Самид Агаев. Седьмой совершенный
страница №3
...дившего на Тигр.Вазир появился вечером, когда в канцелярии кроме Абу-л-Хасана, устало
потиравшего глаза, никого уже не было. Вазир был навеселе.
- Ну, могу я подписывать бюджет?
- В статье расходов госпоже, да укрепит Аллах ее здоровье, эмирам,
расходы на гарем и слуг: в месяц - 61930 за 12 месяцев указана цифра 743196
динаров, тогда как это должно составлять 743160 динаров. Далее, жалование
лодочникам, обслуживающим халифа и четыре дежурных лодки, плюс пенсия детям
павших за веру, 30 дней - 102 динара, за 12 месяцев - здесь указано 1280
динаров, а должно быть 1224 динара... Далее, статья непредвиденные расходы
султана верующих занижена на 19420 динаров. Жалования внутренней охране
дворца я не смог проверить, потому что не указан платежный месяц, а только
годовой расход. Остальное сходится.
- Хорошо, - сказал довольный вазир, - значит, я могу вернуть его на
доработку. Важные документы, чем дольше не подписываешь, тем лучше. Иди
отдыхай. Ты поработал на славу.
- Как насчет помилования?
- Все в порядке. Халиф согласился. Надо составить прошение, приложить к
нему характеристику начальника тюрьмы и мое ходатайство.
- Что же мне теперь в Сиджильмасу за характеристикой ехать?
- Ну, зачем же ехать? Есть почта. Отправь туда запрос.
- Но это же затянет дело надолго.
- А что делать? Бумаги любят порядок. Не мне тебя учить. Ведь ты теперь
глава дивана тайной службы.
Абу-л-Хасан поклонился и поблагодарил вазира.
- Ну иди, отдыхай, - добродушно сказал вазир.
- У меня есть еще одна просьба.
- Говори.
- Сахиб аш-шурта Сиджильмасы из-за этого дела может потерять место.
- Почему?
- По моей просьбе он действовал тайно и поэтому настроил против себя
местного правителя. Нельзя ли дать ему здесь должность. Ведь он защищал трон
халифа.
- Ты прав Абу-л-Хасан, я подумаю, что ему предложить. Не беспокойся,
иди отдыхать. Ты хорошо потрудился.
Абу-л-Хасан попрощался и ушел.
Часть вторая
Знаток фикха
Дверь с грохотом закрылась за его спиной. Слышно было, как надзиратель
задвигает тяжелый засов. Имран прошел вперед, опустился на пол и сел,
привалившись спиной к стене. Именно в этой позе, несколько дней назад он
встретил сахиб аш-шурта. На мгновенье Имрану показалось, что ничего не было:
ни предложения сахиб аш-шурта, ни бегства, ни ночного собрания, ни
знакомства с исмаилитским даи Ибрахимом, ни повторного ареста у северных
городских ворот. Если бы не джуба серой шерсти, купленная им у старьевщика,
на деньги сахиб аш-шурта, все произошедшее с ним можно было принять за
наваждение. Острым воспоминаньем кольнуло обещание сахиб аш-шурта сохранить
ему жизнь. Ни словом, ни жестом Имрану не дали знать, как скоро его
освободят. Нехорошее предчувствие вдруг охватило его.
Имран вскочил, бросился к двери и стал бить по ней кулаками.
- Что случилось? - отозвался из-за двери стражник.
- Передайте сахиб аш-шурта, чтобы он пришел ко мне, - крикнул Имран.
- Кому-кому? - изумленно переспросил стражник.
- Сахиб аш-шурта, - неуверенно повторил Имран.
- А может сразу правителю передать? - ядовито сказал стражник - Чего уж
там, - и захохотал.
Имран втянул голову в плечи и, как побитая собака, вернулся на свое
место. Каждый следующий день убеждал его в правоте собственных опасений. Он
метался по камере, молотил в дверь, плакал, разодрал на себе одежду. Все
было тщетно. Сахиб аш-шурта хранил молчание. Через неделю Имран смирился, но
целыми днями лежал безучастно, глядя перед собой - на дверь, на стены, на
потолок. О своих детях он старался не думать. В том, что его обманули,
использовав, в грязной игре, сомнений не было. Вызывало недоумение лишь то,
что его не торопились обезглавить. Этому он никак не мог найти объяснений.
Время остановилось для него.
Через месяц Имрана неожиданно перевели в другую камеру. Когда вошел
надзиратель и объявил ему об этом, он обрадовался и счел это добрым знаком.
По-видимому, какие-то рычаги пришли в ход. Затем он, заложив руки за спину,
долго шел по извилистому узкому коридору, слыша за собой тяжелое дыхание
конвоира. У одной из дверей ему велено было остановиться и повернуться лицом
к стене. Лязг засовов и команда "пошел". Дверь за ним захлопнулась. Новое
жилище было больше в площади и имело крошечное оконце, размером с кулак, под
самым потолком, из которого в камеру проистекал солнечный свет.
- Мир тебе, узник, в этой юдоли скорби, - услышал он чей-то звучный
голос.
Имран вздрогнул от неожиданности и, сощуря глаза, посмотрел в угол,
откуда донеслось приветствие. Как это было ни странно, но голос говорившего,
показался ему знаком.
- И вам мир, - вежливо ответил Имран.
- Кто ты, за что тебя лишили свободы?
- Я убил мутакаббиля. Жду смертной казни, - сказал Имран. О том, что
его должны помиловать, он решил умолчать. Во-первых, чтобы не сглазить,
во-вторых... ему только сейчас пришло на ум, что сабийи могут отомстить ему.
Ибрахим находится в этой же тюрьме, кто знает, может быть в соседней камере,
и если он уже догадался о роли Имрана в этой истории, то ему не сдобровать.
Человек, лежавший в углу, поднялся, подошел к двери и ударил в нее
кулаком.
- Что? - отозвался стражник.
- Позови старшего, - приказал человек.
Через несколько минут дверь отворилась, и появился старший.
- Слушаю, вас, ходжа, - почтительно сказал надзиратель.
- Эй ты, - тыча ладонь в лицо надзирателю, сказал человек - я просил
тихую камеру, где бы я мог спокойно размышлять о Боге. Мало того, что
подселили ко мне человека, я дал согласие на это, но моим условием было, что
это будет смирный заблудший человек. А вы привели ко мне убийцу. Я не могу
находиться с ним рядом.
- Это приказ начальника тюрьмы. Ходжа, камеры переполнены, к тому же
этот человек мирный сельчанин и его казнь отложена, может, его помилуют.
- Хорошо, иди и не опаздывай с ужином, - сказал заключенный.
Не дожидаясь, когда надзиратель выйдет, он повернулся к нему спиной.
Заинтригованный Имран во все глаза наблюдал за этой сценой. Новый сосед по
камере обладал непонятной властью. Это был чернобородый человек,
неопределенного возраста, горбоносый с глубоко посажеными глазами.
