Анна Арнольдовна Антоновская. Ходи невредимым!
страница №22
... русийца, или не догадался притащить хоть труп?- Свидетель святой Хуссейн - догадался! Но сколько сарбазы ни
карабкались по уступам, сколько ни рыскали в кустах, сколько ни ползали
вдоль берега - не только ни одного шайтана не обнаружили, но ни одной
пищали, ни одной стрелецкой шапки не увидели.
- А на небе не искали? - рассмеялся Иса-хан. - Может, архангел Габриель
на крыльях поднял?
- И ты, минбаши, после этого смеешь уверять, что все вами виденное не
наваждение шайтана?! - вскипел Хосро.
- Теперь для меня все разъяснилось, - усмехнулся Шадиман. - Голову
ломал, почему веселый азнаур Дато, бросив посольство преподобного хитреца
Феодосия, прискакал со своим другом Гиви в Тбилиси. Сейчас не сомневаюсь: в
одну из темных ночей, когда на царя Теймураза снизошло вдохновение и он
дальше пера ничего не видел, отважный Дато вкатил во двор Саакадзе караван,
нагруженный русийскими пищалями и одеждой стрельцов.
Иса-хан недоумевал:
- А не черкесов?
- Да озарит меня свет луны! Узнаю моего друга Непобедимого. Где не
хватает мечей, там побеждают умом!.. Неучтиво не ответить другу достойным
пилавом с порохом!
Внезапно Хосро вскочил с тахты:
- Если здесь не проделка шайтана, почему мы смеемся? Отвечай, минбаши,
а мост Жинвальский в чьих руках?
- Аллах пожелал временно отдать гурджи...
- Временно?! - взревел Хосро. - А сейчас?
- Туман поглотил "барсов", они исчезли.
- Куда, шайтан, исчезли? Не повелел ли я охранять проход в Хевсурети
зорче, чем свою башку?! А ты удостоил меня посещением с башкой, но без
моста!
- Да не падет твой гнев, мирза, на невиновного... Ни одного гурджи нет
у моста и нигде нет... Проход в Хевсурети снова охраняют сарбазы...
- Как, "барсы", овладев мостом, не прорвались в Хевсурети?!
- Слава аллаху, нет!.. Князь Зураб Эристави тоже ущелье сторожит...
Один лазутчик подслушал, как "барсы" и русийцы, похожие на черкесов,
сговаривались с кабардинцами, похожими на казаков, скакать на охоту, туров
бить.
- У тебя в голове, минбаши, кружится русийская метель, похожая на
черкесский дождь. Лучше об этом больше никому не рассказывай, засмеют!
И пока Хосро-мирза отдавал совсем растерявшемуся минбаши распоряжение
об усилении охраны Жинвальского моста и горных проходов, Шадиман с тревогой
размышлял:
"Надо не допустить проникновении на майдан слухов о мифических
русийцах, - слухов, правда, глупых, но подбадривающих. Саакадзе способен
выдать свои измышления за правду. Следует поспешить и к "святым отцам" - эта
двуликая братия спит и видит приход единоверцев. Могут кадилом раздуть слухи
и еще больше отторгнуть картлийцев от царя-магометанина Симона... Но
главное: нельзя давать повод народу думать, что спасти его от персидского
рая может не только Моурави, но даже его тень".
Утром, вызвав лучшего глашатая, Шадиман передал ему царский указ,
повелев до хрипоты извещать тбилисцев о милости царя.
В полдень, в сопровождении чубукчи и телохранителей, Шадиман направился
к католикосу, которого еще накануне известил о своем прибытии.
Настороженно притаилась палата католикоса. Шадиман больше не напоминал
о венчании Симона. Это тревожило. Что затевают в Метехи? В глубокой тайне
собирался синклит для обсуждения дел царства и совсем явно для утверждения
дел церкови.
Почему Шадиман раньше добивается признания церковью царя Симона? Разве
признания его шахом недостаточно? "Недостаточно, - уверял Трифилий, - ибо
церковь - это меч против народного гнева".
Шадиман с веселым смехом поведал святым отцам о проделке Саакадзе, он
даже похвалил Моурави за мысль устрашить врага призраком русских. Но разве
полководцы шаха поверили? Или подобное шутовство помешало им истребить
половину переодетых и непереодетых саакадзевцев? Кстати, одного из
плененных, в стрелецком кафтане и с пищалью, допрашивали на грузинском
языке, ибо другого он не знал.
"Святые отцы" и сами не поверили слухам, уже просочившимся из Мцхета.
Если бы господь сотворил чудо, то и патриарх, и государь оказали бы помощь
Теймуразу или католикосу, а не Георгию Саакадзе, совсем неизвестному
Московии... Опять же, если бы Саакадзе получил помощь от Русии, разве не
раззвонил бы по всему майдану? Или не поспешил бы поведать католикосу о
своей неслыханной удаче? Наверно, думал припугнуть персов, но и они не
поверили... Нет, Русия только для церкови, только для царя!
Свиту католикоса больше беспокоила настойчивость Шадимана. Очевидно,
потеряв терпение, Метехи решил снова напомнить о царе Симоне. Келейная
беседа везира со "святым отцом" хоть длилась не особенно долго, но вызвала
большое смятение среди властителей церкови.
Какие доводы привел Шадиман, неизвестно, но обещанный ему синклит для
решения венчать Симона Второго на царство в Мцхета собрался так быстро, что
настоятель монастыря Кватахеви, отстоящего далеко от Тбилиси, едва успел
прибыть к началу.
Положение церкви стало еще более двусмысленным: оттягивать дальше
признание Симона опасно. С другой стороны, католикос получал тайные послания
из Тушети: царь Теймураз скоро прибудет, горцы собирают там многочисленное
войско, и во имя святой веры царь обрушится на Исмаил-хана. С благословения
господа, Кахети будет завоевана и Картли обратно взята. Персы от победы
слабеют, их тысячи становятся сотнями. Хосро - изменник церкви - тоже
лишился больше половины своих сарбазов. "Пусть духовенство не спешит
признать царя-магометанина, - писал Феодосий. - Спаси бог идти об руку и с
Саакадзе, борющимся против магометан. Паства не должна сравнивать поступки
иерархов с поступками Саакадзе... Церковь да возглавит борьбу с неверными...
царь - Теймураз..."
- Устами епископа Феодосия глаголет истина, - медленно протянул
Руисский Агафон, - церковь да не вложит в десницу Саакадзе отточенный меч
против себя...
- Преподобный отец, и мне господь внушил опасаться "барса", но да не
свершится неугодное святой троице. Не должен осквернить магометанин Симон
святые камни Мцхетского собора, где многие века венчались на царство
прилежные христиане Багратиони...
- Не подсказал ли тебе благочестивый тбилели, святой Евстафий
спасительное снадобье против змеиного укуса?
