную покатились по бело-голубым
узорам ковра.
Но не на поверженные фигуры "ста забот" смотрит Магдана. Нет, ее глаза
вспыхнули!.. Зеленое, деревце лимона на вращающейся, отполированной до
ослепительного блеска подставке, надменно разбросав ветви, царит у опального
окна. Нет, не деревце лимона, а чудовище! Оно, оно впитало всю солнечную
теплоту, всю живительную влагу, всю нежность отцовского чувства, оставив ей,
Магдане, холод одиночества и томительную пустоту жизни.
Ярость предков вдруг пробудилась в Магдане. Она схватила деревце, как
хватают за косу соперницу! Вырванный с корнем лимон она волокла по полу,
нанося тонким ножом смертоносные удары. В гневе она срывала плоды, топтала
их, испытывая злорадство. Оголенный ствол деревца беспомощно упал рядом с
костяной фигуркой шаха.
Оглядев комнату, Магдана засмеялась, в ней снова заговорила кровь
предков. И, как бы это сделал Шадиман, она спокойно подняла узелок, спрятала
в нем тонкий нож и медленно вышла в коридор.
И опять ее никто не остановил. А старший стражник тихо сказал:
- Огорчилась княжна - не нашла отца, некому любоваться ее жемчужным
ожерельем.
На что остальные тихо рассмеялись, и совсем молодой ответил:
- Нашел отца, любующегося дочерью! Если умрет - и тогда не удостоит.
- Тише, паучий хвост! Проклятый чубукчи может из-за угла выскочить.
Тогда удостоит тебя князь щипцами!..
Магдана сама удивлялась, с каким спокойствием она вошла в молельню
Гульшари. Только секунду колебалась дочь Шадимана, затем смело нажала на
мизинец влахернской божьей матери и, когда икона тихо подалась вправо, смело
вступила в открывшийся проход.
Икона вновь придвинулась к стене.
Нет такого начала, которое не имело бы конца. Полдня ушло на взаимные
приветствия и преподношение подарков. Князья воспряли духом: раз сам Зураб
пожаловал, значит, царь Симон собирается царствовать.
Позабыв мусульманскую догму - не смотреть на чужих жен и невест,
Хосро-мирза пристально рассматривал съехавшихся красавиц и со вздохом
отвернулся. Ни одной, хотя бы чуть напоминавшей княгиню Хорешани! А
остроумный везир, опасаясь змея-искусителя, не показал свою дочь. Говорят,
она подобна спелому гранату и расцветающей лилии. Усмехнувшись, Хосро
спросил Гульшари, почему она сочла удобным не представить царю княжну, как
обещала. Ведь Магдана может напомнить, что не все розы увяли в метехском
саду.
Взволнованная пышным празднеством, чему способствовал приезд Зураба,
сияющая Гульшари совсем позабыла о Магдане. Дальновидный мирза прав, сейчас
как раз время представить царю обольстительный цветок. И Гульшари поспешила
в покои княжны.
Навстречу ей уже бежали прислужницы, растерянно размахивая руками:
- Княжна спряталась в саду!..
- Напрасно говоришь, княжна купается в бассейне!
- Чтоб вам на язык сорока плюнула!
Звонкие пощечины, щедро расточаемые Гульшари, пресекли спор
прислужниц...
Гостеприимец приказал слугам бить в серебряный шар. Вардан поспешил
закончить приветствие пожеланием Симону Второму процарствовать не меньше
двухсот лет. Тут чубукчи решил, что теперь пора, и едва слышно прошептал:
- Светлый князь, нигде не могут найти княжну.
Осторожно выбравшись из зала с оранжевыми птицами, Шадиман поспешил в
комнату "мечты и размышлений". Но едва распахнул дверь, в гневе и изумлении
застыл на пороге:
- Кто сюда входил?!
- Светлый князь, - просунулся в щель двери чубукчи, - я уже выпытывал у
стражников. Одно твердят: кроме княжны - никто. Разве пропустили бы?!
- Пригласи сюда княжну!
Шадиману хотелось выкрикнуть: "Приволоки за косы!" Но чубукчи все же не
больше чем слуга. И Шадиман повторил:
- Пригласи!
Чубукчи хотелось выкрикнуть, что княжна исчезла, но ведь князь Шадиман
его господин, и чубукчи безнадежно прохрипел:
- Слушаю и повинуюсь!
А Шадиман в суеверном ужасе взирал на растерзанное деревце: "Неужели
так погибнут мои взлелеянные долгими годами замыслы о возрождении блеска
княжеского сословия? Вот валяются лимончики, затоптанные плоды моих чаяний!
Как ждал я налитых солнцем моих питомцев! Сколько забот уделил я им! Но она
ли совершила злодеяние?! Может, судьба прокралась сюда?! Судьбу ни один
страж не задержит!.. Она входит то в легком, словно облако, покрывале, неся
в руках рог изобилия, изобилия удач и счастья, или входит в тяжелом, словно
туча, плаще, неся сосуд с несчастьями... Судьба! Госпожа жизни! Ее любовь и
ненависть одинаково страшны..."
Шадиман не заметил, как спустились сумерки. Чубукчи стоял у порога, не
смея нарушить тяжелое безмолвие.
- Не нашел? - Шадиман резко обернулся.
- Весь замок перевернули, светлый князь.
- Напрасно шум подымаете! Вели Квешелю и молодому Отару оседлать коней
и выехать к старому пасечнику - пусть там живут, пока о них не вспомню...
Дай по кисету с марчили, не следует обременять "пастуха пчел". Потом скрытно
ищи везде, в Тбилиси и за стенами города. Понял?
- Все понял, светлый князь...
- Достань праздничную куладжу и лучшие драгоценности! Скоро начнется
пир...
