Генри Райдер Хаггард. Клеопатра
страница №2
...лтавшись о том, что должнобыло остаться тайной, и за свое преступление заплатила страшной ценой -
жизнью моего внука, плотью от моей плоти, кровью от крови моей, я отдала
его собственными рукам палачам и никогда не роптала. Но крупица мудрости
нашего народа еще жива во мне, и боги, для которых мы все равны, не
отвращают свой лик от страдальцев, и потому мать всего сущего Исида
говорила со мной, говорила вчера ночью, - это она повелела мне идти сюда
собирать травы и растолковать тебе знамение, которое явила. Помни:
пророчество сбудется, если только тебе удастся противостоять величайшему
искушению, которое тебя ожидает. Подойди сюда, о государь! - И она подвела
меня к берегу канала, где синяя глубокая вода, казалось, застыла, точно
зеркало. - Вглядись в свое отражение. Разве это чело не создано для того,
чтобы носить корону Верхнего и Нижнего Египта? Разве не сверкает в этих
добрых глазах величие рожденных царствовать? Разве не создал творец всего
сущего Птах этого благородного юношу, чтобы носить царский наряд и вызывать
благоговение народа, который будет видеть в нем бога?
- Да постой, куда же ты! - вдруг закричала она пронзительно и хрипло,
как старая карга. - Я сейчас... до чего же глупый мальчишка! Рана,
нанесенная львом, страшна и опасна, как укус ядовитой змеи, ее нужно
обработать, иначе она покроется гноем, у тебя начнется лихорадка, день и
ночь будут мерещиться львы и змеи, змеи и львы. Уж я-то знаю, кому и знать,
как не мне. Недаром же я безумная. Запомни: все в этом мире находится в
равновесии - безумие наполовину состоит из мудрости, а мудрость из безумия.
Ха-ха-ах-ха! Даже фараон не знает, где кончается мудрость и начинается
безумие. Ну что стоишь и глазеешь на меня? Видел бы, какой у тебя дурацкий
вид, - ни дать, ни взять кошка в жреческом одеянии, как говорят в
Александрии. Сейчас я прибинтую к ранам травы, и через несколько дней они
заживут, даже шрама не останется. Знаю, больно, но придется потерпеть.
Клянусь тем, кто покоится на острове Филе и в Абидосе - или, как его раньше
называли наши божественные властители, в Абаде, - а также во всех своих
других священных могилах, - так вот, клянусь Осирисом, которого мы все
увидим гораздо раньше, чем нам хотелось бы, кожа твоя будет нежной и
гладкой, как лепестки цветов, которые мы кладем на алтарь Исиды в вечер
новолуния, позволь мне только приложить к ранам эти растения.
- Разве я не права, добрые люди? - обратилась она к небольшой толпе,
которая незаметно для меня собралась, пока она вела свои пророческие
речи. - Я произносила над ним заклинания, чтобы усилить действие трав,
ха-ах-ха-ха! Заклинания - великая сила. Если не верите, приходите ко мне
все, чьи жены бесплодны; вы обскребаете одну за другой все колонны в храме
Осириса, но мой заговор излечит их быстрее, обещаю. Они станут рожать
каждый год, как зрелые пальмы. Но для каждого недуга потребен особый
заговор, и для каждого человека тоже, и все их нужно знать, вот так-то.
Ха-ах-ха-ха!
Что за чепуху она несет? Я провел рукой по лбу, не понимая, снится мне
все это или происходит наяву. Потом посмотрел на собравшихся и увидел в
толпе седого мужчину, - он так и впился взглядом в старую Атуа. Позже мне
рассказали, что это Птолемеев осведомитель, тот самый, кто донес фараону о
пророчестве моей матери и из-за кого солдаты фараона чуть не отсекли мне
голову, когда я был младенцем, и после этого я понял, почему Атуа начала
молоть такую несуразицу.
- Странные заговоры ты произносишь, старуха, - проговорил
соглядатай. - Если я не ослышался, ты говорила о фараоне и о короне
Верхнего и Нижнего Египта, о юноше, сотворенном Птахом, чтобы носить ее,
так ведь?
- Конечно, ибо таковы слова заговора, дурья твоя башка! Есть ли у нас
сейчас что-то более священное, чем жизнь божественного фараона Птолемея
Флейтиста, - да продлят извечные боги его дни, - чья музыка чарует нашу
счастливую страну? Есть ли для нас что-то более священное, чем корона
Верхнего и Нижнего Египта, которую он носит, - он, столь же великий, как
Александр Македонский? Кстати, ты у нас все знаешь: удалось ли вернуть его
плащ, который Митридат Евпатор увез на остров Кос? Ведь последним, кто его
надевал, был, кажется, Помпей, когда праздновал свою победу, - нет, вы
только представьте себе: Помпей посмел обрядиться в одеяние великого
Александра! Петух в павлиньих перьях беспородный пес рядом с царственным
львом! Да, кстати, коль уж мы заговорили о львах, - взгляните на этого
юношу: он убил копьем льва, убил сам, один, и вся ваша деревня должна
радоваться, потому что лев был свирепый, вон какие у него клыки и когти;
конечно, я темная, глупая старуха, но меня от одного их вида в дрожь
бросает, - того и гляди, закричу. Ведь этого-то, другого юношу лев убил,
лежит, бедняжка, и никогда не встанет. Он теперь Осирис*, душа его
отлетела, остался бездыханный труп, а всего несколько минут назад он
говорил, смеялся, двигался. Надо скорей нести его к бальзамировщикам, а то
на солнце он раздуется и живот лопнет, не надо будет и разрез делать.
Родные не станут на него слишком тратиться. Заплатят за то, чтобы
продержали семьдесят дней в соляном растворе, - и все, хватит с него.
Ах-ха-ха-ах! Ну и разболталась я, а ведь скоро стемнеет. Берите этого
бедняжку, да и льва тоже. А ты, внучок, не снимай повязку из трав, раны и
не будут болеть. Хоть я и сумасшедшая, но мне открыто, то что неведомо
другим, да, да, мой внук, поверь мне! Какое счастье, что его святейшество
верховный жрец усыновил тебя, когда наш фараон - да прославит в веках его
божественное имя Осирис - отнял жизнь у его родного сына; до чего же ты
красив, до чего силен. Разве тот, настоящий Гармахис, смог бы убить льва,
как убил ты? Никогда, клянусь извечными богами! Если у кого и есть отвага,
так это у простолюдинов, да, да, я знаю, что говорю!