- За грехи наши попустил Иисус снова воцариться в Метехи князю
Шадиману!
- Во имя святой влахернской божьей матери, неужели "змеиный" князь
исполнит угрозу и воздвигнет рядом с Сионским собором мечеть для царя
Симона?!
- Князь клянется - угроза сия от Иса-хана исходит... Но кто видел
пакость, которую не сделали бы персы на грузинской земле? Опять же... Кто
знает, сколько ценностей потребуют персы от монастырей в случае отказа
исполнить их требование?..
- Да ниспошлет нам господь спасение, да не допустит осквернения стен
Сиона... Архиепископ Даниил, ты благоволил к Саакадзе...
- Мое благоволение к сыну Картли исходило от благоволения святого отца
церкови, - поспешно перебил, архиепископ. - Никогда Георгий Саакадзе не
покушался на устои святой церкови... Не он ли обогащал ее? Не он ли
одерживал победы над врагами церкови? Так почему бы нам в этот поистине
опасный час не вспомнить о мече Великого Моурави? Почему не дать
монастырское войско для изгнания врагов Картли?..
- Опасные мысли нашептывает тебе сатана. Опомнись, сын мой! На что
склоняешь святого отца?
- Князь Шадиман, притворяясь встревоженным, клялся, - сурово перебил
католикос, - что исчадие ада Иса-хан выполнит свою угрозу, если церковь не
будет в Мцхета венчать Симона на царство. Но... да будет воля божья,
подсказал Шадиман еще одну спасительную мору: отрешить отступника Георгия
Саакадзе от церкови...
На мгновение все замерли, даже враги Саакадзе ужаснулись.
- Взывайте к небу, мужи церкови, да ниспошлет господь бог вам верное
решение!.. - с легким замешательством произнес католикос.
И вдруг враждебное Саакадзе духовенство поняло, в чем спасение церкови.
Отлучить Саакадзе - значит отсрочить венчание в Мцхета на царство
магометанина Симона, а там подоспеет Теймураз... Расчистить дорогу царю
Теймуразу - и конец смутам... И словно плотину прорвало - забыв сан и
сдержанность, заголосили отцы церкови:
- Отлучи! Отлучи, святой отец! Только тогда разбегутся от врага церкови
ополченцы и останется непокорный отступник один, аки лев в пустыне.
- Со львятами останется, запомни это, архиепископ Алавердский. "Дружина
барсов" будет с ним, и азнауры могут еще не разбежаться.
- Без народа не воевать ему! Святой отец, лучшего исхода не найти!
Проклятому церковью не воевать, а каяться под стать. Да согнется в бою меч
непослушного, да отхлынет от отступника народ!
- Пресвятая богородица, вразуми раба твоего Даниила! О каком отступнике
глаголете? Или забыто вами, что по повелению святого отца католикоса Грузии
допросил я священников деревенских церквей... Подобно фимиаму, курится из
уст их хвала Георгию Саакадзе. Узрел сей муж, именуемый Великим Моурави, в
победах своих промысел господень... и не пропускает не только большие
обедни, но ни одного воскресенья. В усердии своем к молитвам ему нет
равного... Не успел прибыть я, раб божий, по келейному делу, в духе приказа
твоего, святой отец, обрушить гнев божий на ослушника, как в храм Урбнисский
явился ко мне Саакадзе, смиренно опустился на колено и изрек: "Благослови
меня, преподобный Даниил. Возликовал я сердцем и мыслями, ибо всевышний,
безначальный, бесконечный и невидимый, дарует мне помощь в истреблении
врагов святой церкови, и лишь по божьей воле, сотворившей все видимое и
невидимое, торжествует мой меч, разя врагов Картли. Разве слеп я? Лишь
уповая на руку господню и ею направляемый, мог я с горсточкой азнауров
уничтожить больше половины сил Хосро-мирзы. И разве не святая воля сейчас
ведет меня все к новым победам над неверными?.. Единому богу и его
трехликому и всемогущему божеству я поклоняюсь! И да не оставит меня и
впредь Иисус Христос и сопутствует в истреблении осквернителей святого
креста. А я возблагодарю господа нашего Иисуса Христа, сына, и слово божие,
который хранит и любит почитающих и славящих его, и со словами: "Сим
победиши!" подниму меч и брошусь на врагов". Вот, владыка, воистину богу все
чудеса доступны! Весь народ в церкови жадно внимал словам Георгия Саакадзе.
Возликовал и я, ибо...
Трифилий почувствовал сильное головокружение, словно молния ударила и
рассеяла недоумение, томящее его. Как радовался отрок Бежан, как восторженно
восклицал: "Видишь, мой настоятель, господь услышал мольбу мою и послал
Великому Моурави веру и смирение перед святым крестом. Священники, монахи,
буйные ополченцы - все захлебываются, восхваляя усердие к церкови Саакадзе.
Не только сам он черпает нравственную силу в храме божьем, каждое
воскресенье "барсы", дружинники, ополченцы, вслед за Саакадзе, наполняют
храм. Видя перед образом господним смиренно преклоненного Великого Моурави,
падает народ ниц, источая слезы, испрашивая победу его мечу..." Трифилий
оглядел палату... В глубоком молчании синклит продолжал слушать архиепископа
Даниила, вдохновенно расточавшего похвалу истому сыну церкови, похвалу
щедрым пожертвованиям... И вдруг Трифилий ясно ощутил, как спадает с него
черная ряса, и снова он озорной князь Авалишвили, в затянутой малиновой
куладже, с красной розой на папахе, с задорно поблескивающей шашкой. И хохот
одолел его... восторженный хохот заклокотал в груди... Сверкая глазами, он
мысленно восклицал: "Перехитрил! Перехитрил вас, лицемеры, мой Георгий
Саакадзе! Даже хитрейшего архиепископа, даже святого отца!.. Преклоняюсь
перед великим хитрецом... А я, лисий хвост, прости господи, на уразумел,
почему когда-то озабоченный судьбой царства Саакадзе даже в большие
праздники с трудом находил час посещать храм божий, а тут... перехитрил
церковь!.. Выбил из рук святого отца единственное оружие..."
- Ха-ха-ха!
- Господи, что приключилось с тобою, отец Трифилий?
- Неуместен твой смех, настоятель Кватахеви...
- Чему смеешься, неразумный? - католикос стукнул посохом. - Говори!
- Святой отец, смех мой от слов архиепископа Алавердского: "Отречь,
отречь!" Разве не представил преподобный Даниил причины, почему невозможно
отрешить Саакадзе от церкови? О господи! Не опасно ли отречь чистого душою
христианина только по проискам ядовитого Барата? Саакадзе уничтожает врагов
царства, а Шадиман умножает их вблизи жилища святого отца.
- Что ты предлагаешь, преданный друг Саакадзе?