- Ну что, злодей, - сказал он, - смею надеяться, что ты не перережешь
мне ночью глотку. Как тебя зовут?
- Нет, - честно сказал Имран и назвал свое имя.
- Поверю, а что мне еще остается делать, с виду ты и вправду не похож
на злодея. Хотя говорят, что такие, как ты, самые опасные. Иди садись, вон
твое место.
Имран подошел к указанной циновке и сел на нее.
- А хочешь знать как меня зовут? - спросил сосед.
Имран кивнул.
- Меня зовут Ослиная Голова.
Человек остался доволен изумлением, отразившемся на лице Имрана.
- Что, не веришь?
Имран покачал головой.
- Во всяком случае, с недавних пор меня зовут именно так, Кахмас -
Ослиная Голова. К вашим услугам богослов, факих, ходжа Кахмас по прозвищу
Ослиная Голова, отныне это будет моей нисбой.
Ходжа Кахмас водрузил на голову зеленую чалму, лежавшую в изголовье и
поклонился.
- Зеленая чалма, - воскликнул Имран, тыча пальцем в пресловутый
предмет.
- Ты поразительно догадлив, друг мой, - заметил Ходжа Кахмас, - чалма
именно зеленая, что с того?
- Я вас видел, - продолжал восклицать Имран.
- Что с того? - спокойно спросил ходжа Кахмас. - Многие меня видели. В
медресе, где я читаю лекции студентам, и в суде, где я выступаю в роли
консультанта по вопросам фикха.
-Да нет же, вы были на тайном собрании сабийев.
-Да, - горестно сказал ходжа Кахмас, - пусть будет проклят тот день, с
него начались мои несчастья! Один мухтасиб попросил посетить это собрание и
опровергнуть проповеди еретиков. Я кое-чем был обязан этому мухтасибу, кроме
того полемика - это мое призвание, я почувствовал живейший интерес... Лучше
бы у меня язык отсох в тот день! Через сутки мне подбросили записку со
словом "берегись". А сабийи слов на ветер не бросают. Я побежал к мухтасибу,
а он, мерзавец, вместо того, чтобы дать мне охрану, как подобает человеку
моего положения, предложил временно посидеть в тюрьме. Мол, людей для охраны
не хватает, а здесь безопасно. И вот теперь я все свободное от лекций и
консультаций время провожу среди воров и насильников. Я, ходжа Кахмас,
которому сам Ал-Йаман б. Рибаб предрекал блестящее будущее! Ну, а как ты
сюда попал?
Имран в который раз за последние несколько дней рассказал свою историю.
Ходжа Кахмас покачал головой, таким образом, выразив сочувствие, а
затем задал вопрос:
- Как же ты попал на это собрание?
Имран подумал, что если сахиб аш-шурта обманул его, то и он не обязан
хранить молчание. Кто знает, какие возможности у этого человека? Так бывает,
- уповаешь на одного, а помогает тебе совсем другой. Имран рассказал о
сделке, заключенной им с сахиб аш-шурта.
- Да а, - протянул ходжа Кахмас - плохи твои дела. Как я слышал, у
начальника шурта неприятности по службе, к тому же его жена обратилась к
кади с требованием (и все из-за того, что он дал ей развод) наказать мужа за
прелюбодеяние. Наш судья вынес вердикт о том, что сей муж не подлежит хадду,
поскольку он вступил в связь со своей рабыней. Не применяется хадд также к
тому, кто вступил в связь с рабыней своего сына или внука, так как на это
есть прямое указание посланника Аллаха: "И ты, и то, чем ты владеешь,
принадлежит твоему отцу".
Тогда истица стала утверждать, что рабыня принадлежала ей, а значит
прелюбодеяние имело место. Кади обратился ко мне за советом. Я же привел
слова ал-Мугира, который рассказывал со слов ал-Хайсана б. Бадра,
передававшего со слов Харкуса, что Али не подверг хадду человека,
вступившего в связь с рабыней своей жены, а Исмаил рассказал следующее со
слов аш-Шаби: "Пришел человек к Абдаллаху и сказал ему: "Я вступил в связь с
рабыней своей жены". Тот ответил: "Побойся Аллаха и не повторяй этого""...
Ходжа Кахмас еще долго бы блистал своими знаниями, но Имран перебил
его, произнеся:
- Вот в чем причина.
После этого он с мрачным видом лег, повернулся к стене лицом и не встал
даже к ужину.
У сахиб аш-шурта, в самом деле были неприятности. Через несколько дней
после отъезда Абу-л-Хасана, опять-таки во время послеобеденного сна, когда
Ахмад Башир лежал, положив голову на бедро Анаис, вошел евнух и сказал, что
Бахтияр просит его безотлагательно прибыть в здание шурта. Рассерженный
сахиб аш-шурта вошел в приемный покой со словами:
- Эй, мухтасиб, что за манеру ты взял будить после обеда?
- Простите, господин, - ответил Бахтияр.
- Что случилось?
- Эти люди утверждают, что прибыли для проверки работы шурта.
Ахмад Башир повернулся, трое сидящих у стены встали. Двоих он узнал,
чиновники из судейских, лицо третьего было ему незнакомо.
- У вас есть предписание? - спросил сахиб аш-шурта.
Незнакомец протянул ему фирман, скрепленный печатью канцелярии
Аглабидов. Ахмад Башир засмеялся.
- Ничего, ничего, - сказал он удивленным людям, - приступайте. Бахтияр,
дай им бумаги, какие понадобятся, - сахиб аш-шурта узнал на бумаге подпись
своего тестя.
При проверке были вскрыты грубые нарушения финансовой дисциплины. Так,
например, при сведении платежных ведомостей, оказалось, что суммы,
проходящие по статье "вознаграждение секретных агентов" выплачивались
несуществующим лицам. Это было выявлено элементарным соотношением общей
суммы расходов с количеством осведомителей, чьи личные дела имелись в
картотеке. Сахиб аш-шурта пытался объяснить, что хорошим агентам приходилось
платить вдвое, втрое больше. Но из-за существующих жестких норм приходилось
проводить эти деньги на подставных лиц.
- Я прекрасно вас понимаю, раис, - ответил ему дабир из Кайруана, - но
существует порядок и его нельзя нарушать, это противоречит правилам.
- Кроме того, при проверке камер предварительного заключения были
обнаружены люди, содержащиеся без предъявленных им обвинений.
- Разве всех упомнишь, - растерянно сказал Бахтияр, не выдержав взгляда
начальника.