На следующий день, едва Шадиман проснулся, чубукчи несмело доложил, что
княгиня Гульшари, просит князя пожаловать к ней. Шадиман усмехнулся:
профазанила приманку, теперь будет хвостом вертеть.
И действительно, едва Шадиман вошел, Гульшари растерянно и тревожно
сообщила ему об исчезновении Магданы. Из Тбилиси никак не могла выехать -
ворота стерегут верные Андукапару дружинники. Из Метехи тоже нет, ибо у
ворот личная охрана Андукапара... Остается одна страшная возможность, но...
и там, на скалистых отрогах, нависших над Курой, стража Андукапара. Значит,
если не бросилась в реку от "приятного" жениха, то, наверно, ангелы живую на
небо взяли. Может, Зураб догонит?
- Слушаю тебя, моя прекрасная Гульшари, и удивляюсь, о чем ты говоришь?
- О чем? - изумилась Гульшари. - О твоей дочери...
- О ней я сам позаботился... Подумай, моя княгиня: Зураб приехал, не
расторгнув брака. В какое двусмысленное положение попала моя Магдана! А я?
Так вот, решил избавить себя от ядовитых взглядов придворных...
- Что же ты сделал, Шадиман?
- Отправил вчера Магдану в Марабду в сопровождении верных мне мсахури.
- В Марабду Магдана не поехала. Стражники клянутся, что не открывали
ворот ни для кого...
- А на что мне ворота? Разве ты забыла про подземную дорогу?
- Но почему от меня скрыл? Разве я и Андукапар тебе не самые верные
друзья? - Гульшари в замешательстве смотрела на Шадимана.
- Боялся, начнешь отговаривать, ведь у тебя на мою дочь свои планы
были, - и, будто не заметив смущения Гульшари, продолжал: - Пусть Зураб
раньше разведется с Дареджан, потом... потом получит Магдану. Должен
помнить, она дочь князя Шадимана Бараташвили... Тебя попрошу об этом любезно
поведать Зурабу.
- А для придворных?
- Скажи, внезапно захотела Магдана посетить Марабду, там ведь могила
матери...
Поговорив о минувшем удачном пире и приеме князей, Шадиман вежливо
склонился, поцеловал ленту на платье Гульшари и спокойно направился в свои
покои.
О многом следует подумать. Шадиман растянулся на тахте, подложив под
голову мутаку. "Князья охотно остались на пятидневное совещание, охотно
говорят о предоставлении дружин для царского войска, охотно обещают монеты
на драку с "барсами"... Кажется, о Теймуразе никто не подозревает. А может,
не верят слухам? Хосро решил так повернуть совещание, чтобы совсем
разубедить князей в возможности прихода Теймураза. Наступил час спаять
князей. Зураб Эристави Арагвский поможет... уже помог! Царевич Хосро прав:
Зураб изменит всем, но только не княжескому сословию".
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
Сквозь едва заметные трещины, словно из подземного мира, просачивался
тягучий серый сумрак, заполняя бесконечный, то сужающийся, то вновь
расширяющийся каменный коридор.
В похолодевшей руке Магданы догорала восьмая свеча, отбрасывая тусклые,
расплывчатые блики, которые испуганно трепетали на влажных плитах свода,
нависшего над Магданой.
Путь впереди мог преградить внезапный обвал, за каждым изгибом
подстерегал Магдану слепой рок, но она ликовала так, словно шла по
благоухающей долине, где певчие птицы возносили к голубому простору гимн
пленительной свободы.
Едва мерцал огарок, роняя расплавленный воск на крупные камни перстней.
"Странно, - думала Магдана, - почему игуменья Нино подарила ровно восемь
свечей? Быть может, не хватит и тысячи светильников, чтобы пройти от
молельни царицы, в которой обитает теперь ведьма со скалистых вершин Арша,
до каменной стены, за которой зеленеет лес, манящий пленниц".
Но что это?! Магдана остановилась, напряженно вглядываясь. Что это
пламенеет вдали?! Утренняя заря, заливающая безбрежный простор оранжевыми
озерами?! Яростный огонь, столбом вырывающийся из-под земли?! Нет, это
робкая полоска света, связывающая вечную мглу с вечным светилом. Быстрей,
Магдана! Еще одно усилие! Выскобли узким ножом известь в стене, - ты
услышишь гулкое падение камня, и перед тобой возникнет пещера, как грань
перехода из небытия в жизнь. Такое счастье здесь когда-то уже испытывала
казашка Зугза, спасая царицу Тэкле... Спасая от... от твоего отца, князя
Шадимана, от злобного Андукапара. Но Магдана медлила - куда, куда ей
торопиться?
Ничто не нарушало лесной тишины, ни беспорядочный лай своры гончих, ни
топот коней, ни угрожающие раскаты рожков. Погоня не угрожала беглянке или
возможно, пронеслась стороной. Но кто мог выдать ее дорогу? Гульшари не
знала тайны молельни, охраняемой влахернской божьей матерью. Шадиман знал.
Там, в узкой потайной комнате, он вместе с царицей Мариам плел паучью сеть,
замышляя накинуть ее на Георгия Десятого, а потом на бедную Тэкле. Но
исчезновение дочери тронуло его не сильнее, чем оброненная пешка, а о
тайнике он и не вспомнил. Только княжеская спесь заставила его, скрыто от
всех, искать беглянку.
Сейчас солнце величественно клонится к горным вершинам, и над чащей,
как вечерние духи, кружатся серые тени. Скоро на тропах, не сомневалась
Магдана, появятся разбойники в багровых чохах и башлыках, жаждущие добычи,
затем ощерившиеся волки с зелеными искрами в зрачках. Лес полон опасностей,
но страшнее их во сто крат марабдинцы, посланные втихомолку Шадиманом на
розыски любимой дочери. Нет, пусть будет благословенна эта пещера! Она
надежнее любого замка, она благородный приют оскорбленных. Магдана не
оставит ее до самого раннего рассвета, когда в своих берлогах еще спят
звери, в гнездах - хищные птицы, на мягком ложе или на выцветшей циновке -
человек.