- Я? Я ничего не предлагаю, неразумный враг Саакадзе... А вот
католическая церковь многое предлагает Георгию Саакадзе. И не бросится ли
отреченный от христианской церкови Саакадзе в широко распахнутые двери
католического костела? Вспомните: папа римский давно соблазняет Великого
Моурави... И кто знает - не поспешат ли за "барсом" справедливо возмущенные
ополченцы, а их, слава святой троице, еще немало под его знаменем...
Глубокое молчание, словно черный обруч, сковало черную братию. Больше
светопреставления боялся католикос влияния Рима... Даже турки поощряют
растленную деятельность патеров, ибо видят в этом раскол в христианском
мире... А разве цари лучше? Не снисходителен ли к проповедям католиков царь
Теймураз? Он, вопреки неудовольствию католикоса, разрешил постройку в Кахети
пакости - католического костела... А шах Аббас не держит ли при себе Петре
делла Валле, яростного поборника "пропаганды веры"?.. Нет, неразумно толкать
Саакадзе к цепким католикам... Неразумно, ибо, к сожалению, не стало повода.
- Опять же, - точно отвечая на мысли католикоса, продолжал Трифилий, -
опасно накликать на церковь справедливый гнев паствы...
- Не ты ли, Трифилий, берешься вразумить Иса-хана и Хосро-мирзу?
- Нет, и не мне беседовать с Шадиманом. Мы слишком хорошо понимаем друг
друга...
И снова воцарилось молчание. Трифилий знал: больше никто не выступит
против Саакадзе. Мелькнуло строгое лицо Русудан. Настоятель улыбнулся,
успокоенно покосился на католикоса.
Тбилисский митрополит Дионисий оглядел синклит беспокойными старческими
глазами...
- Не благовестишь ли нам, преподобный Даниил, какие спасительные мысли
нашептывает тебе архангел Михаил?
- Не сподобил мя господь.
- Говори, служитель неба, говори, Дионисий, мое сердце открыто для
твоего совета, - настойчиво проговорил католикос.
- Обязательно воспользоваться благомыслием Саакадзе и уговорить его
сложить оружие. Таково решение церкови... А по стойкости своей и по вере
против церкови он не пойдет, и воины, узнав о воле святого отца, немедля
сложат оружие... Персы успокоятся. Кончится война, распахнутся ворота
Тбилиси, грузины снова увидят друг друга, настанет мир! И незачем будет
Симону, вернее - "змеиному", прости господи, князю, стремиться в Мцхета... И
под радостный звон колоколов законный царь Теймураз обрушит кару божию на
магометан...
- А если магометане проглотят Теймураза?
- И да не свершится накарканное черным вороном...
- А если свершится? - насмешливо проговорил Трифилий.
Неизвестно, сколько бы дней продлился колкий спор "служителей неба",
если бы католикос неожиданно не согласился с Дионисием: направить его, как
митрополита, к Саакадзе, конечно, с ведома Шадимана, для церковного увещания
прекратить войну с персами.
Сегодня на майдане большой день. Не потому ли как-то сразу заглох
разговор о победе азнауров у Жинвальского моста? Ведь неизвестно, кто помог?
Может, правда, сатана в день своих именин, взбесившись, нарядил сатанят в
русийские одежды и погнал на минбаши?
- Непременно так! - заявил кузнец, знавший толк в чертях. - Иначе
почему Моурави, имея пищали, не заказал свинцовые заряды
амкарам-оружейникам?
Довод был так неоспорим, что за кузнецом окончательно утвердилась слава
знатока чертовых дел.
Именно с утра, когда еще не все успели открыть лавки, появился
уста-баши глашатаев. Значит, случилось необычное!
Водворилась тишина. Неожиданно глашатай объявил царский указ,
воспрещающий сарбазам не только буйствовать и грабить, но и что-либо
вымогать у жителей.
- Купцы, шире открывайте двери лавок! - надрывался глашатай. -
Торгуйте! Богатейте! Наш светлый царь Симон под свою защиту торговлю
берет!.. Амкары, громче стучите молотками! Светлейший князь Шадиман зорко
следит за спокойствием Тбилиси, никто не посмеет покуситься на ваше
богатство!..
Тбилисцы так жадно вслушивались в обещания глашатая, что не обратили
внимания на проезжавшего в праздничных рясах епископа Алавердского,
митрополита Дионисия и на их пышную черную свиту.
Только Вардан проводил торжественный поезд испытующим взглядом: "В
Метехи едут..." Но ради проверки послал вслед мальчишку...
Для Вардана наступило трудное время: надо было следить не за одним
майданом, но и за Метехи, там что-то затевалось, - недаром Хосро-мирза, как
пригвожденный, сидит в скучном замке. Народ тоже другой стал... Что еще
обещает глашатай? Да нетрудно угадать... покровительство персов...
"Покровительство? Спаси, святая Рипсиме!" - Вардан припомнил утро
торговли, похожее на стертый абаз: звон тот же, а блеска нет. Вяло
трепыхался флаг над серединными весами, слонялись покупатели, ничего не
взвешивая и ни к чему не прицениваясь, и вдруг... загремели гири.
Красноволосый весовщик изумился: "Что это, если не проделка черта?!" На
майдан ворвалась толпа оборванных лиховцев, уподобясь быкам, сметающим все
на своем пути, и зайцам с таким ужасом в глазах, что коки-водоносы, скинув
кувшины, пустились наутек.
Лиховцы ли это?! Куда девалась их заносчивость? "Настоящие разбойники,
- сказал однажды кто-то, - кому не известно, откуда такое богатство". Тогда
купец, подбросивший саман царю Теймуразу, подкинул майдану золотые слова:
"Наше купеческое дело - торговать, а если искать только честных, то, клянусь
саманом, даже себе не продам в долг торбу для осла".
И вот теперь, выслушав бессвязный рассказ о буйстве юзбашей, купцы
притворно негодовали. А "саманный" купец посочувствовал: "Не очень
огорчайтесь, водой принесло, водой унесло, новую рогатку поставьте, пошлину
удвойте, все равно народ развяжет кисеты, летать еще не научился. И не
успеет саман в дым превратиться или в навоз, как вы уже полмайдана
выпотрошите".
Те из Лихи, кто не только вопит, но и молчит, когда надо, злобно
оглядели хохочущих купцов. Кого учить вздумали? Едва сарбазы исчезли, как
лиховцы восстановили рогатку. Увы им, первые же плотовщики, что гнали
спаренный плот с грузом, подняли их на смех: "Разве не знают водяные клещи,
что раз важная рогатка уничтожена, то без изволения царя Симона ее нельзя
самовольно восстановить?" Плотовщики нагло проплыли, держа наготове луки
древних великанов, покровителей Атенских скал.
