Генри Райдер Хаггард. Клеопатра
страница №10
...ость навлекла такие беды на меня и на наш Египет, - живи!Живи и собирай всю жизнь горькие плоды зла! Пусть ночь за ночью тебя
преследуют во сне видения разгневанных богов, чья месть ожидает и тебя, и
меня в их мрачном Аменти! Пусть день за днем тебя терзают воспоминания о
человеке, которого твоя свирепая любовь ввергла в позор и погубила, гляди
же каждый день на Кемет, который стал добычей ненасытной Клеопатры и рабом
этого сластолюбивого римлянина Антония.
- О Гармахис, не говори со мною так жестоко! Твои слова ранят больнее,
чем твой кинжал, и эти раны смертельны, моя смерть будет медленной и
нескончаемой агонией. Послушай, Гармахис! - Она вцепилась в мое платье
руками. - Когда ты был недосягаемо высоко и в твоих руках была огромная
власть, ты меня отверг. Не отвергай же меня сейчас, после того, как
Клеопатра отринула тебя, когда ты беден, опозорен и бесприютен! Ведь я
по-прежнему красива и вся моя жизнь - в тебе. Позволь же мне бежать с тобой
и искупить свою вину беззаветной любовью, ибо я буду любить тебя до
последнего дыхания. Может быть, я прошу слишком многого, тогда позволь мне
быть твоей сестрой, твоей служанкой, твоей рабыней, позволь мне просто
видеть твое лицо, делить твои тревоги, беды, прислуживать тебе. Молю тебя,
Гармахис, возьми меня с собой, я вынесу все тяготы, ничто меня не испугает,
и только смерть отторгнет меня от тебя. Я верю, что любовь, которая
столкнула меня в бездну и заставила увлечь за собой и тебя, поможет мне
подняться столь же высоко, сколь низко я пала, и ты - ты тоже вознесешься
со мной!
- Ты искушаешь меня, толкая к новым преступлениям? Неужто, Хармиана,
ты думаешь, что в той лачуге, где я буду скрываться от всего света, я смогу
день за днем смотреть на твое красивое лицо и каждый раз, увидев эти губы,
думать: это они меня предали? Нет, так легко искупление не дается! Я знаю,
и знаю слишком хорошо: много тяжких и одиноких дней будет длиться твое
покаяние. Быть может, час мести еще наступит, и ты - кто знает? - доживешь
до него и поможешь мне отомстить. Ты должна остаться при дворе Клеопатры,
и, пока ты будешь здесь, я, если останусь жив, найду способ посылать тебе
время от времени весточку. Быть может, когда-нибудь мне снова понадобятся
твои услуги. Так поклянись, что, если это случится, ты не предашь меня во
второй раз.
- Клянусь, Гармахис, о клянусь! Если я хоть в самой малой малости
обману твои надежды, да осудят меня боги на вечные терзания, о которых
страшно и помыслить, - страшнее тех, что разрывают мою грудь сейчас; и я
всю жизнь буду ждать вести от тебя.
- Довольно. Ты не посмеешь нарушить клятву, ибо дважды не предают. Я
пойду своим путем, подчиняясь своей судьбе; у тебя судьба иная, ты будешь
следовать ей. Быть может, нити наших судеб еще переплетутся в том узоре,
который ткет жизнь. Хармиана, не любимая мною, подарившая мне свою любовь
и, движимая этой своей страстной любовью, предавшая и погубившая меня, -
прощай!
Ее безумный взгляд впился мне в лицо, она протянула ко мне руки, точно
желая обнять, потом отчаяние сломило ее, она упала на пол.
Я взял мешок с вещами, посох и открыл дверь. Переступая порог, я
бросил на нее последний взгляд. Она лежала, раскинув руки, бледнее своего
белого одеяния, темные волосы рассыпались, прекрасный высокий лоб в пыли.
И я ушел, оставив ее на полу в беспамятстве. Увидел я ее лишь девять
долгих лет спустя.
(На этом кончается второй, самый большой свиток папируса.)
КНИГА ТРЕТЬЯ
МЕСТЬ ГАРМАХИСА
Глава I,
повествующая о том, как Гармахис бежал из Тарса;
как его принесли в жертву морскому богу;
как он жил на острове Кипр;
как вернулся в Абидос
и как умер его отец Аменемхет
Я благополучно спустился по лестнице и оказался во дворе огромного
дома. До рассвета оставался еще час, вокруг никого не было. Угомонились
пьяные, танцовщицы перестали плясать, в городе царила тишина. Я подошел к
воротам, и меня окликнул начальник стражи, который стоял возле них,
завернувшись в плащ из грубой ткани.
- Кто идет? - раздался голос Бренна.
- Сирийский купец, мой благородный господин, я привез из Александрии
товары придворной даме царицы, эта дама оказала мне гостеприимство, и вот
теперь я возвращаюсь на свое судно, - ответил я, изменив голос.
- Поздно же развлекаются со своими гостями придворные дамы царицы, -
проворчал Бренн. - Ну да что там, сейчас все веселятся - праздник. Пароль
знаешь, господин лавочник? Если не знаешь, придется возвращаться к своей
милой и просить приюта у нее.
- Пароль - "Антоний", господин мой, и, должен сказать, удачнее слова
не придумать. Много я путешествовал по разным странам, но никогда не видал
такого красавца и такого великого полководца. А ведь мне где только не
довелось побывать, мой благородный господин, и полководцев я встречал
немало.
- Верно, пароль - "Антоний". Что ж, Антоний на свой лад неплохой
полководец - когда не пьет и поблизости нет хорошенькой женщины. Я воевал с
Антонием - и против него тоже воевал, так что знаю все его достоинства и
слабости. Сейчас ему не до кого и не до чего, вот так-то, друг!
Беседуя со мной, страж вышагивал взад-вперед. Но сейчас он отступил
вправо, пропуская меня.
- Прощай, Гармахис, иди, не медли! - быстро шепнул Бренн, шагнув ко
мне. - Тебе надо спешить. Вспоминай иногда Бренна, который поставил на кон
свою жизнь, чтобы спасти твою. Прощай, друг, жаль, что мы не уплыли с тобой
на север. - И, отвернувшись, он запел себе под нос какую-то песню.