Также сахиб аш-шурта были предъявлены жалобы, накопившиеся на него в
канцелярии правителя Сиджильмасы. Но самым серьезным оказалось обвинение в
недостаче золота, добытого на приисках Сиджильмасы и отправленного в прошлом
году в Кайруан. Ахмад Башир знал, что тестю удалось тогда замять это
происшествие. Теперь, видимо, делу был дан ход. Сахиб аш-шурта предлагалось
в кратчайший срок возместить ущерб. Ахмад Башир попробовал договориться с
комиссией. Чиновник - существо продажное по своей природе, начальник
прекрасно знал это. Но проверяющие, оставаясь наедине с ним, рассыпались в
благожеланиях, клятвенно заверяли его в искреннем расположении, но от денег
наотрез отказывались, кивали друг на друга. Мол, если он возьмет, тогда и я
не откажусь. Они выполняли чей-то заказ, и он прекрасно знал чей. От
Абу-л-Хасана не было известий, и впервые за много лет Ахмад Башир
почувствовал растерянность.
- Скажи, любезный, - спросил он дабира, - если я возмещу ущерб, меня
оставят в этой должности?
- Я уверен, - заулыбался чиновник, - никаких распоряжений не было на
этот счет.
Сахиб аш-шурта вернулся в дом и прошел на женскую половину. Анаис
спала, разметавшись по постели. Он сорвал полог в стенной нише, выбросил
одежду, висевшую там, опустился на колени и отодрал половицы. Все свои
деньги он хранил здесь, в металлическом ящике. До Ахмад Башира, все еще
продолжавшего внутренний диалог с дабиром, не сразу дошло, что пальцы не
ощущают привычного холода металла. Не веря осязанию, он просунул голову в
дверную нишу и заглянул в яму... Тайник был пуст. Пятьсот тысяч динаров,
собранных им за пятнадцать лет службы в полиции, и золото, которого
недосчитались в Кайруане, исчезли. Сахиб аш-шурта долго сидел недвижно,
глядя перед собой, время от времени цедя сквозь зубы: "Ах ты тварь". Никто,
кроме жены, не мог этого сделать, она одна была посвящена в тайну хранилища.
Из оцепенения его вывел голос Анаис: "Что случилось?" - сонным голосом
спрашивала она.
- Ничего, милая, - глухо отозвался Ахмад Башир, - лежи, лежи.
Он поднялся, подошел к двери и крикнул евнуха. Али появился тут же,
словно стоял за дверью.
- Иди, - сказал сахиб аш-шурта, - иди передай Бахтияру, что я велел
комиссии убираться к дьяволу, буду отдыхать, и чтобы ни одна собака, не
смела меня беспокоить.
После этого он закрыл дверь, разделся и лег рядом с Анаис...
На следующий день сахиб аш-шурта был вручен фирман о снятии его с
должности. Ахмад Башир поглядел на дату, приказ был подписан несколько дней
назад.
- Как быстро вы успели обернуться, - усмехнулся он, расписываясь в
получении, - до Кайруана путь неблизок.
- Вам надлежит освободить дом, - невозмутимо заявил дабир, - жилье
казенное, его займет ваш преемник.
- Уж не ты ли? - спросил Ахмад Башир.
- Ну что вы, - улыбнулся дабир - мы по другой части.
Ахмад Паша вернулся и сказал Анаис, которая сидя перед зеркалом,
расчесывала волосы.
- Собирайся, душа моя, мы переезжаем.
- Куда? - удивилась Анаис.
- В кайсару. Не забудь мою черную чалму, говорят, при дворе халифа этот
цвет предпочтителен. Скоро мы уедем в Багдад. Да, - после небольшой паузы,
словно убеждая себя, добавил Ахмад Башир, - я думаю, что скоро.
Утром ходжа Кахмас в сопровождении двух стражников отправился в здание
суда. Из ворот тюрьмы он выходил с опаской, стражники, на его взгляд, не
проявляли достаточного рвения, оберегая его персону, шли с ленцой, зевая. На
некоторых оживленных улочках, ему даже приходилось сталкиваться с прохожими.
Это было опасно для его жизни. Ходжа Кахмас хотел, чтобы перед ним
расступались, как бывает, когда идет вельможа в сопровождении охраны, но он
почему-то производил впечатление арестанта. У суда, который находился в
одном из помещений мечети, было многолюдно: истцы и ответчики, ведущие
тяжбы, сидели группами, в окружении сторонников; муллы, готовые за несколько
дирхемов заключить или расторгнуть брак; писцы, с висящими на груди
чернильницами, которые за полдирхема могли составить любое прошение или
написать письмо и отнести его на почту; несколько бездельников, готовых за
скромную, по их понятиям, плату выступить свидетелями на любой стороне.
Стража осталась во дворе, а ходжа Кахмас вошел в дверь, у которой
стояли два авана. Факих поклонился кади и, сделав вид, что не замечает его
насупленных бровей, прошел и сел на свое место. В зале, кроме судьи,
сидевшего на ковре спиной к колонне, находились еще два судебных служителя,
два катиба и два писца.
Один из судейских подошел к ходже и тихо сказал:
- Кади спрашивает, почему ты опять опоздал?
- Я еще в прошлый раз объяснил, - раздраженно ответил ходжа Кахмас, - я
сейчас живу в тюрьме.
Судейский кивнул и, вернувшись, передал ответ судье. Затем он вновь
подошел к ходже.
- Кади не спрашивает, где ты живешь, это твое личное дело, он
спрашивает, почему ты опаздываешь на заседания?
- Потому что я вынужден ждать, когда за мной придет охрана. Если они
опаздывают, соответственно опаздываю и я, они поздно пришли за мной, поэтому
я опоздал.
Судейский кивнул и вернулся к кади. Тот выслушав посыльного, покачал
головой и ударил в ладоши. Судопроизводство началось. Секретарь выступил
вперед и провозгласил:
- Слушается тяжба Хубайра против Абу-л-Фатха.
В зал вошли и сели перед судьей двое простолюдинов.
- В три часа пополудни на рынке пряностей Хубайр ударил Абу-л-Фатха и
сломал ему зуб. Этому есть свидетели, они ждут во дворе. Абу-л-Фатх требует
правосудия.
Прочитав это со свитка, который он держал в руках, судейский посмотрел
на кади. Судья спросил у обвиняемого:
- Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?
- Нет, - ответил обвиняемый, - но я не виноват. Он непочтительно
отозвался о моей матушке.
Судья поднял руку, требуя молчания, и повторил:
- Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?
- Нет, - с вздохом признал Абу-л-Фатх.
- Смотрите, судья, - сказал истец, обнажая зубы, в которых была видна
дырка.
- Хорошо, хорошо, - брезгливо произнес судья, - закрой рот, я тебе не
зубной врач. Возмещение ущерба - тысяча дирхемов. Одна десятая часть -
судебные издержки. Свободны. Следующий.
Судейский развернул свиток и прочитал:
- Масуди.
Стоящий у двери выкрикнул имя, и в зал в сопровождении мухтасиба ввели
человека, следом вошли еще двое, свидетели.
- Что с этими? - спросил судья.
Судейский заглянул в свиток.