Вот лиховцы и прибыли просить князя Шадимана вновь утвердить за ними
право, скрепленное печатью царя Баграта. Но в такой одежде не только в
Метехи, - за кизилом ходить непристойно. Им нужны лишь новые чохи, цаги и
войлочные шапчонки. Пусть купцы не сомневаются: долг скоро вернут. Кто не
знает: одни муравьи не должны богу за подковы.
Купцы приятно улыбнулись: "Ва-ах, ваша правда!" и перестали замечать
назойливых. И вновь владелец саманных пирамид похвастал сообразительностью.
Он участливо посоветовал "речным витязям" еще больше разодрать рукава, дабы
князь Шадиман понял, что если он не снизойдет до милости и не поможет, то им
останется одно: кушать ишачий сыр.
...ишачий?
Кто на сыр бывает падок
Ищет ишака в кустах.
О, судьба полна загадок!
Путь к решению не сладок,
Если царство на плечах.
"И все же странно, почему о царстве я знал слишком много, а об ишачьем
сыре ничего? Но раз купцы советуют его кушать... значит, он продается."
Так думал князь Шадиман, выслушав рассказ чубукчи о злоключениях
лиховцев.
Однако... надушив уста египетскими благовониями, Шадиман решил в самой
изысканной форме намекнуть Хосро-мирзе о несвоевременном усердии желтолицего
юзбаши. Ведь спор с "черными князьями" о признании Симона царем еще не
закончен.
...Прервав (конечно, вовремя) рассказ Гассана о Лихи, Хосро-мирза
повелел верному слуге надушить один платок лимонными благовониями, - это на
случай, если Шадиман догадается, что будущий царь Картли-Кахети и без него
знает, как невыгодно для царства разорение народа, особенно, когда богатство
опустошенных деревень попадает не в царский сундук. Второй платок да
благоухает розами, - это на случай, если Шадиман забыл о шипах, которыми
царевич Хосро решил угощать желтолицых, белолицых и всех остальных
разоряющих его будущее царство. Но, видит пророк Илья, чем-нибудь пока надо
жертвовать, чтобы спасти Тбилиси, ибо ханы тоже разноцветные. Выходит,
проучай сыновей, а отцам на пользу пойдет наука...
"Так о чем я мыслил? Да, о третьем платке, - пусть он издает
благоухание Джамбаза, столь любимого Непобедимым. Это на случай, если
Шадиман забыл, что кони "Дружины барсов" удобряют не только поле битвы, но и
конюшни враждебных князей..."
- ...э-э, чубукчи, если хочешь узнать многое, пожертвуй малым. Угости
прохладной дыней и горячим люля-кебабом.
- Если разговор о длинноруком минбаши Хайдар-хане, любимом племяннике
Эреб-хана, то я знаю все и даже...
- И даже то, что мой повелитель Хосро-мирза в тихой беседе посоветовал
Хайдар-хану присвоить половину награбленного? Ведь это хан разрешил
желтолицему юзбаши напасть на Лихи.
- А может, ты еще откроешь мне тайну одиннадцати сундуков?
- Я в твоей дыне не нуждаюсь, - вскипел Гассан, - ибо еще утром после
пятой дыни выпил чашу настойки травы от болей в животе. Но знай, это еще не
все.
- Ты о животе? Тогда лучше толченой корки граната нет ничего.
- О аллах, о животе все, а о веселом диве, что подсказал моему
повелителю веселые мысли, еще многое.
- Может, хочешь удивить конями? Ведь на долю Хайдар-хана выпали
семьдесят жеребцов, тридцать их ханум и пять хвостатых евнухов.
- Нет, я уже об этом забыл.
- А о чем ты помнишь? - усмехнулся чубукчи. - Может, об остальных ста
пяти конях? Тогда знай: умный племянник Эреб-хана в тихой беседе посоветовал
любимому сыну третьей жены Юсуф-хана присвоить себе тридцать жеребцов,
двадцать их ханум и хвостатых евнухов, а остаток табуна поделить между
любимым племянником Караджугай-хана и любимым сыном четвертой жены
Эмир-Гюне-хана. Это бешкеш, ибо они тут ни при чем.
- Пусть Мохаммет пошлет мне догадку, на сколько аршин шайтан растянул
твои уши, чубукчи, если ты через третью дверь услышал то, что я едва уловил
через первую. - Гассан злорадно фыркнул. - Не надо мне твоей дыни, ибо
разговор с тобой принес мне желтую скуку. Лучше пойду попробую шестую дыню,
охлажденную мною еще перед первым намазом.
...долго и сочно хохотал Шадиман.
- Как, мой царевич, изволил сказать? Мулла клялся, что без его молитвы
желтолицый юзбаши не удержал бы победы над Лихи? И, помня совет младшего
сына четвертой жены Али, увез на трех мулах свою долю? - Шадиман захлебнулся
от хохота. - Мой царевич, а известно ли тебе, что любимый племянник
Гюне-хана угнал к себе тюки с коврами и... - глаза Шадимана наполнились
веселыми слезами, - и арбы с зерном, ибо его сарбазам давно уменьшили долю
лаваша?
- Мой любезный князь, не сочтешь ли ты возможным принять от меня
оранжевый платок, благоухающий любимым тобою лимоном?
- ...повтори, Гурген-джан, выходит, сухопарый Андукапар тоже
разбогател?
- Хотел, только опоздал, одиннадцатый сундук к себе утащил любимый брат
третьей жены Юсуф-хана.
- Не все знаешь, друг. Едва Андукапар напомнил Хайдар-хану, что он,
Андукапар, тоже мусульманин, как налетели юзбаши из других тысяч и стали
кричать на желтолицего, что он, наверно, не думает возвращаться с Иран, раз
забыл послать бешкеш любимому сыну третьей жены Хайдар-хана, а заодно и
любимому брату любимой хасеги, Ибрагим-хану, и еще любимому племяннику пятой
хасеги Эмир-хана. И, ради Мохаммета, он должен еще вспомнить о любимом
сыне...
Туда-сюда оглянуться не успел желтолицый, как остался с десятью
бескурдючными овцами и больше ни с одной. Тут аллах послал желтолицему
догадку: все повара ханов любят держаться ближе к мясу, и он поспешно
приказал резать оставшихся баранов и бросать в котлы, не оглядываясь, так
как на них мчатся юзбаши других сотен, конечно, на общий пилав, как раз
сегодня пятница.
...вдруг Хосро-мирза нахмурился.
- Не находишь ли, мой князь, что майдан слишком долго веселится?
- Царевич из царевичей, на это есть важная причина: девять амкаров
получили от желтолицего юзбаши заказ на девять папах, которые по жребию
получат девять сарбазов. Еще бы не веселиться, если желтолицый угрожал: в
случае невыполнения заказа к сроку он познакомит их с девятой пыткой
шайтана. Но еще хуже будет, если они станут требовать плату, тогда к девятой
пытке он прибавит еще первые восемь. Видишь, мой царевич, правоверные
остаются правоверными.