______________
* Считалось, что душа умершего воссоединяется с божеством.
- Уж больно много ты знаешь, старуха, да и язык у тебя без костей, -
проворчал доносчик; Атуа рассеяла все его подозрения. - Что ж, твоему внуку
и вправду смелости не занимать. Берите покойного и несите в Абидос, а вы
двое останьтесь, поможете мне снять со льва шкуру. Пришлем ее потом тебе,
охотник, - продолжал он, обращаясь ко мне, - но не гордись - ты ее не
заслужил: так на львов охотятся только глупцы, а глупцу не миновать того,
что он заслужил, - гибели. Никогда не поднимай руку на сильного, пока не
убедишься, что ты сильнее его.
Я повернулся и пошел домой, размышляя, что все это значит.
Глава III,
повествующая о неудовольствии Аменемхета
о молитве Гармахиса и о знамении,
которое явили ему всемогущие боги
Сначала сок растений, которые старая Атуа приложила к моим ранам, жег
их, будто огнем, но мало-помалу боль утихла. Это были поистине
чудодейственные травы, потому что через два дня раны зажили, а очень скоро
исчезли и следы от шрамов. Но сейчас меня не оставляла мысль, что я нарушил
слово, данное верховному жрецу Аменемхету, которого я называл отцом. Я ведь
еще не знал, что он и в самом деле мой отец, мне столько раз рассказывали,
как его родного сына убили - я уже писал об этом здесь - и как он с
благословения богов усыновил меня и с любовью воспитал, чтобы я, когда
настанет срок, стал одним из жрецов храма. Я весь извелся от угрызений
совести, и я боялся старого Аменемхета, - он был ужасен в гневе, а речь
его, когда он отворял уста, была суровым, беспощадным гласом мудрости. И
все равно я решился пойти к нему, признаться в своем проступке и принять
кару, которой ему будет угодно меня подвергнуть. И вот, держа в руке
окровавленное копье, с кровоточащими ранами на груди, я прошел по двору
огромного храма к покоям, в которых жил верховный жрец. Это просторное
помещение, уставленное величественными статуями богов, днем свет проникает
сюда сквозь отверстие, сделанное в массивной каменной крыше, ночью его
освещает висячий бронзовый светильник. Я бесшумно вошел в этот зал, ибо
дверь была лишь притворена, и, откинув тяжелый занавес, замер, не смея
шевельнуться. В висках гулко стучало.
Светильник уже горел, потому что наступила темнота, и в его свете я
увидел старого жреца, который сидел в кресле из слоновой кости и эбенового
дерева, а на мраморном столе перед ним лежали свитки с мистическими
текстами "Книги мертвых". Но он их не читал, он спал, его длинная белая
борода лежала на столешнице - казалось, он умер. Неяркий свет висячего
светильника выхватывал из темноты его лицо, свиток папируса, золотой
перстень на его руке с выгравированными символами Непостижимого, все
остальное растворялось в сумраке. Свет падал на его бритую голову, на белое
одеяние, кедровый посох - знак власти верховного жреца, на кресло из
слоновой кости с ножками в виде лап льва. Какой могучий лоб у моего
приемного отца, какие царственные черты, как темны глазницы глубоко
посаженных глаз под белыми бровями. Я смотрел на него и вдруг почувствовал,
что весь дрожу, ибо от него исходило сверхчеловеческое величие. Он так
долго жил среди богов, столько времени провел в их обществе и так проникся
их божественной мудростью, так глубоко постиг тайны, о существовании
которых мы, простые смертные, лишь едва догадываемся, что уже сейчас, не
перейдя черты, отделяющей эту жизнь от загробной, он почти возвысился до
всеблагости Осириса, а у людей это вызывает великий страх.
Я стоял, не в силах отвести от него взгляда, а он вдруг открыл свои
черные глаза, но на меня не посмотрел, даже головы в мою сторону не
повернул, однако же увидел, что я здесь, и произнес:
- Почему ты ослушался меня, мой сын? - спросил он. - Как случилось,
что ты пошел охотиться на льва? Ведь я запретил тебе.
- Как ты узнал, отец, что я охотился на льва? - в страхе прошептал я.
- Как я узнал? Ты что же, думаешь, все нужно видеть собственными
глазами или слышать от других и нет иных путей познания? Эх, невежественное
дитя! Разве не был мой дух с тобой, когда лев прыгнул на твоего спутника?
Разве не молился я тем, кто защищает тебя, чтобы твое копье пронзило горло
льва, когда ты поднял его и метнул? Так почему же все-таки, мой сын, ты
нарушил мою волю?
- Этот хвастун дразнил меня, - ответил я, - вот я и решил доказать,
что не трус.
- Да, мой Гармахис, знаю; и я прощаю тебя, потому что ты молод, а
молодая кровь горяча. Но теперь выслушай меня, и пусть твое сердце впитает
каждое мое слово, как жаждущий песок впитывает воды Сихора, когда на
небосклоне загорается Сириус*. Так слушай же. Этот задира был послан тебе
судьбой, как искус, дабы испытать силу твоего духа, и видишь - ты не
выдержал испытания. И посему назначенный тебе срок отодвигается. Прояви ты
сегодня твердость, которой от тебя ждали, и ты бы уже знал, какой путь тебе
предначертан. Но ты оказался не готов, - стало быть, время твое еще не
настало.
______________
* С появлением на утреннем небе Сириуса начинается разлив Нила.
- Отец мой, я ничего не понимаю, - проговорил я.
- Ты помнишь, что говорила тебе Атуа на берегу канала?
Я повторил Аменемхету старухины слова.
- И ты поверил ей, мой сын Гармахис?
- Конечно, нет! - воскликнул я. - Как можно верить таким бредням? Она
была просто не в себе. Ее все считают помешанной.
И тут он в первый раз посмотрел на меня, стоящего у занавеса в
темноте.