- Торговец седлами Масуди обвиняется в потреблении вина.
- Признаешь? - спросил судья.
- Признаю, - ответил Масуди, - взываю к милосердию, перепутал, думал
вода.
- Восемьдесят ударов плетью, - произнес судья и вопросительно посмотрел
в сторону Ходжи Кахмаса.
- Сорок, - отозвался ходжа Кахмас, - посланник Аллаха и Абу Бакр
правдивый назначили сорок ударов за пьянство. Омар ал Хаттаб довел до
восьмидесяти ударов.
- Восемьдесят, - повторил судья и махнул рукой, - свободны. Следующий.
Судейский заглянул в свиток.
- Хайсам обвиняется в воровстве имущества.
Ввели арестованного.
- Признаешь? - спросил имам.
- Нет, - ответил Хайсам, левая рука до локтя у него отсутствовала.
- Чему равна стоимость украденного? - спросил судья.
- Пятидесяти дирхемам, - ответил судейский.
- Свидетели есть?
- Есть.
- Вторая кража?
- Вторая.
- Наведите справки о свидетелях, если они достойные люди, отрубите ему
ногу.
- Нет! - закричал Хайсам. - Не рубите мне ногу! Я не воровал, меня
оболгали.
- Уведите его, - поморщился судья.
- В каком месте рубить ему ногу? - спросил судебный исполнитель.
Судья посмотрел на Ходжу Кахмаса.
- Что ты скажешь, ходжа?
- Пророк велел рубить вору ногу в суставе или середине ступни, а затем
прижигать рану.
- Рубите так, чтобы осталась пятка, - распорядился судья и объявил
обеденный перерыв.
Стоящий у двери растолкал любопытных, столпившихся у входа и захлопнул
дверь. Кади поднялся и вышел в соседнюю комнату, где для него накрывали
стол. Он обедал отдельно. Все остальные через запасной вход вышли во двор и
направились в ближайшую закусочную за углом.
- Знаешь анекдот? - обратился ходжа Кахмас к судебному исполнителю.
Тот поощрительно закивал головой.
- К Харуну ар-Рашиду пришел старик и говорит: "Повелитель, отдай мне
твою мать в жены, уж больно у нее задница велика, очень мне нравится". А тот
ему отвечает: "Я бы отдал, но ведь через это и отец мой ее любит".
Раздался дружный смех. Вместе со всеми смеялся и Ходжа Кахмас. На углу
стоял дервиш в колпаке и потрясал, опустив глаза долу, глиняной чашей для
подаяний, в которой позвякивали монеты. Он бормотал что-то себе под нос.
Подойдя ближе, Ходжа Кахмас разобрал следующее:
-... Сказал шейх: "Что касается состояний, то они суть искрение
поминания Аллаха, когда они поселяются в сердцах, либо же, когда сердца
поселяются в них..."
Ходжа Кахмас достал какую-то мелочь и бросил в чашку. Дервиш поднял
глаза и сказал:
- Спасибо тебе, добрый человек. Воздастся тебе за все, что ты сделал.
Ходжа Кахмас вздрогнул и посмотрел в лицо дервишу. Глаза его горели
недобрым огнем. Ходжа Кахмас встревожено оглянулся. Товарищи его скрылись за
углом, охраны же не было видно. Он вновь посмотрел в лицо дервишу, желая
обрести спокойствие, но губы бродяги раздвигала зловещая улыбка. Ходжа
Кахмас резким движеньем подобрал полы халата и бросился бежать обратно.
Дождавшись судью, он сослался на рези в животе и в сопровождении
стражников вернулся в тюрьму. Он был не на шутку испуган.
Войдя в камеру, он облегченно вздохнул и сказал, обращаясь к Имрану:
- Вот ведь как бывает. Мог ли я когда-нибудь подумать, что придет время
- и тюрьма станет мне дороже родного дома.
Имран давно проснулся и меряя шагами камеру, ожидал пробуждения Ходжи
Кахмаса. Утром, как обычно, за ним пришли стражники, чтобы проводить в
медресе, где он должен был читать лекцию. Сквозь сон Имран слышал, как сосед
отказался выходить из камеры, ссылаясь на плохое здоровье. Наконец, Ходжа
Кахмас пошевелился, приподнялся и открыл веки.
- Ну что ты, как курица, - первое, что сказал ходжа Кахмас, -
туда-сюда, туда-сюда.
Имран не обиделся, глупо сориться с человеком, с которым ты заперт в
четырех стенах.
- Скорее как петух, - улыбаясь, сказал он, - я же мужчина.
- Чему радуешься, глупец? - злобно сказал ходжа Кахмас. - Помилование
получил?
- Да нет, не получил. Вот проснулся, пощупал - голова на месте, значит,
живой, вот и радуюсь.
- Ответ достойный мудреца, - справедливо заметил ходжа Кахмас.
- Тебе лучше? - спросил Имран. - Может врача попросить?
- Не надо врача, моей болезни он не поможет. Дервиш меня вчера напугал,
охота за мной началась.
- Ты не ошибся?
- Я! Я людей насквозь вижу. Они меня в покое не оставят. Что делать,
ума не приложу. Не век же мне здесь жить.
- Утешься, глядя на меня. Убьют тебя или нет, это еще вопрос, а вот мне
вряд ли что-нибудь поможет.
- Ишь ты, как заговорил, деревенщина, - усмехнулся факих, - послушаешь,
прямо философ.
- Если не хочешь, не разговаривай со мной, - наконец обиделся Имран, -
ты, наверное, считаешь ниже своего достоинства говорить с крестьянином. Где
уж нам, дуракам, с вами образованными разговаривать.
- Ладно, ладно, - остановил его факих, - что же нам еще делать, как не
разговаривать, день впереди. О чем будем говорить? Хочешь, прочту тебе
лекцию, которую должен был сегодня читать в медресе.
- Да, прошу тебя.
- Тогда сядь, не мельтеши перед глазами.
Имран послушно опустился на свое ложе. Ходжа Кахмас поднялся,
откашлялся, сделал несколько шагов к двери, повернулся и стал говорить.
- Речь пойдет, сегодня, об одном из достойнейших мужей, стоявших у
истоков движения хариджитов, досточтимом Урве бинт Хубайре. Он первый
обнажил свой меч, именно он тогда подошел к ал Аш'асу б. Кайсу и сказал:
"Что за подлость, о Аш'ас, и что за избрание третейских судей? Разве
постановление одного из вас более надежно, чем постановление Аллаха?" Затем
он обнажил меч, ал-Аш'ас отстранился, и он ударил мечом по заду кобылицы.