Потекли долгие часы ночного бодрствования. Прислушиваясь к незнакомым
шорохам и к омерзительным пискам, Магдана оказывалась в плену то кошмаров,
то сонма ярких видений.
Прохлада подкралась к ней из-за сдвинувшихся деревьев, а над ними,
словно подвески, замерцали звезды в подернутых прозрачной дымкой глубинах.
Наверно, Моурави захочет знать подробно о потайном ходе. Может, он
воспользуется "дорогой мрака", неожиданно ворвется с "барсами" в Метехи и
огнем и мечом очистит царский замок от тиранов в змеином обличий, от
паукообразных злодеев и от шута, глумящегося над короной?.. Несбыточная
мечта! Разве она, Магдана, уже не подумала об этом там, наверху?
Когда это было? Вечность назад? Очутившись в узкой потайной комнате,
она спокойно - даже слишком спокойно - зажгла первую свечу и в зыбком свете
обвела взором "совиное гнездо". Видно, много лет сюда никто не заглядывал.
Некогда нарядная тахта потускнела; словно мертвецы, лежали тронутые тлением
бархатные мутаки, а розовые атласные подушки покрылись ржавым налетом.
Пустая лампада, затянутая паутиной, и прислоненное к косяку копье напоминали
об уснувшем царстве. Запах гнили вызывал отвращение, а сплошные железные
стены, лишенные дверей, ниш, окон, невольно вселяли уныние. Игуменья Нино ни
словом не обмолвилась об этом железном панцире, покрывавшем стены. Кто
продолжал господствовать здесь? Кто? Ей ли, Магдане, не знать - кто! Отец ее
после бегства Тэкле, видно с какой-то недоброй целью, изменил зловещую
"комнату встреч". Только тиран, грозивший народу вечным рабством, мог
создать этот железный гроб!.. Потом Магдане долго пришлось под тахтой искать
незаметную пластинку, о которой Зугза поведала игуменье Нино. Стоило
коснуться этой пластинки, как каменная плита раздвигалась на две стороны,
приоткрывая вход вниз. Но достаточно было спуститься на первые ступеньки,
как плита бесшумно сдвигалась, образуя потолок, непроницаемый ни для голоса,
ни для света. Тщетны были усилия вновь раздвинуть плиту, найти тайную
пружину! Оставалось одно - погрузиться в бездну мрака... Князь Шадиман
искусно обезвредил потайной ход, ибо никогда не доверял тому, что
становилось известно другому.
Еще больше убедилась в этом Магдана, когда с первой угасшей звездой,
предусмотрительно втиснув камень обратно в стену, вышла из пещеры. Густые
колючие заросли и переплетенные игольчатые растения преграждали путь. И куда
бы ни стремилась подняться она, острые шипы впивались в руки, а колючие
заросли то в исступлении вздымались ввысь, то разъяренно накидывались на
лощину, то тесно обступали Магдану, как толпа безумцев в зеленых лохмотьях.
Она вытащила нож, готовая сражаться с новыми врагами, но тут же упрекнула
себя в отсутствии дальновидности, свойственной всем Барата: ведь погоня
может наткнуться на свежую вырубку и ринется по следу.
Кровь отхлынула от щек Магданы: ей почудился оголтелый лай, марабдинцы,
проносящиеся на взмыленных конях через кустарник, и тень Шадимана -
проклятый чубукчи, с кинжалом выскочивший из зарослей... Магдана,
заслоняясь, вскинула руки и невольно улыбнулась: перед ней стоял уродливый
граб, разбросав в стороны ветви, точно желая злорадно обхватить ее.
Был ли выход из этой сатанинской западни? Тот, кто ищет, не может не
найти! Спасительная мысль осенила Магдану. Плотно, с головой, закутавшись в
плащ, она, нарезав тонкие прутики, опоясалась ими, платком обвязала руки,
покрытые царапинами, и, вытянувшись, пололзла, в непроходимых местах
подсекая колючки, острые, как кошачьи когти.
Беспросветные заросли постепенно перешли в суровый, безмолвный дремучий
лес. Не стволы, а исполинские колонны тянулись в небо, густо сплетаясь
наверху ветвями, оберегая от солнечных стрел незыблемый полумрак. Из-под
влажного мха выглядывали то нежные цветки чаровницы, то изящные папоротники
и с любопытством провожали Магдану. Изредка раздавался крик встревоженной
птицы или жужжание яркокрылого насекомого. В самой трущобе промелькнула
росомаха, блеснув буро-черной шерстью и светлыми пятнами возле удивленных
глаз. И вдруг... притаенное журчание. Забыв про усталость, Магдана рванулась
к овражку и припала запекшимися губами к воде.
Да будет благословен свет, победивший тьму! Но... оцепенение охватило
ее. Куда идти? К Хорешани? Она добра, но разве уже раз не отказала в защите?
К "барсам"? Нет! Незваную гостью вновь отвезут в Метехи... В монастырь? Тоже
нет! Она ненавидит этот мертвенный покой, овеянный ладаном. Никакие ароматы
цветов пышного сада монастыря святой Нины не заглушат страшный дым, даруемый
кадильницами... К Даутбеку? Дважды нет! Довольно молила о любви! Но почему?
Почему так жесток? Ведь сам страдает. Ведь видно, что любит. Почему же?
Разве она виновата, что она дочь Шадимана? Разве не готова она ради дорогих
ностевцев отказаться от знамени Сабаратиано? Уже отказалась!
Внезапно Магдана остановилась, изумленно оглядывая странную долину,
лес, обрывающийся у отрога, звезды, торопливо, словно кочевники, исчезающие
в голубеющей пустыне, плескавшуюся Куру, остроконечную вершину, откуда
мягкой поступью шествует день... В каком царстве такие холмы? Как причудливо
изгибаются на их боках коричневые полосы! А вот там громоздятся вывороченные
пни, обломки стволов, груда камней - хаос разрушения. Что причиной тому:
горный обвал или нашествие завоевателей?