- О нет! - вскричал он. - О нет, мой сын, ты ошибаешься. Она не
сумасшедшая, и говорила с тобой у канала не она, говорил голос Той, которая
никогда не лжет. Наша Атуа - правдиворечивая прорицательница. Узнай же, мой
сын, для какой миссии избрали тебя боги Египта, и горе тебе, если ты по
слабодушию не выполнишь их предначертания! Итак, внимай же мне: ты вовсе не
дитя простолюдинов, которого я якобы усыновил и хочу сделать жрецом нашего
храма, ты - мой родной сын, и жизнь твою спасла наша Атуа, та самая
старуха, которую ты назвал безумной. Но это еще не все, Гармахис: мы с
тобой последние потомки царской династии Египта, единственные законные
наследники того самого фараона Нектанеба, которого персидский царь Ох
изгнал из Египта. Но персы пришли и ушли, их место заняли македонцы, и вот
уже почти триста лет эти узурпаторы Лагиды носят нашу корону, оскверняют
нашу прекрасную страну Кемет, глумятся над нашими богами. Но слушай же,
слушай дальше: две недели назад наш Птолемей Авлет, этот жалкий
музыкантишка, прозванный Флейтистом, который хотел убить тебя, умер; а
евнух Потин, тот самый, что приплыл когда-то сюда с палачами, чтобы они
отсекли тебе голову, нарушил волю покойного царя и возвел на трон его сына,
Птолемея Нового Диониса. Поэтому его сестра Клеопатра, прославившаяся
необычайной красотой и необузданностью нрава, бежала в Сирию, где она, если
я не ошибаюсь, надеется собрать войско и пойти войной на своего брата,
потому что, согласно воле отца, они должны были стать со-правителями. А тем
временем, мой сын, на наш богатый, но неспособный защитить себя Египет
зарится Рим, он словно коршун, который высмотрел на высоте добычу и
выжидает, когда можно будет кинуться на жертву и вонзить в нее когти. И вот
еще что ты должен помнить: египетский народ не желает больше терпеть иго
чужеземцев, людям ненавистно воспоминание о персах, в их сердцах клокочет
ярость, когда в Александрии на базарах их называют македонцами. Страна
волнуется и бурлит, она уже не может жить под пятой греков и нависшей тенью
Рима.
Разве Лагиды не превратили нас в рабов? Разве не убивают они наших
детей, не отнимают в своей ненасытной алчности все, что вырастили на полях
крестьяне? Разве не пришли в упадок наши храмы? Разве не надругались эти
греческие святотатцы над нашими великими извечными богами, не извратили
изначальную сущность истины, не отняли у Владыки Вечности его подлинное
имя, не осквернили его, назвав Сераписом и нарушив связь с Непостижимым?
Разве не взывает Египет о свободе? Неужели он будет взывать напрасно? О
нет, мой сын, ибо у него есть избавитель, и этот избавитель - ты. Я уже
стар, и потому передаю мое право на трон тебе. Твое имя уже произносят
шепотом в святилищах по всей стране, жрецы и простой народ клянутся в
верности нашими священными символами тому, кто будет им явлен. Но время еще
не настало, ты пока недостаточно силен - такой жестокий ураган ломает
хрупкие ростки. Не далее как сегодня тебе было послано испытание, и ты его
не выдержал.
Тот, кто решил посвятить себя служению богам, Гармахис, должен
восторжествовать над слабостями плоти. Его не должны задевать оскорбления,
не должны привлекать никакие земные соблазны. Тебе уготован высокий жребий,
но ты должен понять его смысл. Если же ты не поймешь, то не сможешь
выполнить свое назначение, и тогда на тебя падет мое проклятье, проклятие
нашего Египта, проклятие наших поверженных и оскверненных богов! Знай: в
переплетении событий, из которых складывается история мира, бессмертные
боги порой прибегают к помощи простых смертных, которые повинуются их воле,
как меч повинуется искусной руке воина. Но позор мечу, если он сломается в
разгар битвы, - его выбросят ржаветь, и он рассыплется в прах, или
переплавят в огне, чтобы выковать новый. И потому ты должен очиститься
сердцем, ты должен возвыситься и укрепиться духом, ибо ты избранник судьбы,
Гармахис, и все радости простых смертных для тебя презренная суета. Твой
путь - путь триумфатора, если ты победишь, путь славы, которая переживет
века. Если же ты потерпишь поражение - горе, горе тебе!
Он умолк и склонил голову, потом снова заговорил:
- Обо всем этом ты в подробностях узнаешь позже. Сейчас же тебе
предстоит многое постичь. Завтра я дам тебе письмо, и ты поплывешь по Нилу,
мимо белостенного Мемфиса в Ана. Там, под сенью хранящих свои тайны
пирамид, в храмах которых ты тоже по праву рождения должен стать верховным
жрецом, ты проживешь несколько лет и глубже проникнешь в сокровищницу нашей
древней мудрости. А я останусь здесь, ибо срок мой еще не исполнился, и с
помощью богов буду плести паутину, в которую ты поймаешь гадючье отродье
Лагидов и покончишь с ним.
Подойти ко мне, мой сын, подойди и поцелуй меня в лоб, ибо ты - моя
надежда, надежда всего Египта. Будь тверд, и судьба вознесет тебя к орлиным
высотам славы, где ты пребудешь вовек. Но если ты изменишь своему долгу,
если обманешь наш порыв к свободе, то я отрекусь от тебя, страна Кемет
предаст тебя проклятью, и твоя душа будет терпеть жесточайшие муки, пока в
медленном течении времени зло снова не обратится в добро и Египет не станет
наконец-то свободным.
Я приблизился к отцу, дрожа, и поцеловал его в лоб.
- О отец, пусть все кары богов обрушатся на меня, если я тебя
предам! - воскликнул я.
- Нет, ты предашь не меня! - загремел его голос. - Ты предашь тех, чьи
повеления я исполняю. А теперь ступай, мой сын; вникни в мои слова, пусть
они достигнут сокровенных глубин твоего сердца; вбери в себя все, что тебе
будет явлено, обогатись сокровищами мудрости, чтобы приготовиться к битве,
которая тебе предстоит. Не страшись за себя - ты надежно огражден от всего
внешнего зла; единственный враг, который может нанести тебе вред, это ты
сам. Я все сказал, ступай.
И я ушел, переполненный волнением. Ночь, казалось, застыла в
неподвижности, в дворах храма не было ни единого служителя, ни единого
молящегося. Я быстро миновал их и оказался у подножия пилона, что
возвышается возле наружного входа. Жаждая одиночества и словно бы стремясь
приблизиться к небу, я стал подниматься по лестнице массивного пилона,
двести ступеней - и вот я на площадке наверху. Положил руки на парапет и
огляделся вокруг. В этот миг над Аравийскими горами показался красный край
полной луны, ее лучи упали на башню, где я стоял, на стены храма, осветили
каменные изваяния богов. Потом холодный свет стал заливать возделанные
поля, где уже поспевала пшеница, небесный светильник Исиды поднимался из-за
гор, медленно озаряя долину, по которой катит свои воды отец земли Кемет -
Сихор.