Урва б. Хубайр после этого уцелел в битве при ан Нахраване и дожил до дней
Муавии. Затем он пришел вместе со своим мавла к Зийаду б. Абихи. Зийад долго
расспрашивал его об Абу Бекре и Умаре, и он хорошо отозвался о них. Затем он
спросил его об Усмане, а Урва ответил: "Я защищал Усмана во время его
правления в течение шести лет, но после этого я отрекся от него из-за
новшеств, которые он ввел". Зийад спросил его об Али, и Урва сказал: "Я
признавал его покровителем до тех пор, пока он не избрал двух третейских
судей, тогда я отрекся от него". "А что ты думаешь обо мне?" - спросил
Зийад. Бесстрашный Урва ответил: "Начало твое - прелюбодеяние, конец твой -
необоснованное притязание, а в промежутке между ними ты еще не повинующийся
Господу своему". За это Зийад приказал обезглавить его. Так погиб этот
герой, умножая число мучеников нашей веры.
Речь ходжи Кахмаса была прервана тюремщиком, который принес завтрак,
состоявший из лепешек с пресным сыром и котелка с водой.
- Господин, - обратился к Ходже Кахмасу тюремщик, - я передал повару
вашу жалобу, он сказал, что отдельно для Вас никто готовить не будет и если
Вам не нравится, то вас здесь никто не держит.
- Какой негодяй, - сказал Ходжа Кахмас, - а знаешь ли ты, братец, что
заключенному полагается ежемесячное довольствие на сумму, равную десяти
дирхемам? И пусть повар не надеется меня провести, я считаю каждый кусок
хлеба и скоро выведу его на чистую воду. А потом подам жалобу правителю.
- Если хотите, - продолжал тюремщик, - дайте мне денег, я схожу и куплю
вам чего-нибудь получше.
- Не надо, братец. Иди. Тем более, что постная пища улучшает работу
мозга.
Тюремщик вышел и запер за собой дверь. После завтрака Ходжа Кахмас
сказал:
- Ну, как, продолжать лекцию?
- Ходжа, а не мог бы ты объяснить мне, как все это получилось? -
неожиданно попросил Имран.
- Что именно?
- С самого начала. Я ничего не понимаю - сабийи, Аббасиды, Омейяды.
Почему они убивали и продолжают убивать друг друга, что они не могут
поделить? У меня голова кругом идет. Я пахал землю и ничего не знал об этом.
- Как что? - усмехнулся Ходжа Кахмас. - Власть, деревенщина. Все в этом
мире крутится вокруг власти, которая дает все: богатство, почет, силу.
- Разве власть не принадлежит людям по определенному праву
наследования?
- Принадлежит, но как раз за это право и идет борьба. Ведь пророк, да
будет доволен им Аллах, умер внезапно, не указав преемника, к тому же он не
оставил сына в качестве наследника. Ближайшими родственниками пророка были
Аббас и Абу Талиб, они приходились ему дядьями и оба происходили из рода
Хашим. После правления несомненных авторитетов и сподвижников Мухаммада (в
то время Али был еще слишком молод, чтобы претендовать на власть) к власти
пришли Омейяды, обладавшие на тот момент реальной силой. Омейяд, Муавия сын
Абу Суфьяна, командовал сирийскими войсками, за их спиной стояла арабская
знать с их деньгами, связями и заинтересованностью друг в друге. На власть
также претендовал и Али, но борьба Алидов и Омейядов закончилась убийством
Али в 661 году. Его зарубил в мечети некий Мулджам.... Пока все ясно? -
спросил ходжа Кахмас.
- Да, - кивнул Имран, - продолжай, прошу тебя.
- Движение, которое погубило Омейядов, зародилось на востоке халифата.
Люди так устроены, что рано или поздно любая власть им становится не по
нраву. А на востоке недовольство крестьян соединилось с недовольством с
обедневшей иранской знати - дихканами, которые считали себя выше арабов.
Здесь крестьянство было более недовольно своей участью, чем те, которые
проживали в самом халифате. Ведь с неарабов, кроме хараджа, брали еще и
подушный налог - джизью. Кроме того, несмотря на победное шествие ислама,
здесь еще не были утрачены корни с зороастризмом.. Все это способствовало
брожению и беспорядкам. Многие полагали, что причина кроется в Омейядах, и
легко принимали идею о том, что с возвращением власти в дом пророка на земле
воцарится справедливость. Поэтому Алиды, начав свою пропаганду, нашли
горячий отклик в сердцах людей. Их союзниками были Аббасиды, причем они
сначала были на вторых ролях, никто не воспринимал их серьезно.
- Почему? - спросил Имран. - Ты же сказал, что и Аббас и Абу-Талиб были
дядьями пророка.
- Верно, - сказал довольный ходжа Кахмас, - я смотрю, ты внимательно
слушаешь. Дело в том, что ал-Аббас никогда не пользовался среди мусульман
большим уважением. В период становления ислама он долго занимал
выжидательную позицию, а в битве при Бадре, которая состоялась во 3-ом году,
он даже выступил против пророка. До самой своей смерти он больше обогащался,
чем служил делу ислама. Его сын Абдаллах был наместником Али, в пору его
халифата, в Басре, но после третейского суда покинул его. Позднее он даже
признал законность халифата Муавии, сына Абу-Суфьяна. Аббасиды никогда не
имели особых заслуг в деле веры. Что же касается Абу Талиба, отца Али, - он
будучи старейшиной рода Хашим, взял Мухаммада под защиту в трудное дня него
время. Еще большие заслуги перед исламом имел Али, человек, первым обнявший
пророка и признавший его веру, ближайший сподвижник, пользующийся репутацией
рьяного блюстителя чистоты ислама. Но так всегда бывает- кто ходит с краю,
тот всегда ест в середине.
Итак, выступая как помощники Алидов, они благодаря своей энергии и
дальновидности, вскоре достигли руководящего положения в антиомейядской
пропаганде. От имени семьи пророка они рассылали своих эмиссаров в самые
отдаленные уголки халифата, призывали мусульман к борьбе. Таким образом, имя
Али служило интересам Аббасидов. Первый бунт начал Худжар б.Али в мечети
Куфы в 51 году. Он протестовал против поношения Али на кафедрах по приказу
Муавии. Ал-Мугира, наместник Омейядов в Куфе, в наказание лишил Алидов права
на месячное и годовое довольствие, положенное им, как семье пророка.
Плохую службу Алидам сослужили их распри из-за дохода с земельных
участков рядом с Мединой и двух оазисов, Фазак и Хайбар, в трех днях пути от
Медины. Они никак не могли поделить его между собой. Дошло до того, что
Омейядами в Медине было устроено позорное публичное разбирательство этого
дела. Все это было на руку Аббасидам, которые вскоре уже стали утверждать,
что алид Абу Хашим, живший в Хумайме, в имении Аббасидов, перед своей
смертью завещал Аббасиду Мухаммаду б.Али некий "желтый свиток", который
якобы хранился у Алидов, как доказательство особого знания, полученного ими
от пророка. "Желтый свиток" никогда не был предъявлен, и, тем не менее, это
голословное утверждение сделало Мухаммада б. Али фактически главой
организации приверженцев Абу Хашима. Так Мухаммад б.Али стал первым
Аббасидом, которого хашимиты признали имамом, ибо по их учению, истинным
имамом становился тот, кто унаследовал от предшественника тайное знание.