- Мой остроумный князь, мне особенно приятно твое веселье, ибо сегодня
как раз пятница. Прими в знак моего внимания этот второй платок,
благоухающий бархатными розами, славящимися особенно колючими шипами.
- Мой неповторимый царевич, я с благоговением прикладываю твой дар к
моим устам, ибо как раз сегодня они изрекают истину. Твое повеление пригнать
к тебе ностевку невыполнимо, ибо, прихватив своих двух сыновей, она
умчалась, куда - догадаться не трудно. Не снизойдешь ли, мой царевич, до
желания обогатить мой слух: на что тебе эта отважная грузинка?
- Снизойду, мой князь, чтобы отстегать ее собственными косами, дабы в
другой раз она не распоряжалась тенью Непобедимого, как своей собственной.
- Осмелюсь думать, неповторимый царевич, что не менее достойны ударов
по пяткам и юзбаши, пусть в другой раз и они различают, где Непобедимый, а
где его тень.
- Во имя неба! О чем ты, князь? Если шайтан помог им скрыться от тени
Непобедимого, то пусть лучше воображают, что сам аллах наделил их крыльями
ястребов, ибо они в следующий раз могут Непобедимого принять за тень, тогда,
клянусь Кербелой, не дольше как через час от них и тени не останется.
- Царевич из царевичей, я восхищен твоей мудростью. И мне сам Георгий
Победоносец подсказал верное средство наказать больших и малых
преступников... Я говорю о лиховцах.
Старый Беридзе и нацвали, сохранившие чистые чохи, вступили в Метехи
как выборные.
Но не успел Беридзе напомнить князю Шадиману о праве лиховцев,
определенном царем Багратом, и не успел нацвали высказать просьбу закрепить
вновь за Лихи это право, как оба очутились на полу, ибо от грозного крика
"змеиного" князя у Беридзе потемнело в глазах, а у нацвали из глаз
посыпалось то, что напоминало пошлину за прогон похоронной фелюги.
Увы, это была последняя пошлина Лихи, ибо Шадиман, обозвав их плутами,
столетиями обворовывавшими царство, объявил, что владеть рогатками, - как со
дня сотворения мира повелел творец, - должны князья, а не речные "черви".
- Впрочем, и царь Симон окажет Лихи милость, - саркастически усмехнулся
Шадиман. - Раз взять с вас нечего, а кормить в башне для опасных
преступников тоже нечем, то немедля отберите две сотни парней для пополнения
царских дружин, вскоре князь Андукапар выступит на битву с "барсом" из
Носте.
...пошатываясь, убрались из Метехи выборные. Спускаясь к мосту, старый
Беридзе насмешливо заметил, что отправиться на схватку с Моурави или на
кладбище так же одинаково, как получить смертельный удар по лбу или по заду.
- А кто отправится? - угрюмо проговорил тот, кто утром был веселее
остальных. - Твой Арсен, говорят, ускакал к Моурави, думаешь, другие глупее
его?
- Или дорогу хуже знают?
- Монастыри тоже не откажут в убежище. Веселее от пробуждения солнца до
рождения луны давить ореховое масло.
- Только ореховое? Может, из перца давить слезы будем?
- Давить? Сами без участия перца и орехов льются.
Лишь старый Беридзе не говорил о слезах, он будто даже чему-то
радовался. И вдруг осенил себя крестным знамением.
- Благодарю тебя, пресвятая анчисхатская покровительница воинов! Ряды
Моурави пополнят лиховцы, обязанные перед родиной.
...вспоминая злоключения лиховцев, Вардан размышлял: "Говорят, речную
рогатку Шадиман, скрепив гуджари печатью Симона Второго, преподнес князю
Палавандишвили, любимому родственнику матери Зураба Арагвского. И теперь
даже мсахури удивляются: устрашаясь Моурави, князь наполовину уменьшил
проездную пошлину, а монеты в хурджини так и сыплются. Эх, Моурави, Моурави!
Как видно, ты и здесь прав, утверждая, что не одни владетели, но и глехи
могут стать врагами народа, если страсть к наживе иссушит их совесть,
уподобит их души осколкам камней".
...И тут произошло нечто неожиданное, хотя сегодня и на была пятница.
Беседа о делах царства велась вяло, хотя на арабском столике и стояла
ваза с упругими фруктами, а в чашах Хосро-мирзы и князя Шадимана искрилось
старинное вино.
Отодвинув кальян, Хосро-мирза недовольно спросил: почему Шадиман
поторопился утвердить за князем Палавандишвили право на речную рогатку Лихи?
Разве сундук царя Симона не напоминает Аравийскую пустыню?
Шадиман удивился: пустыню? А не одиннадцатого хвостатого барана,
который отсутствовал в пилаве желтолицего юзбаши? Помолчав, Шадиман
вкрадчиво спросил:
- А не лучше было, мой царевич, утвердить право на выгодную рогатку за
Иса-ханом? Ведь он женат на любимой сестре шах-ин-шаха?
Неожиданно Хосро-мирза обиделся, ибо любил Иса-хана. Он резко придвинул
кальян: как этот Шадиман осмелился забыть, что он, мирза, будущий царь
Картли-Кахети, по повелению шаха навсегда останется мохамметанином.
Выслушав будущего царя, язвительно заметившего, что еще лучше было бы
закрепить право на рогатку за Великим Моурави, тем более он тоже грузин,
Шадиман неожиданно обиделся и, впервые забыв, что в дипломатии самый дешевый
товар - самолюбие, скомкал благоухающий розами платок и швырнул на столик.
- Ну что ж, хотя Моурави с гордостью носит звание "Грузин!", но любимая
жена шах-ин-шаха - его родственница, ибо любимый брат ее, царь Луарсаб,
женат на любимой сестре Непобедимого.
Резко отодвинув кальян, царевич позвал Гассана и приказал подать князю
третий платок.
Едва взяв платок, Шадиман побледнел и отшатнулся.
Хосро-мирза благодушно взялся за четки.
- А я думал, любимое благовоние Непобедимого больше придется тебе по
душе, чем аромат розы.
- Увы, мой царевич, Моурави некогда помнить о розовом масле, и он не в
обиде на Джамбаза, ибо, беспрерывно мчась за убегающими, конь благоухает чем
придется. Что же касается меня, то мои любимые благовония, увы, испарились
однажды в раскаленных песках Кешана.
И тут же Шадиман мысленно дал себе клятву ждать Георгия Саакадзе, чтобы
вместе с ним расширить границы Грузии "от Никопсы до Дербента!".