Вот яркие лучи коснулись поцелуем легких волн, и те заулыбались в
ответ, еще миг - и вся долина, река, храм, город, скалистое нагорье засияли
в белом свете, ибо выплыла в небо великая матерь Исида и набросила на землю
свой лучезарный покров. Картина была прекрасна, как волшебное видение, и
бесконечно торжественна, точно я уже был в потустороннем царстве. Как
горделиво возносились в ночь храмы Абидоса! Никогда еще они не казались мне
столь величественными - эти бессмертные святыни, над которыми не властно
само Время. И мне предстоит царствовать в этой залитой лунным светом
стране, на меня возложен долг оберегать эти дорогие сердцу святыни,
благоговейно чтить их богов; я избран сокрушить Птолемеев и освободить
Египет от чужеземного ига! В моих жилах течет кровь великих фараонов,
которые спят в своих гробницах в Долине Царей в Фивах, ожидая дня, когда их
душа воссоединится с телом! Какая высокая судьба, не снится ли мне это?
Меня захлестывала радость, я сложил перед собой руки и, стоя на верхней
башне, стал с неведомым доселе пылом молиться многоименному и многоликому.
- О Амон, - взвывал я, - царь всех богов, владыка вечности, властитель
истины, творец всего сущего, расточитель благ, судья над сильными и
убогими, ты, кому поклоняются все боги и богини и весь сонм небесных сил,
ты, сотворивший сам себя до сотворения времен, дабы пребыть во веки
веков, - внемли мне!* О Амон-Осирис, принесенный в жертву, дабы оправдать
нас в царстве смерти и принять в свое сияние; всемудрый и всеблагой,
повелитель ветров, времени и царства мертвых на западе, верховный правитель
Аменти, - внемли мне! О Исида, великая праматерь-богиня, мать Гора, госпожа
волхвований, небесная мать, сестра, супруга, внемли мне! Если я поистине
избран вами, извечные боги, дабы исполнить вашу волю, явите мне знамение, и
пусть оно свяжет мою жизнь с жизнью горней. Прострите ко мне руки, о
премудрые, могущественные, позвольте мне увидеть ваши сияющие лики.
Услышьте, о услышьте меня! - И я упал на колени и поднял глаза к небу.
______________
* Похожее обращение можно прочесть в погребальном папирусе царевны
Несикхонсу, принадлежащей к 21-й династии.
И в этот миг луну скрыло облако, ночь сразу стала темной, все звуки
смолкли, даже собаки далеко внизу, в городе, перестали лаять, мир окутала
вязкая тишина, она все сгущалась, давя смертельной тяжестью. Душу мне
наполнил священный ужас, я чувствовал, что волосы на голове шевелятся.
Вдруг мощная башня словно бы дрогнула и закачалась у меня под ногами, в
лицо ударил порыв ветра, и голос, исходящий, казалось, из глубин моего
сердца, произнес:
- Ты просил явить тебе знамение, Гармахис? Не пугайся - вот оно.
Лишь только голос умолк, моей руки коснулась прохладная рука и вложила
в нее какой-то предмет. Лунный лик выглянул из-за облака, ветер стих, башня
перестала качаться, и ночь вновь засияла во всем своем великолепии.
Я посмотрел на то, что лежало в моей руке. Это был полураскрывшийся
бутон священного цветка - лотоса, от него исходило кружащее голову
благоухание.
Я в изумлении глядел на бутон, а он вдруг - о, чудо! - поднялся с моей
ладони и растворился в воздухе.
Глава IV,
повествующая о том,
как Гармахис отправился в Ана и встретился
со своим дядей,
тамошним верховным жрецом Сепа;
о его жизни в Ана и о том,
что поведал ему Сепа
На рассвете меня разбудил один из жрецов храма и велел готовиться к
путешествию, о котором вчера говорил отец, потому что как раз сегодня в
Ана, который греки переименовали в Гелиополис, отплывает барка. Я поплыву
на ней с жрецами мемфисского храма Птаха, которые привезли к нам, в Абидос,
мумию одного из знатнейших горожан Гелиополиса и похоронили в усыпальнице,
сооруженной неподалеку от могилы благодетельного Осириса.
Я стал готовиться и вечером, получив от отца письма и сердечно
простившись с ним и со всеми жрецами и служителями нашего храма, кто был
мне дорог, дошел до берега Сихора, спустился к пристани и сел на судно. Дул
попутный южный ветер. Стоящий на носу кормчий с шестом в руках приказал
морякам отвязать от деревянных тумб канаты, которые удерживали барку у
причала, и тут я увидел старую Атуа, она, задыхаясь, бежала к барке со
своей корзиной целебных трав, наконец доковыляла и, крикнув: "Прощай,
сынок, да пребудет с тобою милость богов!" - кинула в меня сандалию - на
счастье; я поймал ее и хранил потом долгие годы.
Барка отчалила. Нам предстояло шесть дней плыть по прекраснейшей в
мире реке, останавливаясь на ночлег в каком-нибудь удобном месте. Но когда
мы отдалились от пристани, когда из глаз скрылся пейзаж, который я видел
каждый день с тех пор, как появился на свет, когда я оказался один среди
совершенно незнакомых лиц, сердце мое сдавила такая тоска, что я готов был
заплакать, и только стыд помог мне удержаться от слез. Не буду здесь
описывать чудеса, которые довелось мне увидеть по пути, ведь это только я
смотрел на них впервые, всем остальным они известны с тех времен, когда
Египтом правили его истинные боги. Однако жрецы, с которыми я плыл,
относились ко мне очень почтительно и подробно рассказывали обо всем, что
нам встречалось.
На седьмой день утром мы приплыли в Мемфис - Город Белых Стен. Там я
три дня отдыхал после путешествия, и жрецы красивейшего в мире храма,
посвященного творцу всего сущего - Птаху, развлекали меня и показывали этот
дивный, сказочно прекрасный город.
Верховный жрец и двое его приближенных тайно отвели меня в священное
обиталище бога Аписа - быка, в обличье которого всемогущий Птах живет среди
людей. Бык был черный, с белой квадратной звездочкой на лбу, на крупе белая
отметина, формой напоминающая орла, во рту под языком выпуклость, очень
похожая на скарабея, кисточка на конце хвоста черно-белая, между рогами
пластинка из чистого золота. Я вступил в святилище и совершил обряд
поклонения богу, а верховный жрец и его приближенные стояли в стороне и
внимательно наблюдали. Когда я закончил ритуал и произнес слова, которые
мне было велено произнести, бог опустился на колени и лег возле меня.
