Елена Хаецкая. Человек по имени Беда
страница №3
... Он выпрямился, покраснев. А мальчик захихикал.- Собственно, нет, - сказал Бэда. - Это... мой бывший надсмотрщик.
Ну, еще там, в рабских кварталах, на рынке.
- Это? Надсмотрщик?
Такого феерического вранья Пиф никак не ожидала.
- Так вышло, - оправдываясь, сказал мальчик. - На самом деле меня
Господь вот каким сотворил... а я уж потом напортил...
Пиф махнула рукой.
- Болтать глупости можно и на кухне, - сказала она. - Я поставлю
чайник.
- А можно кофе? - спросил Бэда, нахальный, как все рабы, если их
немного приласкать.
- Можно, - нелюбезно сказала Пиф, и Бэда опять испугался:
- Если тебе трудно, то вообще ничего не надо.
- Трудно смотреть, как ты жопой елозишь, - отрезала Пиф.
Все трое пошли на кухню. Пиф велела гостям сесть и не путаться под
ногами, а сама принялась варить кофе и ворчать.
Наконец Бэда заговорил:
- Я к тебе пришел, потому что больше не к кому...
Польщенная, Пиф сразу же простила ему вторжение в компании с
мальчишкой.
- Понимаешь ли, - продолжал он, - для него, и для меня тоже, это
очень важно. А в Оракуле я только тебе доверяю...
Пиф слушала и упивалась.
- Говори, - подбодрила она его, когда он снова замолчал в явной
нерешительности.
- Мне нужно денег, - сказал он. - Не очень много, но нужно. Своих-то
пока что нет...
Кофе зашипел, убегая. Деньги. Вот и все, зачем он явился. Все сперва
говорят, что она им позарез нужна, а потом с умильной мордой просят денег.
И этот тоже... "В эпицентре любовного романа". Было уже, помним-с.
- Сколько тебе нужно? - спросила она сухо.
Он встал.
- Четыре сикля, - сказал он очень тихо. И настороженно уставился ей в
затылок. Он видел, что с ней творится что-то странное. Неприятное.
- Четыре сикля? - Она обернулась, ковшик с черными потеками кофе в
одной руке, тряпка в другой. - Четыре сикля?
- Ты не можешь? Это много? - спросил он.
Она разлила кофе по чашкам, вынула из холодильника сок - ребенку,
уселась сама. Не сводя с Пиф тревожного взгляда, Бэда взял чашку и сел на
краешек табуретки.
- Прости, если мы тебе помешали, - снова сказал он.
- Ты действительно вперся ко мне из-за четырех сиклей?
- Да.
- У тебя нет такой ерундовой суммы, ты хочешь сказать?
- Нет. У меня вообще никаких денег нет.
- Конечно, я дам тебе четыре сикля. Я могу и десять дать.
- Десять не надо. Четыре. Только... Пиф, это без отдачи. То есть, я
отдам, если смогу, но не знаю, когда.
- Можешь не отдавать. - Она махнула рукой. - Мне за ту ночь столько
заплатили, что я, наверное, Беренгария купить смогла бы.
Он помолчал немного, а после спросил:
- Тебе заплатили?
- Ну да. Премиальные, как и обещали. И подписку взяли о
неразглашении, но я все равно Гедде разгласила... Я ей все разглашаю.
- С меня тоже взяли. Сказали, что кожу сдерут, если стану болтать.
Верховный сказал.
Пиф призадумалась.
- А если я стану болтать?
- Не знаю, - сказал Бэда. - Мне кажется, они не очень-то будут
разбираться, кто из двоих наболтал.
Пиф вытащила из кармана мятую бумажку в пять сиклей и протянула ему.
Он взял и сказал просто:
- Спасибо.
- Сиди уж, - махнула Пиф. - Расскажи мне лучше, где ты подобрал этого
огольца...
Это был их последний вечер. Девятый после смерти дедули-надсмотрщика.