Словно в каком-то забытьи смотрел Хосро-мирза сквозь булькающий кальян
на князя Шадимана, посмевшего намекнуть ему на промахи молодости. Словно в
колеблющемся свете миража он увидел своего хамаданского коня, нагруженного
сосудами с испарившимся розовым маслом. И в этот миг он твердо решил: князь
Шадиман никогда не будет везиром в его будущем царстве, ибо царедворец
обязан не замечать не только пустые сосуды царственного каравана, но и
пустую голову царя...
...но время разрыхляет почву для посева, и время назначает час для
жатвы.
Хосро поднял чашу и пожелал князю из князей многие лета и зимы
искриться, как это вино.
Шадиман поднял чашу и пожелал царевичу из царевичей многие зимы и лета
вдыхать аромат весеннего солнца.
Народ беспрестанно прибывал на площадь. Теснота такая, что папаху не
уронишь. Из лавок высыпали торговцы, аробщики, спрыгнув с ароб, расталкивали
толпу, стремясь как можно ближе протиснуться к глашатаю. Плотоводы,
зеленщики, коки-водоносы, тулухчи, погонщики оттесняли друг друга. Жадно
ловил майдан обещание Метехи.
Победа Хосро-мирзы и, пожалуй, еще больше, тайная защита им Тбилиси
одурманили горожан. Уже никто не думал покидать город, напротив - даже из
близлежащих местечек стремились укрыться за надежными стенами стольного
города: "...все же свой, картлийский царь сидит в Метехи, персы его
охраняют".
Утомленные войнами и тревогами, тбилисцы радовались наступившему хотя
бы небольшому порядку и сторонились людей, убеждавших идти на помощь
Моурави.
- Уже не осталось молодых, - говорили одни.
- По старым тоже преждевременно келехи справляем, - сердились другие.
- Церковь не благословляет, - хмурились третьи.
- Что ж, что магометанин, - все же свой царь, Багратид, - значит
законный.
И как-то незаметно имущие слои Тбилиси отпали от Саакадзе, забыв все
сделанное им для возрождения города...
Видя настроение горожан, приверженцы Георгия Саакадзе, боясь доносов,
совсем притаились и еще больше стали устрашаться обещанием Андукапара,
ставшего управителем Тбилиси, отбирать у приверженцев Саакадзе имущество до
последней нитки, а мужчин бросать в башню для малых преступников.
- Такое непременно исполнит, проклятый шакал, недаром с муллой в мечеть
бегает! - И горожане уже открыто сторонились явных и тайных саакадзевцев.
Но Вардана Мудрого не беспокоили угрозы, он не верил в прочность трона
Симона Второго, не верил в кажущееся успокоение: "Нельзя долго удержаться на
подрубленной скамье... да еще царю-тюрбанщику, - ни народу, ни церкови не
нужен!" И Вардан всеми способами ухитрялся оповещать Саакадзе о положении в
Тбилиси.
- Купцы, шире открывайте двери торговли! - надрываясь, кричал глашатай.
- Что будешь делать, надо торговать, - вздохнул толстый купец.
- Раз царь хочет...
- Э, амкары, такая торговля похожа на кошкины слезы...
- Правда, не ведут чужеземцы к нам караваны.
- Имеретины тоже не ведут...
- Даже Самегрело зазналась.
- Напрасно мегрельцев вспомнил.
- Все равно что покойников, самим нечем живот прикрыть.
- Хоть коней, овец пригоняли...
- Из уважения к Моурави пригоняли.
- Может, не только их уважение подкупал...
- А ты, ржавое железо, раньше не видел, как Саакадзе об их одежде
беспокоился? Целые караваны направлял в Самегрело...
- Что будешь делать, не любит наш Георгий, когда мужчины без шаровар
ходят!..
- Женщин тоже пожалел, от холода персидскую кисею посылал... дешевые
шали...
- Убыточно для майдана, нечем мегрельским крестьянам платить, почти
задаром продавали...
- Задаром? Ты больше всех возил, а почему не разорился?
- Э, э... Заал! Постарел, а мысли мудрые не понимаешь... Ради дружбы с
мегрельским народом Моурави взамен тебя разорялся... Сам убытки оплачивал...
- А на что дружба с голыми?! Нам богатые купцы нужны. Вот князь Шадиман
говорит, из Ирана десять караванов идут...
- Может и двадцать идти, а разве известно, сколько в тбилисские ворота
войдут?..
- Правда! Картлийцы хоть и привыкли шаровары носить, все же на голубей
не похожи...
- Караваны от врагов, потому не похожи...
- Хорошо! Пануш говорит: отнять от врага - все равно что в битве
победить...
- Амкары, почему такое говорите?.. Торговля одного бога имеет... Купцы
везде братья...
- Го... го... го!.. Смотрите, люди, на этих братьев, - друг другу за
шаури горло перегрызут!..
- Хе... хе... хе!.. Их общий бог с аршином на... родился...
- О... О!.. Весы тоже на... прикреплены... Под общий хохот, крик и
шутки глашатай, надрывая глотку, оглушал майдан уже хриплыми криками:
- Купцы, открывайте лавки, торгуйте, богатейте! Наш светлый царь...
- Правда, ведь Хосро-мирза, царевич Кахети, тоже не хочет разорения
главного города своего двоюродного брата, - шепнул соседу пожилой амкар.
- Еще бы, какой дурак будет грызть дерево, которое облюбовал на доски!
Думаешь, для брата... к слову, только троюродного... Тбилиси бережет? Кахети
Теймураз потерял временно, у тушин, говорят, гостить собирается... А ты
посмотри, что сарбазы за стенами Тбилиси делают!..
- Тише говори, Саргис, лазутчиков у Шадимана больше, чем пыли на
дорогах. - И, завидев гзири, крикнул: - Пусть вечно живет наш царь Симон!
Большое спасибо от нас! Опять спокойно можно двери открывать! - И, когда
гзири проехал, шепнул соседу: - Пусть персы так спокойно верблюжьими
хвостами давятся.
Выслушав обещание глашатая о богатстве и защите. Вардан усмехнулся:
"Щедрее разговором, чем товаром, сейчас майдан торгует", и, потеряв интерес
к происходящему, пошел к своей лавке. Как раз там, облокотясь о прилавок,
гурийский купец спорил с Гургеном. Желтые глаза гурийца так и впились в
черные глаза молодого купца.
- Не спорь, гуриец, сейчас нет сильнее Картли. У нас люди уцелели, дома
тоже, базары тоже...
- Э, э, купец, на ваших базарах, кроме унаби, ничего нет, а они на
улицах растут, кто польстится? - смеялся гуриец.
- А вы чем торгуете?.. Злобой! Неважный товар - прибыль только
сатане...
- В большой торговле и сатане можно лишнее уделить, - вмешался в спор
Вардан, - тем более сатана недавно на русийские одежды разорился... азнаурам
помогал... Эх-хе-хе, если бы Саакадзе оставил нас в покое...