Верховный жрец и двое его спутников, которые, как я потом узнал, были
знатнейшие вельможи Верхнего Египта, приблизились ко мне и склонились в
низком поклоне, ошеломленные знамением. Да, много, много удивительного
видел я в Мемфисе, но, увы, мне не отпущено времени все это описать.
На четвертый день приехали несколько жрецов из Ана, чтобы отвести меня
к моему дяде Сепа, который был верховным жрецом тамошнего храма. Я
попрощался со всеми, кто был так добр ко мне в Мемфисе, мы переправились на
другой берег, сели на ослов и двинулись в путь.
Сколько нам встретилось по дороге нищих селений, разоренных сборщиками
налогов. Но видел я не только эти селения, передо мной впервые в жизни
возникло это величайшее из чудес света - пирамиды, а перед пирамидами
изображение Хор-эм-ахета, тот самый сфинкс, кого греки называют Гармахисом,
храмы божественной праматери Исиды, расточительницы здравия и радости,
Осириса, владыки праведности и царства мертвых на западе, божественного
Менкаура, храмы, в которых я, Гармахис, согласно священному праву рождения,
должен стать верховным жрецом. Я смотрел на пирамиды, и дух захватывало от
их величия; как искусно были вырезаны рельефы на белом песчанике, как
ослепительно сверкал красный сиенский гранит*, посылая лучи солнца обратно
в небо. В те времена я еще ничего не знал о сокровищах, которые скрыты в
третьей по величине из этих пирамид - о, если бы мне никогда не знать этой
страшной тайны!
______________
* В древности близ Сиены (современный Ассуан) добывали знаменитый
камень - сиенит.
День начал клониться к вечеру, и тут впереди показался Ана. После
Мемфиса меня поразило, что город такой маленький. Он стоит на возвышении, в
ожерелье озер, питаемых каналом. Дальше, за городом, - храм бога Ра посреди
огромной площади, окруженной стенами.
У ворот мы спешились, и под сводами колоннады нас встретил мужчина
невысокого роста, но благородной наружности, с бритой головой и темными
глазами, которые мерцали, точно далекие звезды.
- Приветствую тебя! - воскликнул он голосом густым и зычным, который
никак не вязался с его тщедушным обликом. - Приветствую тебя, о путник! Я -
Сепа, отворяющий уста богов.
- А я - Гармахис, - ответил я, - сын Аменемхета, верховного жреца и
правителя священного города Абидоса. Я привез тебе письма от отца, о Сепа.
- Входи, - промолвил он. - Входи же! - Его мерцающие глаза внимательно
меня разглядывали. - Добро пожаловать, мой сын! - И он повел меня в один из
покоев во внутреннем помещении храма, затворил дверь, пробежал глазами
письма, которые я ему отдал, и вдруг бросился мне на шею и крепко обнял.
- Будь благословен, - воскликнул он, - будь благословен, сын моей
сестры, надежда Кемета! Наконец-то боги услышали мои молитвы и даровали мне
счастье узреть твое лицо. Теперь я передам тебе мудрость, которой из всех
египтян владею, быть может, один лишь я. Мне дозволено посвящать в нее
только избранных. Но тебе предназначена великая судьба, и твои уши услышат
изреченное богами.
Он снова обнял меня, потом сказал, что сейчас мне нужно пойти
совершить омовение и подкрепиться едой, а завтра утром мы продолжим беседу.
И мы ее не только продолжили, - мы подолгу беседовали чуть не каждый
день все годы, пока я жил в Ана, так что пожелай я записать все сказанное
дядей Сепа, во всем Египте не нашлось бы столько папируса. Я должен еще так
много поведать вам, а времени у меня осталось так мало, поэтому я опущу
события нескольких последующих лет.
Жизнь моя шла установленной чередой. Вставал я на рассвете, шел в храм
на богослужение и потом весь день до вечера посвящал занятиям. Я изучил все
религиозные ритуалы и постиг их смысл, узнал, как появились боги и богини,
как возник потусторонний мир. Мне стали понятны тайны движения звезд, путь,
который проходит среди них земля. Меня посвятили в древние знания, которые
называются волхованиями, в науку толкования снов, я овладел искусством
приближаться духом к Всемудрому. Мне объяснили язык священных символов,
связь их внешних очертаний и сокровенной сути. Я познал извечные законы
добра и зла, тайну, которую несет в себе человек. И еще я постиг тайны
пирамид - о, если бы мне никогда их не знать! Я прочел летописи, в которых
рассказывалось о делах и днях всех фараонов, начиная с первых царей,
правящих после Гора; я овладел искусством врачевания, изучил все тонкости и
хитрости дипломатии, историю стран мира, и в первую очередь Греции и Рима.
Я достиг совершенства во владении греческим языком и латынью - когда я
приехал в Ана, я уже немного знал их, - и все то время, что я там прожил,
все долгие пять лет, и руки мои, и помыслы были чисты, ни люди, ни боги не
могли бы обвинить меня в том, что я совершил что-то дурное или лелею в душе
зло; я без устали трудился, чтобы вобрать в себя все эти знания и стать
достойным судьбы, которую мне предначертали.
Два раза в год отец мой Аменемхет присылал мне письма, полные заботы и
любви, и дважды в год я отвечал ему, неизменно спрашивая, не считает ли он,
что настало время завершить мои труды? Но срок ученичества все длился,
длился, и я начал тяготиться этой жизнью, меня охватывало нетерпение, ведь
я уже был взрослый мужчина, и не просто по годам - я был ученый муж и,
конечно, жаждал деятельности, которой должна быть наполнена жизнь мужчины.
Я даже порой сомневался, что мне и вправду предсказано стать венценосцем, -
не досужие ли это выдумки мечтателей, принимающих желаемое за
действительность? Да, в моих жилах течет кровь фараонов, я это знал, ибо
мой дядя Сепа, жрец храма, показал мне хранящуюся ото всех в тайне пластину
из сиенского гранита, на которой мистическими символами были выгравированы
все до единого имена царей в той последовательности, как они правили. Но
что толку от того, что я - законный наследник царского престола, когда моя
держава, мой Египет обращен в раба и, постыдно пресмыкается перед
погрязшими в роскоши Македонскими Лагидами, пресмыкается так давно, что,
может быть, ему уже не хватит сил стереть с лица угодливую улыбку,
расправить плечи и, сбросив ненавистное иго, гордо посмотреть в глаза миру
со счастливой улыбкой свободного человека?