- Прощай, Бренн, мой верный благородный друг, - шепнул я ему и тут же
исчез. Потом я много раз слышал рассказы о том, какую услугу оказал мне
Бренн, когда утром начался шум и суета, ибо убийцы не могли меня найти,
хотя искали повсюду. Так вот, Бренн поклялся, что через час после полуночи,
когда он охранял ворота один, он увидел, как я появился на крыше, встал на
парапет, раскинул плащ, который превратился в крылья, и медленно улетел на
них в небо, а на него от изумления напал столбняк. Эта история обошла весь
двор, и все ей поверили, ибо моя слава чародея была велика; всех охватило
волнение, ибо люди не понимали, что предвещает это знамение. Сказка эта
долетела до Египта и обелила меня в глазах тех, кого я предал, ибо самые
невежественные среди них уверовали, что я действовал не по своей
собственной воле, а повинуясь воле великих богов, которые забрали меня
живым на небо. До сих пор народ наш говорит: "Египет станет свободным,
когда к нам вернется Гармахис". Но увы - Гармахис не вернется! Одна лишь
Клеопатра, хотя и сильно испугалась, выдумке Бренна не поверила и послала
судно с вооруженными солдатами на поиски сирийского купца, однако солдаты
не нашли его, о чем я поведаю ниже.
Когда я подошел к галере, о которой мне говорила Хармиана, она уже
готовилась отплыть; я отдал письмо кормчему, он его внимательно прочел, с
любопытством оглядел меня, однако ничего не сказал.
Я поднялся на борт, и мы быстро поплыли вниз по течению. Добрались до
устья Кидна, и никто нас не остановил, хотя нам встретилось довольно много
судов, и вот мы в открытом море, нас несет сильный попутный ветер, который
во второй половине дня разыгрался в шторм. Моряки испугались, хотели
повернуть обратно и плыть к устью Кидна, но в столь бурном море галера им
не повиновалась. Шторм бушевал всю ночь, ветер сорвал мачту, могучие волны
швыряли наше судно, точно щепку. Но я сидел, закутавшись в свой плащ, и
ничего не замечал; в конце концов моряки, увидев, что я не чувствую
никакого страха, стали кричать: "Он колдун! Он злой колдун!" - и хотели
выбросить меня за борт, но кормчий воспротивился. К утру ветер начал
утихать, но еще до полудня снова рассвирепел. В четвертом часу пополудни
впереди показался остров Кипр, та его скалистая гряда Динарет, где есть
гора Олимп, и нас понесло туда. Когда матросы увидели грозные скалы, о
которые разбивались взбешенные волны, они снова испугались и стали вопить
от ужаса. А я сидел все такой же безучастный, и они закричали, что я злой
колдун, тут никаких сомнений быть не может, надо бросить меня в море, чтобы
умилостивить морских богов. На этот раз капитан понял, что не сможет
защитить меня, и не стал с ними спорить. И вот моряки подступили ко мне, а
я лишь встал и с презрением проговорил: "Хотите бросить меня в море?
Бросайте. Но если бросите, вас ждет гибель".
Мне и в самом деле было все равно. Я не хотел жить. Я жаждал смерти,
хоть и боялся предстать перед моей небесной матерью Исидой. Но этот
мучительный страх растворился в душевной опустошенности и в горечи
сознания, что мне выпал столь тяжкий жребий; и когда эти разъяренные звери
схватили меня, раскачали и швырнули в кипящие волны, я лишь начал молиться
Исиде, готовясь предстать перед ней. Но судьбе было не угодно, чтобы я
погиб: вынырнув на поверхность, я увидел неподалеку бревно, подплыл к нему
и обхватил руками. В это время накатила огромная волна, подняла меня на
бревне - а я, нужно сказать, еще в детстве научился плавать на Ниле и
искусно управлялся с бревнами, - и пронесла мимо галеры, где с искаженными
от злобы лицами сгрудились матросы - глядеть, как я буду тонуть. Когда же
они увидели, что я лечу на гребне волны и проклинаю их, а лицо и руки у
меня из темных стали белыми, ибо соленая вода смыла краску Хармианы, они
завизжали от страха и повалились на палубу. Меня несло к прибрежным скалам,
но тут еще одна огромная волна накрыла судно, перевернула вверх килем и
утащила в пучину.
Галера утонула вместе со всеми матросами. Во время этого же шторма
утонула и галера, которую Клеопатра послала на поиски сирийского купца.
Следы мои затерялись, и царица, без сомнения, поверила, что я погиб.
А я плыл к берегу. Выл ветер, соленые волны больно секли лицо, над
головой пронзительно кричали чайки, но в моем поединке с разбушевавшейся
стихией я не сдавался. В душе не было и тени страха, ее наполнял ликующий
восторг - когда в глаза заглянула смерть, я вдруг почувствовал, что
просыпается любовь к жизни. И я стал бороться за свою жизнь: то делал
могучие рывки вперед, то отдавался течению, то взлетал на гребне волн к
нависшим над самым морем тучам, падал в бездонные провалы, и вот наконец
совсем близко встала скалистая гряда, я видел, как пенные валы разбиваются
о неколебимые утесы, я слышал сквозь свист и завывание ветра, как они с
глухим гулом обрушиваются на берег, как стонут огромные камни, которые они
тащат за собой в море. Могучая волна подбросила меня на самый верх, я был
словно на троне в гриве ее пены, в пятидесяти локтях подо мной шипела
бездна, на голову падало черное небо! Все, конец! Стихия вырвала из моих
рук бревно, тяжелый мешочек с золотом и мокрая, облепившая тело одежда
потянули меня вниз, и, как я ни сопротивлялся, я стал тонуть.
И вот я под водой, на миг сквозь ее толщу пробился зеленый свет, потом
все залила тьма, и в этой тьме замелькали картины прошлого, одна за
другой - вся моя долгая жизнь предстала предо мной. Потом я стал
погружаться в сон, а в ушах звучала песнь соловья, слышался ласковый плеск
летнего моря, раздавался мелодичный торжествующий смех Клеопатры... но все
тише, тише, все дальше.
И снова ко мне вернулась жизнь и с нею ощущение непереносимой боли и
мысль, что я смертельно болен. Я открыл глаза, увидел склонившиеся надо
мной участливые лица и понял, что я в доме, в небольшой комнате.
- Как я здесь оказался? - спросил я слабым голосом.
- Мы думаем, странник, тебя принес к нам Посейдон, - ответил мужской
голос на варварском греческом языке. - Ты лежал на берегу, точно мертвый
дельфин, а мы нашли тебя и принесли в дом; сами мы рыбаки. И тут, у нас, ты
лежишь уже давно, ибо твоя левая нога сломана - видно, волны уж очень
сильно швырнули тебя на камни.
Я хотел пошевелить ногой, однако она мне не повиновалась. Да, кость
действительно была сломана ниже колена.
- Кто ты и как твое имя? - спросил бородатый рыбак.