- А тебе чем мешает Саакадзе? Он свое дело знает! Э, э... пусть три
кахетинских Хосро пожалуют - все равно сбросит с коней. Сатана помог или
азнауры сами осатанели, только хорошо у Жинвальского моста красноголовых
угостили!
- Ты плохо знаешь. Наш светлый царь Симон победит даже дэви...
- А ты хорошо шутишь! - гуриец громко рассмеялся. - Победила лисица
орла... хо... хо!.. только сама на ужин волку угодила!.. Если бы картлийцы в
голове вместо самана ум держали... Саакадзе одной рукой раздавил бы
метехского дэви...
- Опасный разговор, гуриец, ведешь... Может, подослан?
- Кем подослан? Твоим князем Андукапаром? Чтоб ему шакал язык отгрыз...
руки тоже, все равно магометанин... Повелел он мне тонкий башлык привезти...
щупал, щупал... "Нет, очень красный". Вынул я из тюка другой. Щупал, щупал:
"Нет, очень желтый". Вынул белый. Крик поднял, даже княгиня, жена его,
прибежала: "Ты что, гурийский паук, смеешься? Или не знаешь, что белый цвет
у магометан траур?!" Три дня заставил в Метехи верблюдов гнать, а купил
кувшин, кошкин смех собирать. Хорошо, лорийский гонец шаль турецкую для жены
своей купил, немного облегчил верблюжий горб...
- Напрасно черный башлык не привез, наверно такой нужен... Если есть,
давай, двенадцать штук куплю, только если тонкие...
- Тонкие, как лепесток розы, - оживился гуриец. - Сейчас принести?
- Можно сейчас... По-твоему, богатый лорийский гонец?
- Наверно, богатый... Хотел угостить меня вином в духане "Золотой
верблюд", только чубукчи князя Шадимана из Метехи не выпустил...
- Не выпустил? Почему? Пленник?
- Хуже, - думаю, тайный гонец: боятся, чтоб вино язык не развязало...
- Жаль, иначе мы с тобой хорошее дело сделали бы.
- Какое дело?
- Парча у меня спрятана... Лоре богатый город, может, купил бы
лориец... Недорого отдал бы... монеты нужны, и тебе за сватовство магарыч -
пятую часть монет отдал бы...
- Такое обдумать можно, - быстро проговорил гуриец, облизывая губы, -
понесу образчик...
- Не подходит, увидят в Метехи, велят целиком принести. Нам невыгодно,
Метехи половину платит... Лучше возьми цаги, будто Арчилу, царскому конюху,
принес... гонца поможет найти... Скажи, хороший чепрак под седло имеешь,
потом потихоньку лорийцу шепни о парче... не откажется, ибо разбогатеть на
этом может... Не говорил, когда выехать собирается?
- Э-го... хвастливо заверял, что давно домой хочет, только Хосро-мирза
держит, дело к владетелю Лоре есть. Думаю, скоро выедет, велел коня
подковать. - Это громко крикнул, а когда чубукчи отошел, шепнул: - Видишь,
какой я большой человек. Сегодня князь Шадиман сказал: "Заедешь к Саакадзе,
передашь княгине Хорешани послание..." Сначала я испугался, но князь,
смеясь, сказал: "Не бойся, "барса" нет дома, он рыскает за добычей..."
- Это мне неинтересно, гуриец, наше дело с тобой - торговать. Устрой
такое... Оба заработаем...
- Пусть мне мышь в шаровары залезет, если не устрою! Башлыки тоже скоро
принесу.
За вечерней едой Вардан сказал сыну:
- Когда за парчой лориец придет, посоветуй ему кальян Георгию Саакадзе
преподнести.
- Какой кальян, отец?
- Вот этот, фаянсовый; завтра в лавку возьмешь, на видном месте
поставь... Скажи, очень он понравился Саакадзе, уже сторговал, только
Хосро-мирзы испугался, ускакал... Скажи: если к Саакадзе в замок едет, то
хорошо его жену задобрить, наверно, за кальян хороший подарок даст.
Гурген внимательно слушал отца.
- По твоему желанию, отец, поступлю... Только напрасно мало торговался,
переплатил за башлыки.
- Запомни, Гурген: иногда убыток приносит больше пользы, чем прибыль...
Когда все в доме уснули, Вардан, вооружившись гусиным пером, красными
чернилами и вощеной бумагой, уселся за писание. Перед ним стоял кальян. В
темном фаянсе загадочно отражались неверные огоньки мерцающей свечи...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Это было недели три назад. Несколько крестьян-месхов собирали смолу,
обильно источаемую огромными соснами. Внезапно молодой месх выронил из рук
широкогорлый кувшин с душистой смолой и оторопело уставился на серо-голубую
полосу дыма, вьющуюся над самыми верхушками деревьев. Он подтолкнул соседа,
подняли головы и остальные. Не то, чтобы их удивил дым, его они видели на
своем веку немало. Но почему цвет другой? Видно, ароматные травы бросают в
очаг ожившего замка. Бог всем одинаково дал камень, воду, дерево и воздух.
Но почему одни превращают камень в красивый замок, воду - в нежный напиток,
дерево - в удобное ложе и даже воздух - в прозрачное благоухание, а другие,
кроме едкого дыма своего очага, ничем не наслаждаются?
Почему? Старый месх с лицом, испещренным морщинами, пальцами подбирая
смолу, приставшую к боку кувшина, тихо проговорил, будто опасался нарушить
таинственный полумрак, царивший возле укрытого орешником родника: "Сатана
иногда правду говорит. Бог, не подумав, разделил людей на умных и дураков.
Умные повелевают, а дураки вылезают из кожи, отдавая дары доброго бога
избранным... Еще не приехали умные, а дураки уже обращают воздух в фимиам. И
пусть месхи не удивляются, какую встречу друг другу устраивают избранные...
Теперь недолго ждать грома тридцати турецких барабанов и торжественных
звуков восемнадцати ахалцихских труб, которые возвестят о прибытии сказочной
жены великого картлийца. Говорят, она дочь арагвского владетеля: а раз так,
сразу характер покажет. Триста девушек в золотых покрывалах, напоминающих
крылья летящих лебедей, будут следовать за малиновой арбой, в которую
впрягут сто белых буйволов с серебряными копытами. На арбу, обвитую розами,
взгромоздят тридцать четыре бархатных подушки с кистями по углам,
напоминающими летний дождь в лощине, и наверху подушек, на распластанной
шкуре льва, которого разорвал во дворце персидского шаха сам Георгий
Саакадзе, будет величаво восседать его гордая жена с лицом неподвижнее
мрамора, высоко подняв взамен бубна волшебную лепешку. Сатана клялся:
сколько ни отламывай кусков - лепешка вновь становится целой; потому госпожа
так щедра..."
Окружив старого месха, крестьяне слушали затаив дыхание, позабыв про
кувшины со смолой, которые они обязаны доставить богатому эфенди, дабы
другие дураки выделали бы из смолы благовонные четки для продажи в Стамбуле.