Да, здесь совсем недавно бесчинствовали враги. Еще пепел шевелился на
обуглившихся балках, почерневшие камни, как черепа, громоздились пирамидой.
Разбитые кувшины возле обгорелых циновок напоминали о кровавом пире... Ни
людей, ни скота... Лишь бурый буйвол, неестественно вытянув ноги, уперся
закопченными рогами в чудом уцелевшую шаткую дверь. Охваченная тревогой,
Магдана опрометью вновь ринулась в лес... Она бежала, словно преследуемая
призраком, почти не касаясь земли. На пригорке оглянулась. Облака застыли,
как фаянсовые! А под ними бесконечная мертвая тишина. Нет, здесь никто не
обитает!.. Смотрела Магдана и недоумевала; откуда у нее мужество? Ведь даже
за ворота замка одну не выпускали. Выходит, правда - несчастье открывает
путь к познанию! Где слышала она эти слова? Кажется, их сказал Моурави...
Отныне она не будет устрашаться самых чудовищных проявлений жизни... Магдана
встрепенулась и быстрей пошла на скупой дымок, вьющийся из-под плоской крыши
каким-то чудом уцелевшей сакли.
Возле порога, под расщепленным орехом, дремал старик. Он не ответил на
приветствие и сухой рукой отстранил протянутое ему кольцо... Какая гроза
зажгла в этом картлийце желание мести?! Та, которую рождает стихия, или та,
которая приносится на острие вражеских копий?
- Если Георгий Саакадзе тебе враг, - медленно проговорил старик, - не
переступай порога сакли. Беридзе... мой внук Арсен... сейчас дружинник
Моурави...
- Моурави друг Мухран-батони... Из преданности к Саакадзе проведи меня
в замок Самухрано.
- Раньше всего было слишком много, сейчас нет земли... нет плодов...
нет неба. Пастбища выжгли... увели скот. Ты, кажется, спросила, где ты? Ты в
Лихи, не в меру возгордившейся. Еще недавно здесь алчно звенело богатство.
Еще недавно глупцы хвастались: "Мы в стороне!" Скажи, девушка, разве можно
быть в стороне от жизни? Сейчас, взяв то, что не успели забрав персы, все
ушли в лес. Немного зерна осталось, немного коров. Боялись беглецы, что
враги вернутся за последним. Еще больше испугались тени Моурави... Вдруг на
тропу ляжет... тропа осталась... По ней не только гиена, барс ходит. Для
"барса" тропа - это победа над врагом! Это месть! Это возврат к очагу!.. Я
проведу тебя, девушка, мимо сожженных деревень... Ты увидишь их раны.
Провожу мимо развалин церквей, через вытоптанные виноградники... А когда
вернешься к богатству, помни о тропе... Раскаляй в своем сердце месть,
лучшую драгоценность гордого человека... А кольцо спрячь...
Обгоняя время, дробь барабана призывает к смене часовых. Мухранский
замок живет настороженно. Стража окрестных башен уверяет, что сквозь листву
видит темную тучу арагвинцев, которая то накатывается, то откатывается, но
близко к владению не подходит. Может, выжидают помощь от Хосро-мирзы?
Пробовали мухранцы сделать вылазку, но арагвский шакал боя не принял.
Георгий Саакадзе советует не торопиться: не все еще способы ведения войны
перенял арагвский шакал у ностевского "барса". Главное впереди. А пока лучше
изматывать его войско спокойствием.
Вот и Ксанский Эристави хоть и держит наготове дружинников, но, когда
арагвинцы конной лавиной прорываются к замку, осыпая ксанцев насмешками и
бранью, те, по совету Моурави, отвечают презрительным молчанием.
Стража окрестных башен уверяет, что сквозь марево видит уже не одних
арагвинцев, но и красную тучу кизилбашей. Князь Иесей удивляется: почему
шакал вместе с ханами не решается на приступ замка, где их с таким
нетерпением ждут.
Зураб доволен. Ему удалось сковать боевым кольцом два могущественных
замка. Слава Арагви! Наконец-то он стал хитрее Георгия Саакадзе! Пятьсот
конных арагвинцев держат тысячу деревянных крестов, на которых колышутся
персидские плащи и красные сарбазские шапки. А за ними, на обвешанных
колокольчиками мулах, восседают чучела в тюрбанах, набитые кусками железа.
Ухищрения Зураба удавались, ибо арагвинцы, производя при движении
оглушающий шум, не выходили из естественных прикрытий - густых лесов,
смежных с владениями Мухран-батони и Ксанского Эристави.
Саакадзе доволен. Замки Ксани и Самухрано, которые он бережет как
опорные крепости, вместе с большим войском сохранены в целости.
Зураб, конечно, знает, где Теймураз. Значит, воюя с персами, Саакадзе
помогает его царю вернуться на престол. Тогда почему Зураб помогает
персам?.. Так думает Саакадзе.
Но Зураб думает другое. Если Саакадзе победит и на этот раз, то его
больше никакими силами не сбросишь, и тогда придется распроститься не только
с мечтой о воцарении над горскими племенами, но, пожалуй, с Арагвским
княжеством, ибо Саакадзе впредь никаким клятвам не поверит и измены Зурабу
не простит.
Мухран-батони знакомы с дальнейшими планами Моурави и сочувствуют им.
Сыновья старого князя, не вернувшегося с Марабдинского поля, давно
разъехались по княжеству, сами надзирая за охраной крепостей и линией
сторожевых башен вдоль пограничной черты их обширного владения, они
приказывают запасаться едой, особенно хлебом и вином, сосредоточивают табуны
коней, следят за выделкой оружия, бурок и седел. Самухрано готовится к
большой войне.