Бэде было немного грустно. И тревожно. А мальчишка болтал, как ни в чем не
бывало.
- Я буду тебя навещать, - обещал он. - Вот увидишь, все как-нибудь
устроится.
Теперь, когда деньги у них были и можно было идти в храм и
"возносить", что положено, мальчик совершенно успокоился.
Они бродили по Вавилону. В чернильной синеве ночного воздуха мерцали
фонари. Огромный Евфрат медленно тащил свои воды, рассекая город на две
части.
Мальчик вдруг признался:
- Пока этот... ну, мой... был жив, он никогда не видел города
по-настоящему... Он вообще дальше рабских кварталов не хаживал. А что ему?
За день смухлюет, вечером пропьет, благо винные лавочки рядом...
Наконец-то я от него избавился. Мне как будто глаза кто-то промыл чистой
водой...
Бэда молчал, слушал краем уха. Он прикидывал: влетит ему за то, что
опять не в бараках ночь провел или не влетит. А надсмотрщикова душа
говорила и говорила, смеялась и смеялась, а после вдруг отпустила руку
Бэды и побежала.
- Пока! - крикнул мальчик, на мгновение обернувшись и от нетерпения
подпрыгивая. - Я еще тебя навещу!
Бэда сжал в кармане пятисиклевую бумажку, которую подарила ему Пиф.
- Пока, - пробормотал он. - До свидания, душа.
- Я вдруг подумала, - сказала Гедда, - как все это хрупко.
- Что хрупко? - спросила Пиф.
- Все. Ты, он. То, что вас связывает. Вообще - человек... Хлоп - и
вот его уже нет...
- Зануда, - сказала Пиф.
Храм, куда Бэда отправился "возносить", существовал на полулегальных
правах в знаменитых катакомбах Вавилона, впоследствии частично
перестроенных под метро.
На станции "Площадь Наву" было несколько боковых тоннелей, выкопанных
в незапамятные времена (еще до потопа, где несколько богатых семей думали
спастись от бедствия). Один из этих тоннелей, скрытый неприметной скучной
дверкой с эмалированной табличкой "СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. ПОСТОРОННИМ ВХОД
ВОСПРЕЩЕН", был занят подпольной христианской общиной. За известную плату
руководство вавилонского метрополитена смотрело на это сквозь пальцы.
Бэда разменял у тетки Кандиды полученную от Пиф пятисиклевую бумажку
на пять сиклевок и одну такую сунул Беренгарию, чтобы тот отпустил его на
несколько часов и, если что, выгородил перед начальством.
- Опять по бабам собрался? - спросил проницательный Беренгарий.
Бэда неопределенно пожал плечом.
Беренгарий небрежно повертел бумажку в пальцах и вернул Бэде.
- Ладно, забери. Купи ей мороженое.
- Здесь не хватит на мороженое.
- Да и не любит она мороженого, - подхватил Беренгарий. - Она водку
любит.
Бэда похолодел.
- Кто "она"?
- Брось ты. Все уже знают. Пифка, вот кто.
- Я не к ней, - сказал Бэда. Но сиклевку забрал и сунул в карман. Он
и сам любил мороженое.
БЛАГОСЛОВИ НИНМАХ И БОГИ ОРФЕЯ. ПО ВЕЛИКОЙ БЛАГОСТИ БОГОВ... КУРС
АКЦИЙ... ОПТОВЫЕ ПОСТАВКИ... МУСОРОПЕРЕРАБАТЫВАЮЩИЙ ЗАВОД...
НЕРАЦИОНАЛЬНО... БОЛЕЕ РАЦИОНАЛЬНО... ПРОПУСКНЫЕ МОЩНОСТИ... ПОСТАВКИ ИЗ
ЭЛАМА... ПОСТАВКИ В ЭЛАМ... ФЬЮЧЕРСНЫЕ СДЕЛКИ КАСАТЕЛЬНО ЭСАГИЛЬСКОЙ
МУСОРНОЙ СВАЛКИ... аа-ахх... Аксиция, завари кофе, а? Пожалуйста...