Тогда же Салама б. Буджайр - глава тайной организации хашимитов, передал
Мухаммаду б.Али список наиболее авторитетных приверженцев Абу Хашима в Куфе.
Известно, что Аббасид Ибрахим б.Мухаммад советовал своим приверженцам
воздерживаться от поддержки алидских восстаний и всячески способствовать
изоляции алидских претендентов на халифат от шиитские настроенной массы.
Также известно, что Ибрахим во время хаджа в Мекку получил от них 200 тысяч
динаров и передал им, что посылает к ним Абу Муслима, который возглавит
восстание. "Я надеюсь, - сказал он, - что именно Абу Муслим, принесет нам
власть".
Что же делает Абу Муслим, появившись в Хорасане, куда был перенесен
центр восстания? Он сразу же начинает устранять алидских авторитетов, одного
за другим. Все что делалось тайно. Аббасиды все еще искусно лавируют,
отказываясь публично заявлять о своих притязаниях. Пропаганда ведется от
имени ар-Риды "благоугодного" из рода Мухаммада. Это позволяло Аббасидам
скрывать свои истинные намерения. Однако восстание Зайда б.Али в Куфе в 123
году уже показало, что под "Благоугодным из рода Мухаммада" Аббасиды
подразумевали себя, а не Алидов. Да и как было Аббасидам не скрывать свои
намерения, если даже в ядре призыва "да'ва" не было единого мнения о новом
халифе. Известно, что Абу Салама - глава пропаганды в Куфе, человек
исключительного благородства, чести и справедливости, - накануне восстания
намеревался созвать совет из потомков Али и Аббаса для того, чтобы они сами
избрали халифа. Однако между этими семьями уже зрела вражда. И тогда Абу
Салама, заявив, что они не договорятся, решил самостоятельно вручить власть
Алидам. Он разослал послания Джа'фару ас-Садику, Али б. Хусайну, Омару б.
Али б. Хусайну б. Али и Абдаллаху б. Хасану б. Хасану б. Али, предложив
каждому по отдельности власть, чтобы из числа согласных они сами выбрали
халифа. Но кого-то посланцы Абу-Саламы не нашли, кто-то отказался тихо.
Джафар ас-Садик демонстративно сжег приглашение. Последствия этого поступка
Абу Саламы печальны, он был убит по приказу Абу-л-Аббаса и Абу Муслима.
- Подожди-ка, - воскликнул Имран, - на собрании ты говорил, что именно
Абу-Муслим предложил Джафару возглавить восстание.
- На собрании у меня были другие цели, к тому же для простолюдинов
исторические тонкости несущественны.
- Еще помнится, ты выступал за Аббасидов, а теперь говоришь, что их
законность сомнительна.
- Я выступал не за Аббасидов, а против сабийев. Это две большие
разницы. А если ты будешь уличать меня во лжи, я вообще ничего не буду
рассказывать.
- Прости, не буду, но я вовсе не уличаю тебя во лжи, просто мне не
понятно. Продолжай, пожалуйста.
- Видишь ли, приятель, история зачастую состоит из противоречащих друг
другу фактов, и задача ученого в том и состоит, чтобы рассказать обо всем,
но при этом высказать свое мнение и извлечь истину, а истина состоит в том,
что в критический момент Аббасиды оказались единственной силой, готовой
взять власть в свои руки. Пассивность Алидов была обусловлена их
уверенностью в своей правоте, их постоянные распри между собой облегчили
задачу Аббасидов. В тот момент, когда нужно было назвать таинственного
Ар-Риду, от имени которого велась борьба, не нашлось ни одного Алида,
способного принять власть в свои руки. Единственным подходящим человеком,
находившемся в Куфе, оказался Аббасид Абу-л-Аббас, которого и провозгласили
халифом.... Пока что достаточно, - объявил ходжа Кахмас, - я устал, хочу
прилечь, продолжим после обеда.
Но после обеда у ходжи Кахмаса испортилось настроение, и он с мрачным
видом пролежал до вечера, глядя в потолок. Имран же сидел, размышляя над
услышанным, и все время порываясь что-нибудь спросить, сдерживал себя.
- Ну, так что же, мой любознательный друг, на чем мы остановились? -
ходжа Кахмас проснулся в благодушном состоянии духа и с улыбкой смотрел на
Имрана.
- Ты сегодня тоже не пойдешь на службу? - спросил Имран.
- Сегодня пятница - день самопознания. Халиф дарит пятницу всем своим
подданным, чтобы они совершенствовались в своих достоинствах, короче говоря,
выходной.
- Мы остановились на том, что не нашлось рядом ни одного Алида, и Абу
Муслим, вручил власть Аббасиду Абу-л-Аббасу.
- Да а, - протянул ходжа Кахмас, - Абу Муслим, он представляется мне
странной фигурой. Народная молва сделала его героем. Да, действительно, он
возглавил боевые действия против султана Насра, наместника Мерва, он проявил
качества полководца, его люди беспрепятственно проникали в город. Пользуясь
подземными ходами, они появлялись в любом месте. Как-то раз они неожиданно
появились в мечети, у минбара. Беднягу имама чуть не парализовало от страха.
Абу Муслим привез пять тысяч телег с листьями и ветками, чтобы засыпать рвы
вокруг города. Да, он победил Омейядов.
Есть сведения о том, что Абу Муслим предлагал возглавить восстание
шестому алидскому имаму Джафару ас-Садику, но имам отказался. Но мы
достоверно знаем, что Абу Салама, предложивший Джафару ас-Садику стать
халифом, был предательски умерщвлен по приказу Абу-л-Аббаса и, конечно же,
это было сделано людьми Абу Муслима. В связи с этим возникает вопрос, не
готовил ли Абу Муслим западню Джафару ас-Садику, не хотел ли он убить и его,
ведь если бы в Куфе появился Джафар, то Абу-л-Аббаса никто и не заметил бы.
Настолько велик был авторитет Джафара б.Мухаммада ас-Садика. Но осторожный
имам все понял и отказался.
Дальнейшая участь героя Абу-Муслима известна. Он верой и правдой служил
Аббасидам. Когда правитель Хорезма отказался признать Аббасидов и призвал на
помощь китайцев, Абу Муслим жестоко расправился с ним. Здесь надобно
отметить одну особенность, столь часто повторяющуюся на протяжении всей
истории человечества, что скорее ее следует считать законом. Рано или
поздно, отношения военачальника и его повелителя заходят в тупик.