Вспоминал я и о том, как молился на крыше пилона в Абидосском храме,
как боги ответили на мой призыв, и снова меня охватывали сомнения - во сне
то было или наяву?
Однажды вечером, устав от занятий, я пошел прогуляться в священную
рощу, что находится среди садов храма, и там, погруженный в глубокую
задумчивость, чуть не столкнулся со своим дядей Сепа, который тоже медленно
шел и о чем-то размышлял.
- Это ты, Гармахис? - крикнул он своим зычным голосом. - Почему так
печально твое лицо? Не смог решить задачу, которую я тебе задал?
- Нет, милый дядя, - отвечал я, - задачу я как раз решил, она
оказалась совсем не трудной, но ты прав: я в самом деле опечален. Такая
тяжесть на сердце, я истомился в этом уединении, мне кажется, меня вот-вот
раздавит груз знаний, которые я постиг. Что пользы копить силы, если их
нельзя применить?
- Как ты нетерпелив, Гармахис, - ответил он, - это все неразумие
юности. Ты жаждешь изведать вкус битвы; тебе наскучило смотреть, как волны
набегают на берег, - тебя манит броситься в кипящее бурное море и
померяться силами с разъяренной стихией. Значит, ты хочешь покинуть нас,
Гармахис? Все карнизы нашего храма залеплены ласточкиными гнездами, и когда
птенцы выросли, они улетают, - так и ты, мой Гармахис. Что ж, пусть будет
по-твоему: твое время настало, лети. Я научил тебя всему, что знаю сам, и,
мне кажется, ученик превзошел учителя. - Он умолк и вытер свои черные
блестящие глаза - так огорчила его предстоящая разлука.
- А куда же я направлюсь, о мой дядя? - радостно спросил я. - Вернусь
в Абидос, где меня посвятят в таинства богов?
- Да, ты вернешься в Абидос, а из Абидоса поедешь в Алесандрию. В
Александрии, о Гармахис, ты займешь трон твоих предков. Слушай же, как
обстоят сейчас дела в стране.
Ты знаешь, конечно, что когда этот предатель, евнух Потин, нарушил
волю покойного Авлета и сделал единоличным правителем Египта его сына
Птолемея Диониса, его сестра, царица Клеопатра, бежала в Сирию. Ведомо тебе
и то, что она вернулась, как и подобает царице, с огромным войском и заняла
Пелузий, а как раз в это время могущественный Цезарь, великий из великих,
избранник судьбы, плыл с небольшим флотом к нам, в Александрию, преследуя
Помпея, которого разбил в кровавом сражении при Фарсале. Но когда Цезарь
приплыл в Александрию, Помпей уже был мертв, его подло лишили жизни по
приказу Птолемея Диониса военачальник Ахилл и командующий римскими
легионами в Египте Луций Септимий; когда он прибыл, в Александрии страшно
перепугались, хотели даже перебить его ликторов. Но Цезарь, как ты знаешь,
захватил юного царя Птолемея Нового Диониса Двенадцатого и его сестру
Арсиною и объявил, что распускает войска Клеопатры и войско Птолемея,
которым командовал Ахилл, - они расположились друг против друга близ
Пелузия и готовились к сражению. Но Ахилл презрел приказ Цезаря и двинулся
на Александрию, осадил ее центральные кварталы с царским дворцом и
гаванью - цитадель Бруцеум, и долгое время никто не знал, кто же будет
править в Египте. Наконец Клеопатра решила, что надо действовать и
придумала план - нужно признаться, весьма дерзкий. Оставив свои войска в
Пелузии, она подплыла вечером в лодке к Александрии и вдвоем с сицилийцем
Аполлодором сошла на берег. Аполлодор завернул ее в драгоценные сирийские
ковры и велел отнести ковры в подарок Цезарю. Когда во дворце развернули
рулон, внутри оказалась прекраснейшая в мире молодая женщина, к тому же на
редкость умная и образованная. И эта юная красавица покорила великого
Цезаря - даже горькая мудрость прожитых лет не смогла защитить его от ее
чар, и это безумство едва не стоило ему жизни, едва не отняло славу,
добытую в бесчисленных войнах.
- Глупец! - прервал я дядю Сепа. - Презренный глупец! Ты называешь его
великим - да разве истинно великий человек поддастся уловкам коварной
женщины? И это Цезарь, одно слово которого изменяло ход истории! Цезарь,
который мановением руки посылал в бой сорок легионов и покорял народы и
страны! Цезарь, с его холодным, ясным умом, с его проницательностью, этот
прославленный герой попался в сети вероломной женщины! Нет, теперь я знаю:
римлянин, которым ты так восхищаешься, был вылеплен из того же теста, что и
все смертные, он был ничтожен и слаб!
Сепа внимательно поглядел на меня и покачал головой.
- Не суди так поспешно, Гармахис, умерь свою запальчивость и гордыню.
Ведь ты же знаешь: все воинские доспехи скрепляются ремнями, и горе воину,
если меч врага их рассечет. Запомни навсегда: нет силы более
могущественной, чем женщина во всей ее слабости. Она - высшая
повелительница. Она является нам в самых разных обличьях и не гнушается
никакими хитростями, чтобы найти путь к нашему сердцу; она мгновенно
проницает все и вся, но терпеливо ждет своего часа; она не отдается во
власть страсти, как мужчина, но искусно управляет ею, как опытный наездник
конем: если надо - натянет поводья, если можно - отпустит. Как для
талантливого полководца нет неприступной крепости, так для нее нет сердца,
которое бы она не заполонила. Ты молод, твоя кровь пылает огнем? Она будет
неутомима в любви, ласки ее не иссякнут. Ты честолюбив? Она подстегнет твою
жажду власти и укажет дорогу к вершинам славы. Ты устал, твои силы на
исходе? Она даст тебе отдохновение. Ты споткнулся, упал? Она поднимет тебя
и утешит, представив поражение блистательной победой. Да, Гармахис, все это
подвластно женщине, ибо всегда и во всем Природа - ее верная союзница, а
женщина, лаская, поддерживая и утешая тебя, часто лишь играет роль,
преследуя свою собственную тайную цель, к которой ты не имеешь никакого
отношения. Вот так-то, милый Гармахис: женщина правит миром. Ради нее
ведутся войны; ради нее мужчина расточает свои силы, дабы одарить ее
богатствами; ради нее он совершает подвиги и преступления, ради нее
добивается славы и власти, а женщина рассеянно отворачивается и уходит к
другому - ты ей больше не нужен. Она смотрит на тебя и улыбается, как
Сфинкс, и ни один-единственный мужчина не разгадал загадку этой улыбки, не
проник в тайну ее души. Напрасно ты смеешься над моими словами, Гармахис:
поистине велик тот, кто способен противостоять чарам женщины, которая
незаметно обволакивает нас и торжествует победу, когда мы и не подозреваем,
что повержены.