- Я - египетский путешественник, мой корабль утонул во время бури, а
зовут меня Олимпий, - ответил я; мне вспомнилось, что моряки назвали гору,
что возвышалась на острове, Олимпом, и я взял себе это первое попавшееся
имя. С тех пор я так его и ношу.
Здесь, в семье этих простых рыбаков, я прожил почти полгода, платя за
их заботы золотом, которые море выбросило на берег вместе со мной. Кости
мои долго не срастались, а когда срослись, я стал калекой: я некогда такой
красивый, сложенный как бог, высокий, теперь хромал, ибо сломанная нога
стала короче здоровой. И даже оправившись от болезни, я продолжал жить в
приютившей меня семье, трудился вместе с ними, ловил рыбу; я не знал, куда
мне идти и что делать, и даже стал подумывать, что, пожалуй, останусь здесь
навсегда, буду ловить рыбу, и так пройдет моя постылая жизнь. Рыбаки
относились ко мне с большой добротой, хотя, как и все, с кем сталкивала
меня судьба, боялись меня, считая, что я - колдун и что меня принесло к ним
море. Мои несчастья наложили на мое лицо такую странную печать, что люди,
глядя на него, пугались этой спокойной застывшей маски - кто знает, что за
ней таится, думали все.
Так мирно тянулась моя жизнь на острове, но вот однажды ночью, когда я
лежал, тщетно пытаясь заснуть, меня охватило неодолимое волнение, мне
страстно захотелось еще раз увидеть Сихор. Ниспослали ли мне это желание
боги, или оно родилось в моем собственном сердце, я не знаю. Но голос,
который звал меня на родину, был так силен, что, не дождавшись рассвета, я
встал со своей соломенной постели, надел одежду рыбака, которую носил, и
покинул бедный дом, где жил, - мне не хотелось ничего объяснять этим добрым
людям. Я только положил на чисто выскобленную деревянную столешницу
несколько золотых монет, взял горсть муки и написал ею:
"Это дар египтянина Олимпия, который возвратился в море".
И я ушел от них и на третий день добрался до большого города Саламина,
который также стоит на берегу моря. Здесь я поселился в рыбацком квартале и
жил там, пока не узнал, что в Александрию отплывает судно, и тогда я
нанялся на это судно моряком; кормчий, сам уроженец Пафа, охотно меня взял.
Мы отплыли и при попутном ветре, который сопровождал нас, на пятый день
прибыли в Александрию - в этот ненавистный мне город, и я увидел, как
сверкают на солнце его золотые купола.
Здесь мне нельзя было оставаться, и я снова нанялся матросом на судно,
кормчий которого за мои труды согласился довезти меня по Нилу до Абидоса.
Из разговоров гребцов я узнал, что Клеопатра вернулась в Александрию и
привезла с собой Антония, что оба они живут в большой роскоши в царском
дворце на мысе Лохиас. Гребцы пели о них песню, работая веслами. Услышал я
и о том, как галера, посланная на розыски вслед судну, на котором уплыл из
Тарса сирийский купец, пошла со всей командой ко дну, а также сказку о
царицыном астрономе Гармахисе, который улетел в небо с крыши дома в Тарсе,
где жила царица. Моряки дивились на меня, потому что я трудился изо всех
сил, но не пел вместе с ними непристойных песен о любовниках Клеопатры. Они
тоже начали сторониться меня и с опаской перешептывались. Тогда я понял,
что я поистине проклят и что между мною и всеми людьми лежит непреодолимая
пропасть - такого, как я, нельзя любить.
На шестой день мы подплыли туда, где в нескольких часах пути находится
Абидос, я сошел на берег - как мне кажется, к великой радости гребцов. Я
шагал по дороге, вьющейся среди тучных полей, встречал людей, которых так
хорошо знал с детства, и сердце разрывалось в моей груди. На мне была
простая одежда моряка, я шел, припадая на левую ногу, и никто меня не
узнавал. Когда солнце стало клониться к закату, я наконец приблизился к
гигантским пилонам храмового двора; здесь я вошел в разрушенный дом
напротив ворот и опустился на пол. Зачем я сюда вернулся, что мне делать,
думал я. Точно заблудившийся бык, я все-таки нашел дорогу к дому, туда, где
появился на свет, пришел в родные поля, но что меня здесь ждет? Если мой
отец Аменемхет еще жив, он с презреньем отвернется от меня. Я не смел даже
думать о встрече с ним. Сидел среди обвалившихся стропил и бессмысленно
глядел на ворота - а вдруг из двора храма выйдет кто-то, кого я знаю? Но
никто не вышел из ворот, и никто в них не входил, хотя они были распахнуты
настежь; и тогда я увидел, что между каменными плитами, которыми вымощен
двор, пробилась трава - такого еще никогда здесь не бывало. Что это
означает? Неужели храм заброшен? Нет, немыслимо! Разве можно перестать
служить вечным богам в этом святилище, где каждый день, тысячелетие за
тысячелетием, совершались таинства и ритуальные церемонии в их славу? Так
что же, значит, отец мой умер? Да, может быть. Но почему такая мертвая
тишина? Где все жрецы, где люди, творящие молитву?
Больше я не мог выносить неизвестности, и, когда диск солнца налился
красным, я крадучись, точно шакал, вошел в открытые ворота, миновал двор и
вступил в первый огромный Зал Колонн и Статуй. Здесь я остановился и стал
глядеть по сторонам - ни души в этом сумрачном святилище, ни звука, не
доносится ниоткуда. Сердце мое бешено колотилось, я вошел во второй
огромный зал - Зал Тридцати Шести Колонн, где некогда я был коронован
венцом Верхнего и Нижнего Египта: и здесь тоже ни души, ни звука. Пугаясь
шума собственных шагов, которые таким зловещим эхом отдавались в безмолвии
покинутых святилищ, вошел я в галерею, где на стенах выбиты имена фараонов.
Вот и покой моего отца. Дверной проем по-прежнему задернут тяжелым
занавесом; что-то там, за ним, неужто тоже пустота? Я отвел занавес и
неслышно скользнул внутрь. В своем резном кресле за столом сидел в
жреческом одеянии мой отец Аменемхет, его длинная седая борода покоилась на
мраморной столешнице. Он был так неподвижен, что в голове мелькнула мысль:
он умер! Но вот он поднял голову, и я увидел, что глаза у него белые - он
ослеп. Слепой, лицо прозрачное, как у покойника, истаявшее от старости и
горя.
Я стоял как вкопанный и чувствовал, что его невидящие глаза изучают
меня. Говорить я не мог - не смел; мне хотелось убежать и снова где-нибудь
спрятаться.