В замке старшими остались Мирван и Кайхосро.
С того времени, как Кайхосро, любимец многочисленной и знатной фамилии,
был правителем Картли, все, даже состарившиеся князья, относились к нему
почтительно. Не только его пытливый ум, доблесть и личное обаяние
способствовали этому, но еще и то, что он был любимцем главы семьи. И
какое-то смутное чувство, что не все потеряно, довлело над всеми. Ведь
недаром Моурави так охраняет Мухрани, недаром не перестает восхищаться
Кайхосро. И потом, какому царю предназначит он отвоеванную Картли? Симона не
признает... Теймуразу? Никогда! Луарсабу? Увы, если до сих пор не вернулся,
то и дальше ждать незачем. И семья Мухран-батони, любуясь Кайхосро,
почтительно предоставила ему главенствовать в замке.
Заботливо относясь к дружинникам и к нужде слуг, Кайхосро никогда не
повышал голоса, никогда не утруждал чрезмерно, а при обсуждении
стратегических планов проявлял такую зрелость, что нередко восхищал даже
Саакадзе.
Одно лишь огорчало родню: по временам на Кайхосро находила непонятная
печаль; тогда он удалялся в рощу, примыкающую к саду, и, опустившись на
скамью, подолгу сидел один.
И в такие часы никто, даже любимый дядя Мирван, не решался беспокоить
его. Так он мог просиживать целый день, пропустив полуденную и вечернюю еду,
пропустив ночь и снова день. И никто не осмеливался приблизиться к нему;
лишь изредка, в крайнем случае, посылали в рощу старую няню.
Положив легкую руку на опущенную голову любимца, она, как в детские
годы Кайхосро, шептала:
- Дитя мое, войди в дом; смотри, прохладная роса легла на твои шелковые
волосы. Войди, дитя. Княгини огорчаются, княжны тоже...
Иногда он мрачно ссылался на то, что еще не додумал необходимую думу.
Пусть никто не тревожится. И он просил няню принести ему еду в его покои,
только немного: чурек, сыр и вино.
И, вздыхая горестно, няня тихо удалялась, зная, что назойливость не
способствует облегчению душевной грусти.
Но большей частью он покорно поднимался, и няня, взяв его за руку, вела
в дом. И так же, как в детские годы, когда склонялась над его колыбелью в
тревожные, бессонные ночи его болезни, она и сейчас шептала заклятия от
злого глаза, от несчастливых слов, от тяжелой ноги гостя или гонца. Вздыхая,
она старалась отогнать от его чела мрачное облако. О, она бы и жизни не
пожалела, лишь бы улыбка заиграла на его милых устах!
- Дорогое дитя, о чем так много думаешь? Разве размышление не дело
стариков? А твою кровь пусть волнуют красивые девушки, веселая охота или
удачная битва.
- Думаю я, моя няня, одну неотступную думу: есть ли на земле средство
против вековой печали? Есть ли оружие, которым можно было б сразиться с
беспощадной похитительницей жизней? Почему безнаказанно, назойливо врывается
она в семью, хватает самое дорогое и исчезает бесследно? А остающиеся
беспомощно проливают слезы, проклиная судьбу... А может, судьба тут ни при
чем?
- Напрасно такое думаешь, дитя мое. Как можно бесследно? Разве молва о
доблестном князе Теймуразе, твоем деде, не продолжает благоухать, как
весенняя роза на пышном кусте? Или оружие его не сверкает в руках сыновей и
внуков, подобно солнечному лучу над бурной рекой? Как можешь думать, дитя,
что смерть сильнее жизни?
- Сильнее, моя няня, ибо от жизни можно избавиться, а от смерти нет.
Беспомощно смотрела старушка на переплетающиеся тени молодого дуба.
Движимый признательностью, Кайхосро, обняв за плечи няню, покорно шел в "зал
еды".
В такие дни Кайхосро садился рядом с креслом деда, которое продолжало
стоять во главе стола, где всегда восседал старый князь Теймураз. И любимая
чаша продолжала сверкать перед креслом. Так хотел Кайхосро.
Точно боясь еще кого-нибудь не досчитаться, Кайхосро пристально
оглядывал стол. Но нет, все на месте. Вот дядя - красавец Мирван, его жена,
прославленная добротой; вот сестры, родные и двоюродные, смешные и трепетные
в ожидании любви и счастья, вот братья, младшие и двоюродные, многие почти
еще дети; вот преданные княжеские азнауры с женами; а дальше почетные слуги,
мсахури - тоже с женами, няни молодых князей и княжон; вот его няня на своем
почетном месте, рядом с древней старушкой, няней его матери. Нет, слава
пресвятой богородице, просторный стол в длину всего зала занят от начала до
конца, где возвышается рослый ловчий, как живой памятник отгремевших охот
деда. Немало медведей и оленей уложено его рукой, немало диких птиц сражено
его меткой стрелой. Разве не он однажды принес пять пушистых темных лисиц? А
стая волков не от него ли полегла у перелеска?
Кайхосро брал у виночерпия кувшин и наливал вино - раньше в чашу деда,
потом - Мирвана, потом в свою. И, подождав, пока слуги разольют вино по
остальным чашам, просил встать и выслушать слова печали об отсутствующем
деде, лучшем из лучших в княжеской фамилии Мухран-батони.
Мягкий голос Кайхосро проникал в самую душу. Он говорил о доблести, о
чести, говорил о силе слова, вспоминал о житейских и воинских делах деда.
Говорил, что до сего часа живет советами любимого. И неизменно заканчивал:
"Еще никто, даже смерть, побеждающая жизнь, не побеждала любовь..."
Застольники опоражнивали чаши. Начиналась еда. Потом поднимались
азнауры и мсахури, и каждый вспоминал о делах князя. Долгая жизнь и
деятельность главы семьи давали обильную пищу для рассказов веселых и
поучительных.