Полководец, благодаря своим талантам, достигает славы, мощи и популярности,
которыми повелитель пользуется по праву рождения, но тогда вступает в силу
пословица: "Головы двух овнов в одном котле никогда не сварятся". Если мы
окинем взором череду героев древности, то мы заметим, что либо военачальник
в результате заговора свергал своего султана и занимал его место, либо
султан казнил своего полководца. Популярность Абу-Муслима росла и, как это
бывает с удачливыми полководцами, в какой момент он стал неудобен правящему
режиму. Любовь и ревность - они ходят рядом, любовь народа вызвала ревность
халифа. При дворе решили, что он опасен. Его под благовидным предлогом
заманили в Багдад и убили. Так закончил свои дни человек, принесший власть
Аббасидам.
- А что стало с Омейядами? - спросил Имран.
- С Омейядами жестоко расправились. Их преследовали и убивали, не щадя
ни женщин, ни детей. Одному из них удалось бежать в Кордову. Дела у него там
сложились удачно, и он в скором времени провозгласил себя эмиром.
- А что стало с Алидами? - спросил Имран.
- Ничего. Видишь ли, репрессии против Алидов могли бы настроить народ,
в первую очередь теологов и других образованных людей, против Аббасидов.
Нет, их никто не трогал поначалу. Им сохранили все права, они получали
пенсии. Курайшиты и хашимиты поныне пользуются привилегиями. Но смириться с
верховенством Аббасидов они не могли, поэтому вскоре новой власти пришлось
подавлять их силой. Ал-Мансур - второй аббасидский халиф, преследовал и
истреблял Алидов. Говорят, что в его тайных погребах было обнаружено много
убиенных Алидов, с ярлыками на ушах, на ярлыках были их имена.
Ходжа Кахмас забыв, что он не на лекции, а в тюрьме, ходил по камере,
словно по кафедре, жестикулируя и возвышая голос.
- Теперь возникает следующий вопрос! Вопрос крайне неприятный для
Алидов. Спрашивается, чего ради, собственно говоря, погибают люди, тысячи
людей из числа приверженцев Али, из числа тех, кого они ведут за собой, -
ведут, чтобы в какой-то момент отказаться от власти, тем самым предавая тех,
кто ради них положил свою жизнь на алтарь их притязаний? Удивительное дело,
Али погубило миролюбие - и это странным образом наложило отпечаток на все
его потомство, а ведь, как известно, когда нужна твердость духа, мягкость
неуместна, мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его
притязания. К тому же от миролюбия до трусости всего один шаг. Другое дело -
семеричники, как они себя называют. Ну, собрание, где мы с тобой были.
- Да, да, - закивал Имран.
- Эти знают, как своего добиться. Все идет в ход: наглое вранье,
угрозы, убийства. О Аллах, не дай свершиться тяжкому греху, отведи от меня
руки нечестивцев.
- Устад, расскажи про семеричников, - попросил Имран.
Удивленный новым обращеньем, ходжа Кахмас взглянул на собеседника и
довольно улыбнулся.
Имран, в самом деле чувствовал все нарастающее уважение к человеку,
столь свободно рассуждающему об истории религиозных войн.
- Расскажу, - пообещал ходжа Кахмас, - но не сегодня, ибо я собирался
пойти в хазинат ал-хикма.
Ходжа Кахмас оделся, вызвал стражника и ушел.
Имран, оставшись один, через некоторое время вызвал тюремщика и сказал
ему:
- Послушай, братец, нельзя ли и мне пойти на прогулку? Клянусь Аллахом,
у меня уже ноги опухают от неподвижности.
- Чего захотел, - усмехнулся тюремщик, - тебе прогулки не разрешены.
- Ну так пусть уж казнят меня скорее, нет больше мочи сидеть взаперти.
- Разговор окончен, - сурово сказал надзиратель и закрыл дверь.
- Эх, будь ты проклят, сахиб аш-шурта, за напрасную надежду! -
причитая, Имран принялся ходить по камере, бия себя в грудь. Слезы потекли
по его щекам.
Дверь камеры отворилась и тюремщик сказал, сжалившись над заключенным:
- Ладно, пойдем - двор уберешь. Только смотри у меня - без глупостей.
- Клянусь своей жизнью, ты останешься, доволен мной, - заверил Имран.
- Глупец, - насмешливо сказал надзиратель, - нашел, чем клясться. Да за
твою жизнь сейчас никто и даника не даст. Иди уж.
Тюремщик вывел Имрана во двор и поручил убрать тюремный двор.
- Метлу возьмешь у стражника, за будкой. Эй, Аббас, - крикнул
надзиратель, обращаясь к стражнику, - дай ему метлу и присмотри за ним, я
сейчас еще пару человек приведу.
Имран схватил метлу и принялся старательно махать ей. Никогда еще
грязная работа не приносила ему такого удовольствия. Надзиратель привел еще
двух человек, поставил в ряд и принялся командовать, заставляя заключенных
ритмично взмахивать метлами. Имран вначале двигался в середине, затем
переместился к стене, в нижней части которой, почти у земли, были прорезаны
небольшие, забранные решетками вентиляционные окна полуподземных камер. Из
этих окошек тут же послышались голоса: "Легче, легче маши метлой, придурок,
пыль не поднимай, ублюдок, собачий сын".
- Давай, давай, не останавливайся, - рявкнул надзиратель, увидев, что
заключенный замедлил движения, - раз - два, раз - два.
Но вскоре ему надоело командовать. Жар с неба и пыль с земли сделали
свое дело. Надзиратель убрался в тень от будки стражника и принялся
обмахиваться дощечкой, на которой были записаны имена работающих.
Имран подметал, не поднимая головы и не реагируя на оскорбления,
доносящиеся из камер, но среди потока ругани он вдруг услышал свое имя. Не
веря своим ушам он скосил глаза, наклонил голову и увидел в сумраке окошка
чей-то горящий взор.
- Имран, это я - Ибрахим, рад видеть тебя в добром здравии.
Имран вздрогнул и оглянулся. Надзиратель о чем-то лениво беседовал со
стражником, стоящим у ворот.
- Здравствуй, - через силу произнес он, ему было тяжело разговаривать.
Чувство вины тяготило его. Тяжесть предательства сковала язык. Как он
надеялся избежать этой встречи.
- Где ты сидишь? - спросил Ибрахим.
- Там, - неопределенно повел головой Имран.
- А меня, видишь, под землю запрятали. Тебя допрашивали?
- Да.
- Ты что-нибудь сказал им?
- Нет.
- Хорошо. Меня скоро отправят на золотые прииски. Говорят, это верная
смерть, одни рабы там работают. Если мне не удастся бежать, дело будет
плохо. А если тебе повезет, помни о своем обещании.
- Да, конечно, хотя вряд ли я отсюда выберусь, - сказал Имран.
- Послушай, говорят, где-то здесь отсиживается Кахмас, провокатор,
который был на собрании. Ты случайно не видел его?