Я уже повернулся и отвел было занавес, но тут услышал низкий голос
отца, который произнес:
- Подойди ко мне, о ты, кто некогда был мне сыном и потом стал
предателем. Подойди ко мне, Гармахис, надежда Кемета, обманувшая его. Ведь
это я тебя призвал сюда из такой дали! И все это время я удерживал в своем
теле жизнь, чтобы услышать, как ты крадешься по этим пустым святилищам,
точно вор!
- Ах, отец! - изумленно прошептал я. - Ведь ты слеп, как же ты узнал
меня?
- Как я тебя узнал? И это спрашиваешь ты, посвященный в тайны наших
древних наук? Еще бы мне тебя не узнать, когда я сам призвал тебя к себе.
Ах, Гармахис, лучше бы мне никогда тебя не знать! Лучше бы Непостижимый
отнял у меня жизнь до того, как ты отозвался на мой зов и явился из лона
богини Нут, чтобы стать моим проклятьем и позором и отнять последнюю
надежду у Кемета!
- О, не говори так, отец! - простонал я. - Разве я и без того не
раздавлен бременем, которое несу? Разве самого меня не предали и не
отвергли, как прокаженного? Пощади меня, отец!
- Пощадить тебя? Тебя, который сам никого не пощадил? Разве ты пощадил
благородного Сепа, который умер от пыток в руках палачей?
- Нет, нет, неправда, быть того не может! - воскликнул я.
- Увы, предатель, правда! Он умер в нечеловеческих муках и до
последнего дыхания твердил, что ты, его убийца, ни в чем не повинен, что
твоя честь осталась незапятнанной! Пощадить тебя, пожертвовавшего лучшими,
храбрейшими, достойнейшими гражданами Кемета ради объятий блудницы! Как ты
думаешь, Гармахис, надрываясь в подземельях рудников, в пустыне, этот цвет
нашей несчастной страны пощадил бы тебя? Пощадить тебя, из-за которого этот
великий священный храм Абидоса разграблен, земли его отняты, жрецы изгнаны,
лишь я один, древний старик, оплакиваю здесь его гибель, - пощадить тебя,
осыпавшего сокровищами Менкаура сувою любовницу, предавшего себя, свою
Отчизну, свое высокое происхождение и своих богов! Нет, у меня нет жалости
к тебе: я проклинаю тебя, плод моих чресел! Да будет жизнь твоя наполнена
сознанием вечного несмываемого позора! Да будет смерть твоя нескончаемой
агонией и да ввергнут тебя после нее великие боги в терзания преисподней!
Где ты? Да, я ослеп от слез, когда узнал о преступлениях, которые ты
совершил, хотя все близкие старались от меня их скрыть. Отступник, выродок,
изменник, я хочу подойти к тебе и плюнуть тебе в лицо. - И он поднялся с
кресла и медленно двинулся в мою сторону, рассекая воздух своим жезлом -
живое олицетворение гнева. Он шел неверными шагами, вытянув вперед руки, -
невыносимое зрелище, и вдруг жизнь в нем стала угасать, он вскрикнул и упал
на пол, изо рта хлынула темная кровь. Я бросился к нему, поднял на руки, и
он, слабея, прошептал:
- Он был мой сын, чудесный, ясноглазый мальчик, он был наша надежда,
наша весна, а сейчас... сейчас... о, если бы он умер!
Он умолк, потом в горле у него заклокотало.
- Гармахис, - задыхаясь, прошептал он, - это ты?
- Да, отец, я.
- Гармахис, искупи свою вину! Слышишь - искупи! Ты еще можешь
отомстить... можешь заслужить прощение... У меня есть золото, я его
спрятал... Атуа... Атуа тебе покажет... о, какая боль! Прощай!
Он слабо затрепетал в моих руках и умер.
Так я и мой горячо любимый отец, царевич Аменемхет, встретились в этой
жизни в последний раз и в последний раз расстались.
Глава II,
повествующая об отчаянии Гармахиса;
о страшном заклинании, которым он призвал Исиду;
об обещании Исиды; о появлении Атуа и о ее словах,
сказанных Гармахису
Я скорчился на полу, глядя на труп моего отца, который дождался меня и
проклял, - меня, до скончания веков проклятого; в покой вползала и
сгущалась вокруг нас темнота, и надконец мы с мертвым остались в черном
беспросветном безмолвии. О, как страшны были эти часы безнадежного
отчаяния! Воображение не может этого представить, слова бессильны описать.
И снова я в неизмеримой глубине моего падения стал думать о смерти. За
поясом у меня был нож, как легко пресечь им страдания и освободить мой дух.
Освободить? Да, чтобы он свободно летел к великим богам принять их великую
месть! Увы, увы, я не смел умереть. Уж лучше жизнь на земле со всеми моими
горестями и скорбями, чем мгновенное погружение в невообразимые ужасы,
которые уготованы в мрачном Аменти всем падшим.
Я катался по полу и плакал жгучими слезами о своей погибшей жизни, о
прошлом, которого не изменить, - плакал, пока не иссякли слезы; но
безмолвие не отзывалось на мое горе, не давало ответа, я слышал лишь эхо
собственных рыданий. Ни проблеска надежды! В моей душе была тьма, более
черная, чем темнота покоя: богов я предал, люди от меня отвернулись. Один
на один с леденящим душу величием смерти, я почувствовал, что меня
охватывает ужас. Скорее прочь отсюда! Я поднялся с пола. Но разве я найду
дорогу в этой темноте? Я сразу же заблужусь в галереях, в залах среди
колонн. И куда бежать, ведь мне негде приклонить голову. Я снова скорчился
на полу, страх обручем сдавливал голову, на лбу выступил холодный пот,
казалось, я сейчас умру. И тогда я, в моем смертном отчаянии, стал громко
молиться Исиде, к которой уже много, много дней не смел обращаться.
- О Исида! Небесная мать! - взывал я. - Забудь на краткий миг о своем
гневе и в своем неизреченном милосердии, о ты, которая сама есть
милосердие, отвори сердце свое страданьям того, кто был твоим слугой и
сыном, но совершил преступление, и ты отвратила от него лик своей любви! О
ты, великая миродержица, живущая во всем и во все проницающая, разделяющая
всякое горе, положи свое сострадание на чашу весов и уравновесь им зло,
сотворенное мною! Увидь мою печаль, измерь ее; исчисли глубину моего
раскаянья и силу скорби, что изливается потоком из моей души. О ты,
державная, с кем мне было дано встретиться и узреть твой лик, я призываю
тебя священным часом, когда ты явилась мне в Аменти; я призываю тебя
великим тайным словом, что ты произнесла. Снизойди ко мне в своем
милосердии и спаси меня; или же слети в гневе и положи конец мучениям,
которые больше невозможно переносить.