После таких дней, которые все в замке называли поминальными, Кайхосро
как бы успокаивался. Он проводил с молодежью воинские учения, выезжал на
охоту, что-то писал на узких пергаментных листах и отвечал ласковой улыбкой
на пламенные взгляды красавицы, вдовы мсахури.
Но дни скорби возвращались. И снова в замке наступала унылая тишина. И
снова просили няню прервать печаль молодого князя.
И вот сегодня, не успела няня нехотя согласиться, как на сторожевой
башне заиграл рожок, возвещая о прибытии гостя.
Когда после соблюдения всех предосторожностей ворота открылись,
начальник стражи, пожилой азнаур, удивился. Пред ним предстала девушка на
коне, сквозь клочья ее плаща проглядывали богатая одежда и драгоценности. На
другом коне безмолвно сидел старик в рваной чохе.
Из замка вышли люди, гостеприимец, нукери, оруженосцы, телохранители,
но сколько ни допытывались, кто она и откуда, всадница упорно отвечала, что
одному лишь правителю Кайхосро расскажет все.
Обрадованная предлогом, няня поспешила туда, где со вчерашнего дня
предавалось печали ее дорогое дитя.
Сначала Кайхосро никак не мог понять, о чем говорит няня, ибо мысли его
были погружены в море черной тоски. Но няня упорно твердила, что девушка
падает от усталости, а войти в замок не хочет, пока к ней не выйдет
правитель.
Невольно усмехнувшись странной настойчивости нежданной гостьи, Кайхосро
пошел на конный двор. Не успел он приблизиться, как Магдана опустилась на
колени и, раньше чем Кайхосро опомнился, поцеловала его руку.
Почти насильно ввел Кайхосро в замок девушку, снял с нее плащ и
невольно отступил, пораженный своеобразной красотой и обилием
драгоценностей. Усадив Магдану на парадную тахту, Кайхосро продолжал стоять.
- Скажи, кто ты, прекрасная девушка? Несколько мгновений Магдана
хранила молчание, потом вдруг выпрямилась:
- Не гони меня сразу, правитель.
- Да будет тебе известно, девушка, что я давно не правитель. И еще
никогда в замке Мухран-батони не звучали обидные слова.
- Я дочь Шадимана Бараташвили...
Кайхосро даже подался назад: "Уж не разукрасил ли "змеиный" князь свою
дочь, дабы соблазнить меня?"
- Видишь, - продолжала Магдана, - это не то имя, которое радует людей.
- Зачем ты здесь?
- Я бежала из персидского Метехи... бежала от изысканного князя
Шадимана... Ужель тебе неведомо, что долгое время я была под
покровительством Хорешани и... всех "барсов"? Но они не отклонили требование
отца и... и я впала в отчаяние... Куда было мне идти? Я вспомнила любовь
Моурави к тебе, вспомнила восхищение "барсов" твоим благородством, вспомнила
их глубокое сожаление, что не ты царь Картли... И вот, бродя по лесу, я
решила прибегнуть к твоей защите. Знаю, ты не устрашишься моего отца и не
выдашь меня.
- Ты ни в чем не ошиблась, княжна... Но раньше отдохни, потом
расскажешь, что заставило тебя пуститься в тяжелое странствие.
- Там старый глехи... он указал мне правильную тропку к твоему замку.
- О нем тоже не беспокойся.
И, позвав няню, Кайхосро поручил ей позаботиться о княжне так, дабы она
никогда не пожалела, что переступила порог замка Мухран-батони.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Серебряный полумесяц на тюрбане Сафар-паша заменил золотым, но с часа
победы Саакадзе втайне стал ждать от султана Мурата IV - алмазный. Регулярно
посылая в Стамбул гонцов с вестями об изгнании Георгием Саакадзе персидских
войск из месхетских крепостей, сопредельных Ахалцихе, Сафар-паша усиленно
приписывал победы картлийцев своей дальновидности. Ему, Сафару, а не
эрзурумскому сераскеру, аллах послал счастливую мысль гостеприимно
предложить Моурав-беку, его семье и приверженцам убежище в Самцхе. Ему,
Сафару, а не эрзурумскому сераскеру, напомнил мудрый Осман, сколько
завоеванных Ираном земель может вернуть Турецкой империи Моурав-бек!
Так почему за свою услугу зеленому знамени пророка Сафар-паша не смеет
надеяться на особую милость султана, которого уже дважды просил избавить
его, ахалцихского владетеля, от зависимости эрзурумскому сераскеру. Разве
султан из султанов не возвысил этого заносчивого эрзурумца до высокого
звания правителя Армении и Анатолии?
И уже в радужных мечтах Сафар-паши Ахалцихский пашалык превращался в
самостоятельную твердыню Турции, а сам он во владетельного пашу и правую
руку султана в Малой Азии и на Южном Кавказе. И, торопясь претворить мечту в
действительность, Сафар-паша начал воздвигать под сенью крепостных стен
величественную мечеть, нарекая ее ахалцихской сестрой Айя-Софии.
Но не только победы Моурав-бека толкали пашу на укрепление дружбы с
ним. Нет! Аллах не скуп на милосердие. Пусть Непобедимый своим мечом
увеличивает сияние полумесяца над Самцхе-Саатабаго. И в знак благодарности
Сафар-паша поспешил отправить в Бенари девять мушкетов, приклады которых
украсил серебряною насечкой, и девять пороховниц. На каждом из мушкетов
золотом были выведены слова предупреждения, дабы Моурав-бек не забыл, что:
Аллах!
Дарующий победу! Насыщающий! Всезнающий!
Почитаемый! Всесильный! Милующий! Великодушный!
Страшный!
Вместе с мушкетами Сафар-паша прислал в Бенари пожелание на зеленом
атласе: "Пусть девять огней, как девять древних муз, вдохновенно встретят
возвращение стяжателя славы!"