Бэда надавил на неприметную белую кнопочку рядом с обшарпанной
дверкой "СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ..." Спустя несколько секунд ожило
переговорное устройство. За металлическим его забралом громко задышали,
чем-то щелкнули и неприязненным тоном поинтересовались, кого нужно.
- Мне бы Петра, - робко сказал Бэда.
- Кого?
- Отца Петра, - повторил Бэда.
- Кто спрашивает?
- Бэда...
И оглянулся: не слышит ли кто. Но люди шли и шли непрерывным потоком
по синей станции "Площадь Наву", погруженные в обычную свою суету -
домохозяйки с сумками, откуда мертвенно, как сухие ветви кустарника,
торчат ноги забитых кур; египтянки с их шумным говором, в широких парчовых
юбках; клерки, на ходу интимно бормочущие в радиотелефоны; ленивые холуи,
посланные господами по делу и явно задержавшиеся на площади Наву, где что
ни шаг, то новое диво...
Кому тут дело до человека по имени Беда, который стучит в обшарпанную
дверцу и просит позвать другого человека, по имени Петр...
А тут дверка как раз приоткрылась и Бэду впустили.
- Входи уж.
Вошел.
- Иди уж.
Пошел.
Узкий длинный ход, сырые стены в арматуре, кругом какие-то трубы. Но
под ногами было сухо, а когда достиг обширного бункера, переделанного под
храм, так и вовсе красиво. Между стенами и фанерными перегородками,
установленными по всему периметру, поставили электрообогревательные
устройства. Перегородки хоть и взяты на том же складе мебельных
полуфабрикатов, что и уебище, уродующее оракульное рококо, а отделаны
совершенно иначе. Красивым холстом затянуты, разрисованы цветами и
плодами. Будто в райский сад входишь.
С потолка три лампы на цепях свисали, рассеивая полумрак. В большом
жестяном корыте, полном песка, потрескивали тонкие красные свечки, числом
около сорока.
Рослый рыжий человек уже шел Бэде навстречу.
- Я Петр, - сказал он.
Бэда остановился, по сторонам глазеть бросил и на человека этого
уставился.
Всего в том человеке было с избытком: роста, волоса, голоса. Так что
рядом с ним совсем потерялся неказистый Бэда.
Потому, смутившись, стоял и безмолвствовал.
Потом о деньгах вспомнил и протянул их неловко.
- Вот...
- Что это? - строго вопросил рыжий.
- Четыре сикля. Мне ваш этот, который у двери, третьего дня сказал,
что поминание четыре сикля стоит.
- В вазу положи, - распорядился рыжий. И указал бородой на большую
медную вазу, стоявшую у порога. Бэда ее и не приметил, как входил,
настолько поразил его храм.
Бэда послушно подошел к вазе и, свернув сикли в трубочку, просунул их
в узкое горлышко. После снова к тому Петру повернулся.
- Умер человек один, - сказал Бэда. - Просил за него вознести... ну,
все, что нужно. Вот я и пришел.
Рыжий пристально глядел на Бэду, пальцами бороду свою мял.
- А так редко в храм ходишь? Что-то я тебя не помню.
- Редко, - сказал Бэда. - Да из барака поди выберись... А как
выберешься, так всегда дело какое-нибудь найдется.
- Ну, ну, - подбодрил его Петр. Но вид по-прежнему имел озабоченный и
строгий. - Служишь-то как, хорошо?
- Как умею, - сказал Бэда.
- А ты, небось, плохо умеешь?
- Не знаю, - честно сказал Бэда.
- Кому служишь?
Бэда губу прикусил, понимая, что сейчас его выгонят.
- Оракулу, - ответил он еле слышно.
Тут рыжий побагровел, как свекла.
- КОМУ?