И, поднявшись с колен, я воздел к небу руки и громко выкрикнул то
страшное заклинание, произносить которое дозволено лишь в самый тяжкий час,
иначе ты умрешь.
И тотчас же богиня отозвалась. В тиши покоя я услышал бряцанье систра,
возвещавшего о появлении Исиды. Потом в дальнем углу слабо засветился как
бы изогнутый золотой рог месяца и внутри рога - маленькое темное облачко,
из которого то высовывал свою голову огненный змей, то прятался в облачке.
Ноги мои подогнулись, когда я увидел богиню, я упал перед нею ниц.
Из облачка послышался тихий нежный голос:
- Гармахис, который был моим слугой и моим сыном, я услышала твою
молитву и заклинание, которое ты осмелился произнести, оно властно вызвать
меня из горних миров, когда его изрекают уста того, с кем я беседовала. Но
нас уже не связывают узы единой божественной любви, Гармахис, ибо ты своим
деянием отверг меня. И потому теперь, после того, как я столь долго не
отвечала тебе, я явилась перед тобой, Гармахис, в гневе и, быть может, даже
с жаждой мести, ибо просто так Исида не покидает свою священную высокую
обитель.
- Покарай меня, богиня! - воскликнул я. - Покарай и отдай тем, кто
исполнит твою месть, ибо мне не под силу больше нести бремя моего горя!
- Что ж, если ты не можешь нести бремя своего наказания здесь, на
земле, - ответил печальный голос, - как же ты понесешь неизмеримо более
тяжелое бремя, которое возложат на тебя там, куда ты придешь, покрытый
позором и не искупивший вину, - в мое мрачное царство Смерти, которая есть
Жизнь в обличьи нескончаемых перемен? Нет, Гармахис, я не стану тебя
карать, ибо не так уж велик мой гнев за то, что ты осмелился призвать меня
страшным заклинанием: ведь я пришла к тебе. Слушай же меня, Гармахис: не я
возвеличиваю и не я караю, я лишь исполнительница повелений Непостижимого,
я лишь слежу, чтобы достойный был вознагражден, а недостойный понес кару; и
если я дарую милосердие, я дарую его без слов похвалы, и поражаю я тоже без
укора. И потому не буду утяжелять твое бремя гневной речью, хоть ты и
виноват в том, что скоро, скоро госпожа волхвований, великая чарами богиня
Исида станет для Египта лишь воспоминанием. Ты совершил зло, и тяжкое
наказание ты за него понесешь, как я тебя и остерегала, - здесь, в этой
земной жизни, и там, в моем царстве Аменти. Но я также говорила тебе, что
есть путь к искуплению, и ты на него уже вступил, я это знаю, но по этому
пути нужно идти, смирив гордыню, и есть горький хлеб раскаяния, пока не
исполнятся сроки твоей судьбы.
- Так, стало быть, благая, нет для меня надежды?
- То, что свершилось, Гармахис, то свершилось, и ничего теперь не
изменить. Никогда уже Кемет не будет свободным, храмы его разрушатся, их
засыплют пески пустыни; иные народы будут завоевывать Кемет и править
здесь; в тени его пирамид будут расцветать и умирать все новые и новые
религии, ибо у каждого мира, у каждой эпохи, у каждого народа свои
собственные боги. Вот дерево, что вырастет, Гармахис, из семени зла,
которое посеял ты и те, кто искушал тебя!
- Увы! Я погиб! - воскликнул я.
- Да, ты погиб; но тебе будет дано утешение: ты погубишь ту, что
погубила тебя, - так суждено во имя справедливости, которую творю я. Когда
тебе будет явлено знамение, брось все, иди к Клеопатре и сверши месть,
повинуясь моим повелениям, которые ты прочтешь в своем сердце. А теперь о
тебе, Гармахис: ты отринул меня, и потому мы не встретимся с тобою, как
тогда, в Аменти, пока в круговороте Времени с этой земли не исчезнет
последний росток посеянного тобой зла! Но всю эту нескончаемую череду
тысячелетий помни: любовь божественная вечна, она не умирает, хотя порою
улетает в недосягаемые дали. Искупи свое преступление, мой сын, искупи зло,
пока еще не поздно, чтобы в скрытом мглой конце Времен я снова могла
принять тебя в свое сияние. И я, Гармахис, тебе обещаю: пусть даже ты
никогда меня не будешь видеть, пусть имя, под которым ты меня знаешь,
станет пустым звуком, неразгаданной тайной для тех, кто придет на землю
после тебя, - и все же я, живущая вечно, я, наблюдавшая, как зарождаются,
цветут и под испепеляющим дыханием Времени рушатся миры, чтобы возникнуть
снова и пройти начертанный им путь, - я пребуду всегда с тобой. Где бы ты
ни был, в каком бы облике ни возродился, - я буду охранять тебя! На самой
далекой звезде, в глубочайших безднах Аменти - в жизни и в смерти, в снах,
наяву, в воспоминаниях, в забвении всего и вся, в странствиях души в
потусторонней жизни, во всех перевоплощениях твоего духа, - я неизменно
буду с тобой, если ты искупишь содеянное зло и больше не забудешь меня; я
буду ждать часа твоего очищения. Такова природа Божественной Любви, которая
изливается на тех, кто причастился ее святости и связан с ней священными
узами. Суди же сам, Гармахис: стоило ли отвергать нетленную любовь ради
прихоти смертной женщины? И пока ты не исполнишь все, о чем я тебе
говорила, не произноси больше Великого и Страшного Заклятья, я тебе
запрещаю! А теперь, Гармахис, прощай до встречи в иной жизни!
Последний звук нежного голоса умолк, огненный змей спрятался в сердце
облачка. Облачко выплыло из лунного серпа и растворилось в темноте. Месяц
стал бледнеть и наконец погас. Богиня удалялась, снова донеслось тихое,
наводящее ужас бряцанье систра, потом и оно смолкло.
Я закрыл лицо полой плаща, и хотя рядом со мной лежал холодный труп
отца - отца, который умер, проклиная меня, я почувствовал, как в сердце
возвращается надежда, я знал, что я не вовсе погиб и не отвергнут той,
которую я предал и которую по-прежнему люблю. Усталость сломила меня, я
сдался сну.
Когда я проснулся, сквозь отверстие в крыше пробивался серый свет
зари. Зловеще глядели на меня со стен окутанные тенями скульптуры, зловеще
было мертвое лицо седобородого старца - моего отца, воссиявшего в Осирисе.