Оценив тонкую лесть паши, явно стремящегося завязать дружбу с Моурави,
Русудан временно передала девять мушкетов Иораму, Бежану и стражникам и
поручила Омару спешно обучить их огненному бою...
Шли новые времена. Накатывались годы железа, стали и меди, приводимых в
движение порохом. Самострелы, мечи еще снимались с древних стен, еще звенели
в битвах, но рядом с ними уже гремели в новых войнах самопалы с кремневым
замком, пистолеты со стволами из позолоченного булата или с прорезанными
стволами. Вместе со свистом клинков и стрел среди гор и на равнинах
загрохотал земной гром, окутывая небо пороховым дымом.
Сжимая незнакомое оружие, сторожевые дружинники невольно испытывали
чувство какой-то новой тревоги: свист стрелы "барсы" улавливали задолго до
ее прилета и могли ловко подставить щит, могли отскочить в сторону, а
ружейный или пистолетный заряд срывался внезапно, как собака с цепи, и мог
поразить отважных и бесстрашных в любом месте.
День сменялся ночью, и ночь - днем. Но не доносился сигнал приближения
"Дружины барсов". Тревога нарастала. Ведь они собирались прибыть еще в
воскресенье, об этом известил гонец. Проходили томительные часы, и ожидание
превращалось в пытку. Тишина, стелившаяся окрест замка, не нарушалась ни
стуком копыт, ни руладами рожка.
Вот и сегодня - напрасно Иорам не сошел с восточной сторожевой башни к
утренней еде: ни один всадник не показался в сосновой лощине. Уж не настигла
ли близких беда?..
Еще в те беспокойные дни, когда Саакадзе назначил свою стоянку в
Самухрано, маленький замок в Бенари неузнаваемо преобразился. Русудан
распорядилась снять со стен украшения, дорогую посуду и одежду спрятать в
сундуки и снести в подвал, ближе к потайному ходу.
Русудан с Омаром и двумя верными ностевскими дружинниками проверила, не
обвалилась ли, не обнаружена ли врагами дорога спасения. Вслед за Русудан
надели простые одежды Хорешани и Дареджан; их примеру последовали все слуги.
И жизнь находящихся в замке походила больше на жизнь воинов в крепости,
ожидающих осады.
Еду готовили обыденную, вино из глиняных кувшинов разливали скупо.
Разговор велся суровый и краткий, без веселья и шуток.
Русудан сама обходила посты малочисленной стражи, в сумерки или на
рассвете поднималась на верхние площадки сторожевых башен и зорко
вглядывалась в лощину, подернутую трепетной светотенью. Ощущение постоянной
опасности не оставляло Русудан. Нередко она и Хорешани сменяли утомленных
стражников и, облокотясь на копья, высказывали сомнения: удержат ли девять
муз ахалцихского владетеля от сговора с Хосро-мирзою? Был бы Арчил-аверный
глаз"... но его взял с собой Георгий; хотел дня на три, но Русудан
возразила: Моурави он больше нужен, пусть пребывает в рядах сражающихся.
В ту памятную ночь, когда Саакадзе перед уходом посвящал Русудан в свои
планы, она в раздумье промолвила: "Не следует заблуждаться, не друзьями
окружены. Если придется покинуть замок через тайный ход, ограниченное число
людей обеспечит быстроту ухода... О дальнейшем тоже не утруждай себя
беспокойством. Из леса я направлю гонца в Мухрани. Прибудет помощь -
достигнем Самухрано. Там будем ждать тебя".
В потемневших глазах Русудан отражались суровость и непоколебимая воля.
Склонившись к плечу Русудан, мягко проводившей длинными, всегда прохладными
пальцами по его непокорным волосам, Георгий знал, что он может спокойно
покинуть замок. Воинственный нрав древних амазонок, окрасивших вражеской
кровью лагуны Колхиды, жил в стойкой Русудан.
Накануне отъезда "барсов" произошло маленькое столкновение между отцами
и детьми. Иорам Саакадзе и Бежан, сын Эрасти, вооружившись, потребовали,
чтобы их взяли в поход, - их кони уже оседланы, шашкам надоело скучать в
ножнах, в седьмом ряду второй полусотни есть два свободных места: они не
позволят уподоблять себя петухам, удел которых стеречь кур. Им невмоготу
больше теплая постель, притупляющая зоркость истых дружинников, им наскучило
спокойно садиться за обеденную скатерть, им надоело изучать турецкую речь.
Почему они должны ловить бабочек, а не недругов, как делают взрослые,
которые думают только о своих удовольствиях? И если их не возьмут в бой,
пусть у них отныне хоть лопнет голова от жара, они не разрешат прикладывать
себе ко лбу листья чертополоха или лаконоса, они будут выть от резей в
животе, но не притронутся к соку молочая, и наотрез откажутся ходить в баню
- пусть каджи затрясется через полгода от вида их волос, перед которыми
щетина кабана будет казаться шелковой ниткой!
Саакадзе сочувственно выслушал доводы и угрозы, "барсы", умышленно
хмурясь, молчали, но Папуна разразился такой бранью, какой от него никто и
никогда не слыхал. Чем только не окрестил он зарвавшихся "барсят",
оказавшихся безмозглыми гусятами, которым, неизвестно из-за каких заслуг
перед царством, выпала честь охранять необычный замок, где сосредоточены
лучшие сокровища "барсов", похожих на тигров! Или они предполагают еще
где-нибудь обрести подобное счастье? Или черт так их надергал за хвосты, что
зуд перешел в пятки? Или...