Внезапно звякнуло стремя. Бенарцы резко обернулись и отпрянули.
На высоком сером коне, сурово сдвинув брови, сидела величавая
наездница. Русудан внимательно слушала старика. Весело улыбалась Хорешани,
укоризненно покачивала головой Дареджан, хмурился Арчил, замыкавший поезд.
Откинув простую бурку, Русудан приветствовала месхов, спрашивая:
"Здорова ли семья? Умножается ли скот? Хороший ли урожай сулят виноградники?
И веселит ли глаза засеянное поле?.." Потом Русудан что-то шепнула Иораму.
Он вынул из переметной сумки лепешку и протянул ей. Разломав лепешку на
столько же частей, сколько было крестьян, наездница протянула каждому из них
по куску и, отстегнув от пояса кисет, изображавший бабочку, высыпала на
ладонь абазы и, словно щепотками соли, стала посыпать розданные куски,
приговаривая: "Победа и радость!"
Бенарцы, казалось, лишились дара слова. И когда старый месх опомнился и
выкрикнул ответное пожелание, караван, возглавляемый "сказочной" Русудан,
уже исчез, будто растворился в синеватом воздухе, струящемся между соснами.
Воскресное утро. Взбудораженные бенарцы торопились в древнюю церковь не
потому, что им хотелось прикоснуться губами к стенам, в трещинах которых
зеленел мох, и не потому, что они жаждали разобрать на плитах полуистертые
надписи, а потому, что в эту древнюю церковь, восстановленную на монеты
Саакадзе, прибыл он сам с семьей и приближенными.
В Самцхе-Саатабаго уже давно поколебалась строгость церковной службы.
Победа полумесяца над крестом отразилась на уставе, молебствиях и иконах.
Месхетские тавады и азнауры, пренебрегая правилами, заходили в храмы, бряцая
оружием, часто не снимая шапок. Поэтому бенарцы вдвойне поразились
христианскому благочестию Саакадзе и его соратников.
Перед входом в церковь Георгий отстегнул шашку и кинжал, передал
оруженосцу, снял папаху и, осенив себя крестным знамением, вошел под свод.
Поспешили разоружиться перед "ликом господним" и все остальные ностевцы.
Лишь Папуна замешкался на паперти, - не потому, что на нем было больше
оружия, а потому, что его тесно обступили "ящерицы", выжидательно
уставившись на него блестящими глазками. Да, они были такие же, как в Носте,
как в Тбилиси, как в Исфахане, как в Багдаде. Папуна, вздохнув, полез в
карман за кисетом, где у него уже были приготовлены "на откуп" медные
монетки. Проводив глазами "ящериц", бросившихся к лоткам, торговавшим
сладостями, Папуна с нежной улыбкой вошел в церковь. Он задержался в
притворе, следя, как перед святынями преклоняются Русудан, Хорешани и
Дареджан, прибывшие в церковь не в драгоценных украшениях, а в прозрачных
белых покрывалах.
В обновленной церкви еще не был восстановлен иконостас. Георгий опустил
в чашу абаз, взял свечу, прикрепил к каменному престолу и зажег. Чаша щедро
наполнилась звонкими монетами ностевцев. Особенно не скупились Пануш и
Матарс, ибо считали чудом внезапно возникший бурый туман, благодаря которому
они с дружинниками смогли незаметно спуститься по Хевсурской тропе и
проскользнуть к Мцхетским горам под самыми красно-желтыми усами кизилбашей.
Каменный престол озарился веселыми огоньками. Началось богослужение.
Саакадзе благоговейно внимал молитвам; молилась вся семья, молились "барсы".
Бенарцы спешили вспомнить чистоту обряда, во всем подражая Моурави.
Священник проникновенно благодарил бога за благочестие, ниспосланное на
Моурави.
Едва выйдя из церкви, Папуна принялся убеждать Матарса и Пануша, что
бог на Хевсурской тропе ни при чем, ибо передоверил Арагви шестикрылому
серафиму, которому как раз в этот час банщик тер не шесть крыльев, а...
скажем, спину. Иначе чем объяснить, что серый демон, булькая кальяном,
сквозь бурый дым, окутывавший горы, весело созерцал бешеный бег по скалистым
кручам верующих "барсов", а не правоверных шакалов?
Возмущенная Дареджан умоляла Пануша и Матарса и в дальнейшем уповать на
всемогущего господа бога: без его воли и воробей не чирикнет.
Неожиданно ее поддержал Гиви: правда, как бы серый демон ни старался,
как бы ни булькал своим кальяном, все равно ему без помощи бога не напустить
тумана на всю гору.
Дато быстро передвинул папаху с торчащей розой с правой стороны на
левую, заслоняясь от женщин. В этот момент все подошли к замку. Папуна
поспешил подхватить Георгия под руку, дабы показать ему убранные покои.
Здесь Русудан постаралась воспроизвести Носте, даже комнату наверху,
хоть и не круглую, обставила она так, как любил Георгий, а комнату встреч
"барсов", где любили они спорить и веселиться, разукрасила коврами и оружием
по их вкусу. И вина, и еда были здесь, как в замке Носте.
Растроганный Георгий поцеловал край ленты Русудан, разодетой
по-ностевски. "Моя Русудан, - подумал Георгий, - и в лесу не даст мне
почувствовать, что я больше не полководец и не Великий Моурави, а изгнанный
даже из своего замка витязь Картли, скитающийся по развалинам отечества...
Но да повернет судьба свое лицо ко мне, да сопутствует мне удача. Я еще
найду способ вернуть отечеству свободу, вернуть блеск и радость... Вернуть?
Без войска? Но кто скажет, где мне взять войско?.. Какими средствами излечу
вечную слепоту картлийских князей - увы, владеющих дружинами? Есть одно
лекарство: меч в сердце! Но разве сейчас время? Нет, я продолжу путь,
начатый в Сурами. Продолжу с народом, сохой покоряющим землю, заставляющим
подыматься всходы, добывающим хлеб и вино; с амкарами, что выковывают
оружие, вонзающееся в грудь врага. Надо еще раз плечом подтолкнуть век! Надо
воодушевить народ, собрать всех до одного, как стрелы в колчане! Только в
сердце народа настоящая ненависть и настоящая любовь... Кто верит в народ,
тот победит!.." Саакадзе вздрогнул, быстро поднял голову: рука Русудан
опустилась на его плечо, и она села рядом.
- Вчера, до твоего приезда, мой Георгий, у нас волнение было...
- Волнение? Напал кто-нибудь?
- Нет, дорогой, кто посмеет? Арчил так укрепил замок, что подступиться
нельзя... И потом, ты знаешь...
- Да, моя дорогая Русудан, благодаря обнаруженному мною та...