Я содрогнулся, вспомнив все, что произошло, потом мелькнула мысль - что же
мне теперь делать, но отстраненно, словно я думал не о себе, а о ком-то
другом. Я стал подниматься и тут услышал в галерее с именами фараонов на
стенах чьи-то тихие шаркающие шаги.
- Ах-ха-ха-ах! - бормотал голос, который я сразу узнал, - это была
старая Атуа. - Темно, будто я в жилище смерти! Великие служители богов,
которые построили этот храм, не любили источник жизни - солнце, хоть и
поклонялись ему. Где же занавес?
Наконец Атуа его подняла и вошла в покой отца с посохом в одной руке и
с корзиной в другой. На ее лице стало еще больше морщин, в редких волосах
почти не было темных прядей, но в остальном она почти не изменилась.
Старуха остановилась у занавеса и стала вглядываться в сумрак покоя своими
зоркими глазами, потому что заря еще не осветила комнату отца.
- Где же он? - спросила она. - Неужто ушел ночью бродить, слепой, - да
не допустит этого Осирис, славится его имя вечно! Горе мне, горе! И почему
я не зашла к нему вечером? Горе всем нам, великое горе! До чего же мы
дожили: верховный жрец великого и священного храма, по праву рождения
правитель Абидоса, остался в своей немощи один, и только ветхая старуха,
которая сама стоит одной ногой в могиле, ухаживает за ним! О Гармахис,
бедный мой, несчастный мальчик, это ты навлек на нас такое горе!.. Великие
боги, что это? Неужто он спит на полу? Нет, нет... он умер? Царевич!
Божественный отец! Аменемхет! Проснись, восстань! - И она заковыляла к
трупу. - Что с тобой? Клянусь Осирисом, который спит в своей священной
могиле в Абидосе, ты умер? Умер один, никого не было рядом с тобой
поддержать в эту священную минуту, сказать слова утешения! Ты умер, умер,
умер! - И ее горестный вопль полетел к потолку, отскакивая эхом от
украшенных статуями стен.
Тише, перестань кричать! - сказал я, выходя из темноты на свет.
- Ай, кто ты такой?! - крикнула она и выронила из рук корзину. -
Злодей, это ты убил нашего владыку праведности, единственного владыку
праведности во всем Египте? Да падет на тебя извечное проклятье, ибо хотя
боги отвернулись от нас в час горького испытания, но они не оставят
преступления безнаказанным и тяжко покарают того, кто убил их помазанника!
- Посмотри на меня, Атуа, - сказал я.
- А разве я не смотрю? Смотрю и вижу злодея, бродягу, который совершил
это великое зло! Гармахис оказался предателем и сгинул где-то в дальних
странах, а ты убил его божественного отца Аменемхета, и вот теперь я
осталась одна на всем белом свете, у меня нет никого, ни единой души. Я
отдала убийцам моего родного внука, пожертвовала дочерью и зятем ради
предателя Гармахиса! Ну что ж, убей и меня, злодей!
Я шагнул к ней, а она, решив, что я хочу ее зарезать, в ужасе
закричала:
- Нет, нет, мой господин, пощади меня! Мне восемьдесят шесть лет,
клянусь извечными богами, - когда начнется разлив Нила, мне исполнится
восемьдесят шесть лет, и все же я не хочу умирать, хотя Осирис милостив к
тем, кто верно служил им всю жизнь! Не подходи ко мне, не подходи... На
помощь! Помогите!
- Замолчи, глупая! - приказал я. - Неужто ты меня не узнаешь?
- А почему же я должна тебя узнать? Разве мне знакомы все
бродяги-моряки, которым Себек позволяет добывать средства на жизнь, грабя и
убивая, пока они не попадут во власть Сета? А впрочем, погоди... как
странно... лицо так изменилось... и этот шрам... и ты хромаешь... О, это
ты, Гармахис! Это ты, любимый мой, родной мой мальчик! Ты вернулся, мои
старые глаза тебя видят, до какого счастья я дожила! Я думала, ты умер!
Позволь же мне обнять тебя! Ах, я забыла: Гармахис - предатель и убийца!
Вот лежит передо мной божественный Аменемхет, принявший смерть от рук
отступника Гармахиса! Ступай прочь! Я не желаю видеть предателей и
отцеубийц! Ступай к своей распутнице! Ты не тот, кого я с такой любовью
нянчила и растила!
- Успокойся, Атуа, молю тебя: успокойся! Я не убивал отца, - увы, он
умер сам, умер в моих объятьях!
- Да, конечно: в твоих объятьях и проклиная тебя, я в том уверена,
Гармахис! Ты принес смерть тому, кто дал тебе жизнь! Ах-ха! Долго я живу на
свете, и много выпало на мою долю горя, но такого черного часа еще не было
в моей жизни! Никогда я не любила глядеть на мумию, но лучше бы мне давно
усохнуть и покоиться в гробу! Уходи, молю тебя, уйди с моих глаз!
- Добрая моя старая няня, не упрекай меня! Разве я и без того не
довольно вынес бед?
- Ах, да, да, я и забыла! Так что за преступление ты совершил? Тебя
сгубила женщина, как женщины всегда губили и будут губить мужчин до
скончания века. Да еще какая это была женщина! Ах-ха! Я видела ее, такой
красавицы еще на свете не было - злые боги нарочно сотворили ее людям на
погибель! А ты совсем молоденький, да к тому же жрец, проведший всю жизнь в
затворничестве, - от такого воспитания добра не жди, одна пагуба! Где тебе
было устоять против нее? Конечно, ты сразу попался в ее сети, что тут
удивительного. Подойди ко мне, Гармахис, я поцелую тебя! Разве женщина
может осудить мужчину за то, что он потерял голову от любви? Такова уж наша
природа, а Природа знает, что делает, иначе сотворила бы нас другими. С
нами здесь случилась беда похуже, вот это уж беда так беда! Знаешь ли ты,
что твоя царица-гречанка отобрала у храма земли и доходы, разогнала
жрецов - всех, кроме нашего божественного Аменемхета, который теперь лежит
здесь мертвый, его она пощадила неведомо почему; мало того: она запретила
служить в этих стенах нашим великим богам. А теперь и Аменемхета не стало!
Скончался наш Амснемхет! Что ж, он вступил в сияние Осириса, и ему там
лучше, ибо жизнь его здесь, на земле, была невыносимым бременем. Слушай же,
Гармахис, что я тебе скажу: он не оставил тебя нищим; как только заговор
был обезглавлен, он собрал все свои богатства, а они немалые, и спрятал их,
я покажу тебе тайник, - они по праву должны перейти к тебе, ведь ты его
единственный сын.