Буря улеглась с трудом. После пререканий Иорам снизошел до уступки и
согласился стать начальником восточной башни Бенарского замка, а Бежан -
западной. Скрестив руки на груди, мальчики мрачно провожали колонну
всадников, следовавших за Саакадзе и "бapcaми", ибо стыдились вот-вот
готовых брызнуть слез. Часы сборов внесли оживление в жизнь ностевцев. Но
лишь закрылись ворота за последним всадником, как надоедливая однообразность
словно сковала замок. Счастливый признак - найденная подкова, которую Омар
поспешил прибить к перекладине ворот, - лишь усугубил душевное волнение.
Далекое время, когда Омар отвозил на Ломта-гору послание царю Луарсабу, и
недавнее, когда скакал в Терки к воеводе Хворостинину, казалось осыпанным
розами. Были и осенние дни, полные нежных оттенков, были и зимние ночи,
словно затканные ледяными цветами. Все ушло! Куда? В вечность, откуда не
возвращаются ни люди, ни надежды...
Но Русудан умела скрывать грусть и тревогу. Собрав всех оставшихся, она
без прикрас перечислила те возможные опасности, которые отныне требовали от
каждого напряжения душевных сил: две дороги остановили сейчас судьбу на
перекрестке, и кто знает, пойдет ли она по дороге победы или свернет на путь
поражения. Но разве сподвижникам Саакадзе, оставшимся в замке Бенари,
пристало, сложив руки, предаться раздумью? Разве долг не призывает каждого
помочь воинам?
И по новому, каменистому руслу потекло время. Женщины вязали воинам на
зиму шерстяные наколенники, высокие чулки, ткали сукно для башлыков. А
Русудан и Хорешани помогали мужчинам заготовлять стрелы. Один из дружинников
когда-то, по желанию Моурави, учился этому делу у тбилисского
амкара-оружейника, и теперь его произвели в "уста-баши". Собирались все в
одном из залов, предназначенном в дни мира для пиров.
Беспрекословно повиновалась Русудан старательному "уста-баши". Она
упорно обтачивала стрелы, оперяла их, стремясь достигнуть мастерства амкара,
безропотно выслушивала упреки "уста-баши" за плохую работу, но на смену им
все чаще и чаще приходила похвала. Зато Хорешани явно была любимицей
возникшего "амкарства". Она с такой ловкостью надевала железный наконечник
на тонкий деревянный стержень, с таким проворством ставила на нем крестик
счастья, что можно было подумать - Хорешани занималась этим делом всю жизнь.
По вечерам она, смеясь, показывала Русудан огрубевшие, исколотые руки:
- Хотела бы я знать, чем теперь станет любоваться Дато?
- Твоей душой, моя неповторимая сестра.
- Тогда кто, не решив остаться навек твоим рабом, осмелится заглянуть в
твое возвышенное сердце?
Так они говорили, улыбаясь друг другу.
Чтобы никто из горожан не догадался о малом числе дружинников,
охраняющих замок, ворота ни для кого не отворялись. Лишь как-то раз лязгнули
радостно их запоры. Еще издали Иорам опознал священника; за ним мальчик вел
коня, которого Дато предоставил священнику для поездки в Тбилиси.
На свист Иорама подбежала стража. Приняв коня, Омар наградил мальчика
монеткой и посоветовал ему быстрее стрелы лететь в лавку за рахат-лукумом.
Слуги ввели священника в комнату для встреч.
- Видишь, отец, живем затворниками, давно ждем Моурави с азнаурами. Да
будет твой приезд счастливым! - сердечно встретила Русудан гостя.
Говорили много о нравах Тбилиси. Священник сокрушенно разводил руками,
отчего беспомощно, словно подбитые черные птицы, свисали рукава рясы, и на
лице его отражалось не то удивление, не то растерянность. Вдруг он
спохватился и торопливо проговорил:
- Поручение азнаура выполнил - вот плетку привез... Тебе, дочь моя
Хорешани, тоже кувшин достал... Купец Вардан, человек божий, так велел
передать: "Хотел кувшин медом наполнить, да опасался: дорога далекая и
неровная, вытечет. Плетке радуйтесь, в ней тоже сладость, хотя если коню
предложить - откажется". Хороший совет - наше упование и наша радость; всю
дорогу не снимал плетку с правой руки, а за правое дело бог воздал - рука от
взмахов окрепла... Христе боже, спаси души наши!
Русудан и Хорешани понимающе переглянулись. Они угостили священника
полуденной едой.
Уже стелились сумерки, когда священник с обильными подарками для
домочадцев покинул замок.
Пряча плетку в нишу, Русудан поделилась своей догадкой с Хорешани:
вероятно, Вардан скрыл в рукоятке послание.
Но почему вдруг посветлело? Почему так не похожи одна на другую ночи?
Вчерашняя тянулась уныло, надоедливо, не переставая злорадствовать: а вот
возьму и навсегда останусь; а захочу - и не позволю взойти солнцу! Знала
Русудан - не так сильна черная ночь и часы ее богом отсчитаны, а все же
тоскливо смотрела в темные глаза ночи и думала: неужели не уйдет?
А сегодня? Мягко, словно бархат, легла на притаившуюся землю теплая
ночь! Еще не погасли светильники, еще не успела смениться первая смена на
сторожевых башнях, как Иорам - да, ему посчастливилось, - сжимая мушкет,
только успел прислониться к каменному зубцу - и тут же уловил отдаленный бег
коней.
- Э-э! - закричал Иорам. - Будите всех! "Барсы" скачут!.. Отец! Дорогой
отец! За агаджа слышу его могучее дыхание!..
По замку замелькали факелы. Вмиг опустели мягкие и жесткие ложа.
Поднялась оживленная суматоха, какая бывает лишь в радостных случаях.
Вдали весело заливался ностевский рожок. Едва всадники приблизились к
воротам, Русудан махнула платком, и дружно грянул вверх залп из девяти
мушкетов.
Кони шарахнулись, присели на задние ноги. Всадники опешили. Гиви хотел
что-то выкрикнуть, но у него язык при...