- Нет.
- Ему вынесен смертный приговор нашей организацией, ему и сахиб
аш-шурта.
- Эй ты там! - возмущенно завопил надзиратель. - С кем ты там
разговариваешь?
- Кто, я? - переспросил Имран, он остановился и поднял голову.
- Ты, овечий хвост, сын блудницы. Ну-ка, подойди сюда.
Имран подошел и сказал с ненавистью, глядя в глаза надзирателю.
- Не смей оскорблять мою мать.
- Ах ты, негодяй! - изумился надзиратель, занося кулак над головой
заключенного. Имран перехватил руку и сжал ее у запястья. Ударить тюремщика
он все же не посмел. Надзиратель свободной рукой вцепился в одежду
противника. Так они стояли и толкались, под хохот и улюлюканье арестантов,
пока стражник не подошел и не треснул Имрана по голове свободным концом
алебарды. Имран упал под общий смех, увлекая за собой надзирателя. На крик
стражника из дежурного помещения прибежали несколько человек из тюремного
персонала и разогнали всех работающих по камерам.
Разговаривая с хозяином кайсары, Ахмад Башир понял, что известие о его
отставке распространяется очень быстро. Не было обычного подобострастия. Он
переехал в гостиницу на следующий день. Прислугу пришлось отпустить, он взял
с собой только Анаис. Близость с ней не утратила еще своей новизны, и это
скрашивало дни, которые он переживал.
Тяжелым испытанием было оставаться в городе после утраты власти.
Осведомители сразу перестали здороваться с ним. Бывшее подчиненные делали
вид, что не узнают его и старались при встрече с ним отвернуть голову. Хуже
всего было то, что деньги таяли с неимоверной быстротой. Каждое утро Ахмад
Башир ходил к начальнику почты, к бывшему сотрапезнику, но тот разводил
руками. Письма из Багдада не было. После визита на почту Ахмад Башир покупал
у подпольного торговца спиртным кувшин вина и возвращался в номер, где
тонкие стены были не в силах сдержать крики Анаис. Ахмад Баширу было
неловко, он не раз просил девушку не кричать, но рабыня, смеясь, говорила:
"Я не могу не кричать, когда чувствую в себе эту штуку. Меня просто
распирает". Ахмад Башир ухмылялся и засыпал. О пропавших деньгах он старался
не думать. Лишь иногда, просыпаясь в мрачном расположении духа, лежал,
вынашивая планы мести своей бывшей жене. Деньги вскоре закончились, и хозяин
кайсары потребовал освободить занимаемую комнату. Ахмад Башир не стал
спорить, связал пожитки, взял Анаис за руку и отправился в караван-сарай.
Здесь можно было жить в кредит, уверив хозяина в том, что ждешь товар с
караваном. Ахмад Башир не стал врать про караван, все равно бы ему не
поверили. Он сказал, что ждет денежный перевод из Багдада, и из последних
монет оплатил две ночи. Условия здесь были хуже. Лошади, верблюды и прочая
живность были стреножены прямо во дворе, под окнами гостевых комнат, и в
любое время дня и ночи оглашали окрестности ревом, не говоря уже о запахе,
который исходил от них. Но делать было нечего. Ахмад Башир оставил Анаис и
отправился бродить по городу. Многие из тех, кто раньше платил ему мзду,
показывали на него пальцем, он чувствовал это спиной. Ахмад Башир зашел к
Бургину и одолжил у него несколько динаров. Бургин был умен, он не изменил
своего отношения к бывшему начальнику, Ахмад Башир уважал Бургина.
- Я верну тебе долг, - заверил Ахмад Башир.
- Ничего, - сказал Бургин, - жизнь - это шахматы: черная клетка, белая
клетка.
- Это ты правильно говоришь, - отозвался Ахмад Башир, - у тебя есть
вино?
- Есть, но не стоит в полдень пить вино, очень жарко.
- Ничего, налей мне, - попросил Ахмад Башир.
Он осушил чашу, налитую Бургином, и поблагодарил.
- Будь осторожен, раис, - сказал Бургин, - до меня дошло, что сабийи
хотят расправиться с тобой. Они знают, что ты схватил махди.
- Я это учту, спасибо тебе.
Ахмад Башир вышел из лавки и побрел, куда глаза глядят. Дорога привела
его на невольничий рынок, он поднял голову,и увидел торговца, продавшего ему
Анаис.
Торговец почтительно поздоровался и спросил, доволен ли господин
начальник покупкой. Ахмад Башир кивнул и подумал, что это может быть
единственный человек в городе, не знающий об его отставке.
- Как базар? - спросил Ахмад Башир.
- Благодарение Аллаху, раис, помалу торгуем, цены вот везде упали. За
одного раба в среднем выручаем по двести дирхемов, а если еще вычесть
таможенные пошлины, да расходы на торговлю, аренду помоста, старшине,
останется сто пятьдесят дирхемов. Ведь таможня с головы просит четыре
динара, никогда такого не было.
- А я думал, это выгодное дело, - улыбнулся Ахмад Башир.
- Ну, в убыток, мы не торгуем.
- А как ты думаешь, в Багдаде раб дороже стоит, чем здесь?
- Конечно, столица все же, рабы там стоят дороже, с одной стороны. С
другой стороны, и расходов больше. Хотя, если удачно купить партию,
подешевле, можно сорвать хороший куш.
- А что, приятель, - продолжал расспрашивать Ахмад Башир, - наверное,
есть тонкости твоей торговли, какие-то рабы дороже ценятся, другие дешевле.
Он сам не понимал своего интереса, но какие-то мысли зрели в голове.
- Да, раис, непременно. Например, надо помнить, что красивая нубийская
девушка стоит дороже других цветных, она очень хороша как наложница. За нее
можно выручить до трехсот динаров. У белых рабов совсем другая цена.
Красивая девушка стоит тысячу и больше динаров. У индийских женщин другие
преимущества - они послушны, а разведенные вновь становятся девственницами.
Правда, они быстро увядают. Их мужчины хороши в качестве домоправителей. С
неграми лучше не связываться; чем они чернее, тем безобразнее. Их натура -
ритм и танцы, и еще у них шершавая кожа. Турчанки хороши, и красивы, и белы,
хорошо готовят, но расточительны и ненадежны. Хорошо торговать греками - и
женщинами, и мужчинами.
- Хорошо, - остановил его Ахмад Башир, - удачи тебе.
- И вам удачи, раис.
Ахмад Башир кивнул и направился к выходу. К работорговцу, с улыбкой
глядящему в спину, удаляющемуся сахиб аш-шурта, подошел товарищ и спросил:
- Чего он хотел от тебя?
- Спрашивал, как торговля идет, что почем.
- А ты знаешь, что его погнали как собаку.
- Знаю, слышал.
- А что же ты любезничал, плюнул бы ему в бороду. Сколько он нашей
крови вы...