- Атуа, не надо говорить мне о богатствах. Куда мне деться, где скрыть
свой позор?
- Да, да, ты прав; здесь тебе нельзя оставаться, тебя могут найти, и
если найдут, то ты умрешь страшной смертью - тебя удушат в просмоленном
мешке. Не бойся, я тебя спрячу, а после погребальных церемоний и плача по
божественному Аменемхету мы тайно уедем отсюда и будем жить вдали от
людских глаз, пока эти несчастья не забудутся. Ах-ха! Печален мир, в
котором мы живем, и бед в нем не счесть, как жуков в нильском иле. Идем же,
Гармахис, идем!
Глава III,
повествующая о жизни того,
кто стал известен всем под именем
ученого затворника Олимпия,
в усыпальнице арфистов гробницы
Рамсеса близ Тапе;
о вести, что прислала ему Хармиана;
о советах, которые он давал Клеопатре;
и о возвращении Олимпия в Александрию
И вот что произошло потом. Восемьдесят дней прятала меня старая Атуа,
пока искуснейшие из бальзамировщиков готовили труп моего отца, царевича
Аменемхета, к погребению. И когда наконец все предписанные законом обряды
были соблюдены, я тайно выбрался из своего убежища и совершил приношения
духу моего отца, возложил ему на грудь венок из лотосов и в великой скорби
удалился. А назавтра я увидел с того места, где лежал, затаившись, как
собрались жрецы храма Осириса и святилища Исиды, как медленно двинулась
печальная процессия к священному озеру, неся расписанный цветными красками
гроб отца, как опустили его в солнечную ладью с навесом. Жрецы совершили
символический ритуал суда над мертвым и провозгласили отца справедливейшим
и достойнейшим среди людей, потом понесли его в глубокую усыпальницу,
вырубленную в скалах неподелку от могилы всеблагого Осириса, чтобы положить
рядом с моей матерью, которая уже много лет покоилась там, - надеюсь, что и
я, невзирая на все свершенное мной зло, скоро тоже упокоюсь рядом с ними. И
когда отца похоронили и запечатали вход в глубокую гробницу, мы с Атуа
извлекли из тайника сокровища отца, надежно их укрыли, я переоделся
паломником и вместе со старой Атуа поплыл по Нилу в Тапе;* там, в этом
огромном городе, мы поселились, и я стал искать место, куда мне будет
безопасно удалиться и жить в уединении.
______________
* Тапе - современные Фивы.
Такое место я наконец нашел. К северу от города возвышаются среди
раскаленной солнцем пустыни бурые крутые скалы, и здесь, в этих безотрадных
ущельях, мои предки - божественные фараоны - приказывали высекать себе в
толще скал гробницы, большая часть которых и по сей день никем на
обнаружена, так хитро маскировали вход в них. Но есть и такие, что были
найдены, в них проникли окаянные персы и просто воры, которые искали
спрятанные сокровища. И вот однажды ночью - ибо я не осмеливался покинуть
свое убежище при свете дня, - когда небо над зубцами скал начало сереть, я
вступил один в эту печальную долину смерти, подобной которой нет больше
нигде на свете, и недолгое время спустя приблизился к входу в гробницу,
спрятанному в складках скал, где, как я потом узнал, был похоронен
божественный Рамсес, третий фараон, носящий это имя, давно вкушающий покой
в царстве Осириса. В слабом свете зари, пробившемся сквозь ход, я увидел,
что там, внутри, - просторное помещение и дальше много разных камер.
Поэтому на следующую ночь я вернулся со светильниками, и со мной
пришла моя старая няня Атуа, которая преданно служила мне всю жизнь с
младенчества, когда я, беспомощный и несмышленый, еще лежал в колыбели. Мы
осмотрели величественную гробницу и наконец вошли в огромный зал, где стоит
гранитный саркофаг с мумией божественного Рамсеса, который много веков
почивает в нем; на стенах начертаны мистические знаки; змея, кусающая себя
за хвост, - символ вечности; Ра, покоящийся на скарабее; Нут, рождающая Ра;
иероглифы в виде безголовых человечков и много, много других тайных
символов, которые я легко прочел, ибо принадлежу к числу посвященных. От
длинной наклонной галереи отходит несколько камер с прекрасными настенными
росписями. Под полом каждой камеры могила человека, о котором
рассказывается в сценах росписей на стенах - знаменитого мастера в своем
искусстве или ремесле, которым он славил со своими помощниками дом
божественного Рамсеса. На стенах последней камеры, той, что по левую
сторону галереи, если стоять лицом к залу, где саркофаг, росписи особенно
хороши, они посвящены двум слепым арфистам, играющим на своих арфах перед
богом Моу; а под плитами пола мирно спят эти самые арфисты, которым уже не
держать в руках арфу на этой земле. И здесь, в этой печальной обители, где
покоятся арфисты, я поселился в обществе мертвых и прожил восемь долгих
лет, неся наказание за совершенные мною преступления и искупая свою вину.
Но Атуа любила свет и потому выбрала себе камеру с изображениями барок, а
эта камера первая по правую сторону галереи, если стоять лицом к
усыпальнице с саркофагом Рамсеса.
Вот как проходила моя жизнь. Через день старая Атуа ходила в город и
приносила воду и еду, необходимую для поддержания жизни, а также жир для
светильников. На закате и на рассвете я выходил на час в ущелье и
прогуливался по нему, чтобы сохранить здоровье и зрение, которого я мог
лишиться в кромешной темноте гробницы. Ночью я поднимался на скалы и
наблюдал звезды, все остальное время дня и ночи, когда я не спал, я
проводил в молитвах и в размышлениях, и наконец груз вины, свинцовой глыбой
давившей мое сердце, стал не так тяжек, я снова приблизился к богам, хотя
мне не было дозволено обращаться к моей небесной матери Исиде. Я также
обрел много знаний и мудрости, проникнув в тайны, которые начал постигать
еще раньше. От воздержанной жизни, наполненной молитвами в печальном
одиночестве, плоть моя как бы истаяла, но я научился заглядывать в самое
сердце явлений и вещей глазами моего духа, и наконец меня осенило великое
счастье Мудрости, живительное, точно роса.