Я расхохотался.
- Как вдохновенно ты произнес свою проповедь, мой несравненный дядя
Сепа, - можно подумать, и тебя опалял огонь этих неодолимых искушений. Нет,
за меня ты можешь быть спокоен, мне не страшны женщины со всем их
коварством; они не влекут меня, я не желаю даже думать о них, и что бы ты
ни говорил, я утверждаю: Цезарь был глупец. Я бы на его месте мгновенно
укротил эту распутницу - приказал бы снова закатать ее в ковры и сбросил по
дворцовой лестнице прямо в море.
- Молчи! Молю тебя, молчи! - закричал он. - Не искушай судьбу! Да
отвратят от тебя боги беду, которую ты накликал на себя, и да сберегут
твердость духа и неуязвимость, которыми ты похваляешься. Эх, дорогое мое
дитя, ты еще совсем не знаешь жизни, - да, ты красив, как бог, кто
сравнится с тобой в силе и ловкости, кто проник в такие глубины знаний, у
кого такой дар красноречия, и все равно ты - всего лишь дитя. Мир, в
который тебе предстоит вступить, отнюдь не святилище божественной Исиды. Но
его можно изменить! Моли богов, чтобы твое ледяное сердце никогда не
растаяло, и ты обретешь славу и счастье, а Египет - освобождение. А теперь
позволь мне продолжить мой рассказ, - видишь, Гармахис, даже в столь важных
поворотах истории решающую роль играет женщина. Брат Клеопатры, Птолемей
Дионис, которого Цезарь освободил, предательски восстал против него. Но
Цезарь с Митридатом разбили его войска, а сам Птолемей бежал. Он хотел
переправиться на тот берег Нила, однако его собственные солдаты, бежавшие
вместе с ним, стали цепляться за борта, пытались влезть в лодку и, конечно
же, перевернули ее, и Птолемея постиг бесславный конец.
Когда война кончилась, Цезарь объявил младшего сына Птолемея Авлета,
Нового Диониса Тринадцатого, соправителем Клеопатры и ее официальным мужем,
хотя она только что родила ему сына, Цезариона, а сам отправился в Рим,
увез с собой сестру Клеопатры, прекрасную царевну Арсиною, которая должна
была идти в цепях за его колесницей во время триумфального шествия по
улицам Рима. Но великий Цезарь умер. Он убивал - и его тоже убили, и,
умирая, он проявил поистине царственное величие духа. Слушай же дальше.
Наша царица, Клеопатра, если дошедшие до меня слухи не лгут, отравила
своего брата и супруга, а маленького сына Цезариона посадила рядом с собой
на трон, который удерживает с помощью римских легионов и, как говорят люди,
Секста Помпея Младшего, занявшего в ее душе и постели место Цезаря. Но в
стране кипит недовольство, зреет гнев против нее. По всем городам жители
Кемета говорят об избавителе, который должен прийти. Этот избавитель ты,
Гармахис. Грядет твой час. Скоро, скоро исполнятся сроки. Возвращайся в
Абидос, постигни последние тайны, в которые посвятили нас боги, предстань
перед теми, по чьему сигналу грянет гроза. И вот тогда действуй,
Гармахис, - отомсти за наш Кемет, освободи страну от римлян и греков и
займи принадлежащий тебе по закону трон твоих божественных предков, стань
нашим фараоном. Вот для какой доли ты рожден, о царевич!
Глава V,
повествующая о возвращении Гармахиса в Абидос;
о церемонии Мистерий,
посвященных смерти и воскресению Осириса;
о призываниях Исиды и о напутствии Аменемхета
На следующий день я обнял моего доброго дядю Сепа и покинул Ана; меня
сжигало нетерпение - скорее бы вернуться в Абидос. Не буду описывать свое
путешествие, скажу только, что в положенный срок я без приключений вернулся
туда, где не был пять лет и один месяц, вернулся не зеленым юнцом, каким
его покинул, а зрелым мужем, который постиг науки, созданные людьми, и
проник в тайны древней мудрости Египта, дарованной нам богами. Наконец-то я
снова увидел родной край, увидел знакомые лица, хотя, увы, многих, кого я
ожидал встретить, не было - их души отлетели в царство Осириса. Вокруг
расстилались поля, среди которых прошло мое детство, мы приближались к
храму, вот и его пилоны, из ворот уже вышли жрецы приветствовать меня,
собралась целая толпа народу, впереди стояла старая Атуа, она почти не
изменилась за долгие пять лет, прошедшие с того дня, когда она кинула мне
вслед сандалию на счастье, только время провело своим резцом еще несколько
морщин на ее лбу.
- Гармахис, мой дорогой Гармахис! - воскликнула она. - Наконец-то ты
вернулся, наконец мы тебя дождались! До чего же ты красив, еще красивей,
чем прежде! И какой сильный, мужественный! Какие могучие плечи, какое
благородное лицо! И я когда-то нянчила тебя - как не гордиться старухе! Но
ты что-то бледный, эти жрецы в Ана наверняка морили тебя голодом. Забудь их
наставления: богам не угодны ходячие скелеты. Как говорят в Александрии:
"На пустой желудок ни одна умная мысль в голову не придет". Ах, кукую
радость подарили нам боги, какое счастье. Добро пожаловать в свой дом,
добро пожаловать! - И, едва я слез с осла, бросилась меня обнимать.
Но я отстранил ее.
- Где отец? Где мой отец? - вскричал я. - Почему его нет здесь?
- Не тревожься о нем, любимый внучек, - отвечала она, - его
святейшество здоров; он ожидает тебя в своих покоях. Идем же к нему. О,
благословенный день! Ликуй, Абидос!
И я пошел, вернее, побежал к покоям, которые уже описывал, и за столом
увидел моего отца Аменемхета, он сидел в той же позе, что и в вечер нашей
последней встречи, но как же он постарел! Я приблизился к нему, опустился
на колени и поцеловал его руку, а он благословил меня.
- Посмотри на меня, сын мой, - сказал он, - позволь моим старым глазам
вглядеться в твое лицо и прочесть твои мысли.