Скоро по городу распространился слух, что в зловещей Долине Мертвых,
уединившись во мраке гробницы, живет некий великий ученый по имени Олимпий,
и ко мне стали приходить люди и приносить больных, чтобы я их исцелил. Я
принялся изучать свойства трав и растений, в чем меня наставляла Атуа, и с
помощью ее науки и заключений, которые я сделал сам в своих углубленных
размышлениях, я достиг больших высот в искусстве врачевания, и многие
больные излечивались. Шло время, слава обо мне достигла других городов
Египта, люди, говорили, что я не только великий ученый, но и чародей, ибо
беседую в своей гробнице с духами умерших. И я действительно с ними
беседовал, но об этом мне не позволено рассказывать. И вот немного времени
спустя Атуа перестала ходить в город за водой и пищей, все это приносили
нам теперь люди, и даже гораздо больше, чем нам было нужно, ибо я не брал
платы за лечение. Сначала, опасаясь, что кто-то узнает в отшельнике Олимпии
пропавшего Гармахиса, я принимал посетителей лишь в темной камере гробницы.
Но потом, когда я узнал, что молва разнесла по всему Египту весть о гибели
Гармахиса, я стал выходить на свет и, сидя у входа в гробницу, оказывал
помощь больным, а также составлял для знатных и богатых жителей гороскопы.
Слава моя меж тем все росла, ко мне стали приезжать люди из Мемфиса и
Александрии; от них я узнал, что Антоний оставил Клеопатру и, так как
Фульвия умерла, женился на сестре цезаря Октавии. Много, много разных
новостей узнавал я от посещавших меня людей.
Когда пошел второй год моего затворничества, я послал старую Атуа в
Александрию под видом знахарки, торгующей целебными травами, велел ей
разыскать Хармиану и, если она увидит, что Хармиана хранит верность своим
клятвам, поведать ей о том, где я живу. И Атуа отправилась в Александрию,
откуда приплыла через четыре с лишним месяца, привезя мне пожелания здравия
и радости от Хармианы, а также ее дары. Атуа мне рассказала, как ей удалось
добиться встречи с Хармианой и как она, беседуя с ней, упомянула мое имя и
сказала, что я погиб, после чего Хармиана, не в силах сдержать своего горя,
разразилась рыданиями. Тогда старуха, проникнув в ее помыслы и чувства, ибо
была очень умна и обладала великими познаниями человеческой природы,
открыла Хармиане, что Гармахис жив и посылает ей приветствие. Хармиана
зарыдала еще громче - теперь уже от радости, бросилась обнимать старуху,
осыпала дарами и просила передать мне, что верна своей клятве и ждет меня,
чтобы свершить месть. Узнав в Александрии много такого, что другим было
неведомо, Атуа вернулась в Тапе.
В том же году ко мне прибыли посланцы Клеопатры с запечатанным
посланием и с богатыми дарами. Я развернул свиток и прочел:
"Клеопатра - Олимпию, ученому египтянину, живущему в Долине Мертвых
близ Тапе.
Слава о твоей учености, о мудрый Олимпий, достигла наших ушей. Дай же
нам совет, и если твой совет поможет нам исполнить наше желание, мы осыплем
тебя почестями и богатствами, каких еще не удостаивался никто во всем
Египте. Как нам вернуть любовь благородного Антония, которого околдовала
злокозненная Октавия и так долго удерживает вдали от нас?"
Я понял, что Хармиана начала действовать и что это она рассказала
Клеопатре о моей великой учености.
Всю ночь я размышлял, призвав на помощь мою мудрость, а утром написал
ответ, который продиктовали мне великие боги, дабы погубить Клеопатру и
Антония:
"Египтянин Олимпий - царице Клеопатре.
Отправляйся в Сирию с тем, кто будет послан, дабы доставить тебя туда;
Антоний снова вернется в твои объятия и одарит тебя столь щедро, что ты и в
самых дерзких мечтах такого не можешь представить".
Это письмо я отдал посланцам Клеопатры и велел им поделить между собой
посланные мне Клеопатрой дары.
Они отбыли в великом изумлении.
Клеопатра же ухватилась за мой совет и, повинуясь порывам своей
страсти, тотчас же отправилась в Сирию с Фонтейем Капито, и все случилось,
как я ей предсказал. Она снова опутала Антония своими чарами, и он подарил
ей большую часть Киликии, восточный берег Аравии, земли Иудеи, где
добывался бальзам, Финикию, Сирию, богатый остров Кипр и библиотеку
Пергама. Детей же, близнецов, которых Клеопатра после сына Птолемея родила
Антонию, он кощунственно провозгласил "Владыками, детьми владык", и нарек
мальчика Александром Гелиосом, что по-гречески означает солнце, а дочь -
Клеопатрой Селеной, то есть крылатой луной.
Вот как развивались события дальше.
Вернувшись в Александрию, Клеопатра послала мне богатейшие дары,
которых я не принял, и стала умолять меня, мудрейшего ученого Олимпия,
переехать жить в ее дворец в Александрию, но время еще не наступило, и я
отказался. Однако и она, и Антоний постоянно отправляли ко мне посланцев,
спрашивая моего совета, и все мои советы приближали их гибель, все мои
пророчества сбывались.
Один долгий год сменялся другим, еще более долгим, и вот я, отшельник
Олимпий, живущий вдали от людей в гробнице, питающийся хлебом и водой,
снова возвеличился в Кемете благодаря великой мудрости, которой осенили
меня боги-мстители. Чем искренней я презирал потребности плоти, чем
вдохновенней обращал свой взор к небу, тем большую глубину и власть
обретала моя мудрость.
И вот прошло целых восемь лет. Началась и кончилась война с парфянами,
по улицам Александрии провели во время триумфального шествия пленного царя
Большой Армении Артавасда. Клеопатра побывала на Самосе и в Афинах;
повинуясь ей, Антоний выгнал из своего дома в Риме благородную Октавию,
точно опостылевшую наложницу. Он совершил столько противных здравому смыслу
поступков, что добром это уже не могло кончиться. Да и удивительно ли:
властелин мира потерял последние крохи великого дара богов - разума, он
растворился в Клеопатре, как некогда растворялся в ней я. И кончилось все
тем, что Октавиан, как и следовало ожидать, объявил ему войну.
Однажды днем я спал в камере слепых арфистов, в той самой гробнице
фараона Рамсеса близ Тапе, где я по-прежнему жил, и мне во сне явился мой
старый отец Аменемхет, он встал у моего ложа, опираясь на посох, и повелел:
- Смотри внимательно, мой сын.
Я стал всматриваться глазами моего духа и увидел море, скалистый берег
и два флота, сражающиеся друг с другом. На судах одного флота развевались
штандарты Октавиана, на судах другого - штандарты Клеопатры и Антония. Суда
Антония и Клеопатры теснили флот цезаря, он отступал, и победа клонилась на
сторону Антония.
Я еще пристальней вгляделся в открывшуюся моим глазам картину. На
золотой палубе галеры сидела Клеопатра и в волнении наблюдала за ходом
сражения. Я устремил к ней свой дух, и ...