Я поднял к нему голову, и он долго не отрывал от меня внимательного
взгляда.
- Да, я проник в твою душу, - наконец произнес он, - твои помыслы
чисты и твоя мудрость глубока; ты не обманул моих надежд. О, каким
одиночеством были наполнены для меня эти годы, но я не напрасно посылал
тебя в Ана. Расскажи же мне о своей тамошней жизни, твои письма были так
скупы, а сердцу отца драгоценно все, что касается сына, тебе это пока
неведомо.
И я начал свой рассказ; уже давно настала ночь, а мы все не могли
наговориться. Перед тем как проститься, он мне сказал, что теперь я должен
готовиться к посвящению в последние таинства, которые открываются лишь
избранникам богов.
И целые три месяца я готовился к великому событию, как того требуют
веками чтимые обычаи. Я не ел мяса. Все дни проводил в святилищах, постигая
тайны Великого Жертвоприношения и скорбь Благословенной Матери. Во время
ночных бдений я молился перед алтарями. Мой дух возносился к Богу, я
чувствовал, что между мною и Непостижимым установилась связь, земля и все
земные радости стали казаться пустой, ничтожной суетой. Я больше не жаждал
славы среди людей, мое сердце парило высоко над этим желанием, точно
раскинувший крылья орел, оно было глухо к воплям страждущих, а красота
земли не наполняла его восторгом. Ибо надо мной простирался бездонный
небесный свод, по которому начертанным им путем движутся извечные звезды,
определяя судьбы людей, где на своих огненных тронах восседают великие
божества, наблюдая, как по сферам мироздания катится колесница Провидения.
О блаженные часы медитации! Может ли тот, кто хоть раз изведал счастье,
которое вы дарите, желать возврата на землю, где мы пресмыкаемся во прахе?
О низменная плоть, как властно ты влечешь нас в бездну! Почему мне не
удалось избавиться от тебя тогда, чтобы моя освобожденная душа устремилась
к Осирису!
Три месяца искуса даже не пролетели, а промчались; близился день,
когда я воистину соединюсь с Матерью Всего Сущего. Как жаждал я увидеть
твой светлый лик, о Исида, - трепетнее, чем Ночь ждет встречи с Рассветом,
пламеннее чем влюбленный томится по своей прекрасной невесте. И даже
сейчас, после того, как я тебя предал, когда ты недосягаемо далеко от меня,
о божественная, душа моя рвется к тебе и я знаю, что ты по-прежнему... Но
мне запрещено приподнимать завесу и рассказывать о том, что хранилось в
тайне с сотворения мира, и потому позвольте мне продолжить мое
повествование и с благоговением описать события того священного утра.
Семь дней продолжалось великое празднество, семь дней разыгрывались
мистерии, посвященные тому, как олицетворение тьмы и зла Сет преследовал и
наконец предательски умертвил Владыку Праведности Осириса, как Великая
Матерь Исида оплакивала мужа, как ликовал мир, когда родился сын Осириса,
божественный младенец Гор, который отомстил за отца и занял свое место
среди сонма богов. Мистерии разыгрывались в строгом соответствии с древними
канонами. По священному озеру плавали лодки, жрецы стегали себя плетьми
перед святилищами, ночью по улицам носили изображения богов.
И вот на седьмой день, когда солнце опустилось к горизонту, в храмовом
дворе снова собралась огромная процессия, и хор стал петь о горе Исиды и о
том, как зло было отомщено. Потом мы молча вышли из ворот и двинулись по
улицам города. Служители храма прокладывали нам путь в толпе; впереди
шествовал мой отец Аменемхет в парадном одеянии верховного жреца и с
посохом из кедрового дерева в руке. Шагах в десяти от него в полном
одиночестве шагал я, облаченный в одежды из чистого льна, как подобает
тому, кто готовится принять посвящение; далее следовали жрецы в белых
балахонах, с флагами на шестах и священными символами. За главными жрецами
выступали младшие жрецы, они несли священную барку, потом следовали певцы и
плакальщицы, а дальше извивалась нескончаемая траурная процессия, все были
в черном, потому что Осирис умер. Мы в молчании прошли по улицам города и
вернулись к храму. Когда отец мой, верховный жрец Аменемхет, вступил в
храмовый двор через главный вход между пилонами, мелодичный женский голос
запел священное песнопение:
Горе, о, горе: умер Осирис!
Скорбите, люди, скорбите, великие боги!
Светоч творенья угас.
Солнце померкло,
Тьма пеленою окутала мир.
Рыдает Исида над телом любимого мужа.
Плачьте, о звезды, плачьте, светила,
Плачьте, дети Сихора, - ваш повелитель мертв!
Нежный голос поющей умолк, но огромная толпа подхватила скорбные слова
погребального гимна:
Несем свою скорбь мы в залы великого храма,
Несем свою скорбь в семь его древних святилищ,
Пламенно молим светлого бога: "Воскресни!
Вернись к нам, Осирис, из мрачного царства Смерти!
Вернись, благодатный, даруй нам надежду и радость!"
Замерли печальные голоса хора, и снова вступила певица:
Плачут, скорбя вместе с нами, привратные башни,
Плачут священные рощи,
Плачут озера,
Плачет божественный храм,
Плачут семь его древних святилищ.
Плачут вечные стены,
Плачут, обнявши друг друга,
Изваянья небесных сестер - Исиды и Нефтиды.
И снова воззвал тысячеголосый хор:
Несем свою скорбь мы в залы великого храма,
Несем свою скорбь в семь его древних святилищ.
Пламенно молим светлого бога: "Воскресни!"
Вернись к нам, Осирис, из мрачного царства Смерти!"
Вернись, благодатный, даруй нам надежду и радость!
Опять звучит нежный, проникающий в самое сердце голос:
Супруг возлюбленный, мой повелитель,
Мрак и холод в царстве Аменти тебя окружают.
Твоя Исида зовет: приди, не будь так далек от меня!
Ты - сияние Ра.
Вырвись из тьмы,
Что стеною тебя оградила.
Я ищу тебя, я жажду увидеть тебя,
Сердце горит от разлуки.
Где только я ни искала тебя:
И на земле, и в тверди небесной,
В глубинах вод и на звездах.
Силы иссякли, а слезы мои никогда не иссякнут.
Я тоскую, супруг мой, воскресни из мертвых,
Вернись, наш Осирис, верни нам надежду и жизнь!
Несем свою скорбь мы в залы великого храма.
Несем свою скорбь...