- Оракулу.
Помолчав, Петр уточнил, чтобы не вышло ошибки:
- В кабаке бесовском?
- Да.
Рыжий Петр замолчал, тяжким взором на Бэду уставившись. Потом сказал
сердито:
- Уходи.
- Я сейчас уйду, - поспешно согласился Бэда, - только вы за этого
человека... вознесите. Мне ничего больше и не надо.
- Тебе много что надо, - загремел Петр, - только ты, несчастный,
этого не понимаешь...
- Да я понимаю... - проговорил Бэда, радуясь, что его пока что за
шиворот не хватают и к дверям не тащат.
- Не понимаешь! - громыхал разгневанный Петр. - Из Оракула бежать
надо, бежать! Эта лавка навлечет еще на Вавилон беды великие... - Помолчал
и вдруг, смягчившись, спросил: - Как звали того человека?
- Не знаю...
Петр опять начал багровой краской наливаться.
- Как это - не знаешь? А как же ты за него хочешь молиться?
- Я-то помню, какой он и как выглядел... - растерянно сказал Бэда. -
А там, где он сейчас, его и подавно знают... Это надсмотрщик мой бывший.
Я, пока за проволокой на площади Наву вшей давил, его за полное говно
считал. Он же, подлец, голодом нас морил, а сам с работы полные сумки
жратвы таскал... И справки медицинские подделывал, чтобы подороже товар
сбывать. А оказалось, что душа у него ясная и чистая... Но это только
потом оказалось, когда он помер. А пока жив был, иной раз лежишь и думаешь
- своими бы руками задушил эту гадину.
- Это хорошо, - медленно проговорил Петр, - что ты за мучителя своего
молиться хочешь...
- Да какой он мучитель... Так, воришка, а что орал на нас - так то не
мучительство, а одно только развлечение... - Бэда ухватил Петра за рукав.
- Вы уж сделайте для него все, что надо, хорошо? Просто скажите: бэдин
надсмотрщик с площади Наву, вот и все. Он в синей тужурке ходил.
Петр непонятно молчал.
Бэда повернулся, чтобы уйти, когда Петр рявкнул ему в спину:
- Стой!
Бэда остановился.
Петр извлек откуда-то из-под своей рубахи необъятных размеров тяжелый
крест и - как показалось перепуганному программисту - замахнулся на него.
- Голову наклони, дикий ты осел, - грозно сказал Петр. - Благословлю
тебя.
На узорной решетке садов Семирамис висело большое объявление:
"СОБАКАМ, РАБАМ, НИЖНИМ ЧИНАМ И ГРЯЗНОБОРОДЫМ ЭЛАМИТАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН".
Поскольку Пиф никогда не была ни собакой, ни рабом, ни нижним чином, ни
тем более грязнобородым эламитом, то на надпись эту внимания не обращала.
А тут поневоле обратишь, когда Бэда вдруг споткнулся, густо покраснел
и выпустил ее руку.
Пиф - на этот раз в белоснежном виссоновом платье (пена кружев
вскипает у ворота, оттеняя шею, увитую тонкой золотой цепочкой) - брови
сдвинула, голову вскинула:
- Пошли они на хуй со своими объявлениями.
- Неприятности будут, - сказал Бэда тихо.
- Я - пифия, - высокомерно объявила Пиф. - Пусть только прибодаются.
Не ссы. Идем.
Они миновали узорные ворота и оказались в прохладной тени под
зелеными сводами садов Семирамис.
Странное это место в Вавилоне, сады Семирамис. Впрочем, какое место в
Вавилоне не странное? Ноги собьешь, искамши, да и не отыщешь такого,
пожалуй.
Еле слышно шуршит вода в скрытых под землей оросительных трубах.
Трубы керамические, по старинной технологии сделанные. Во время потопа
сады были разрушены, но потом их восстановили во всей былой красе.
Тут и там среди пышной зелени мелькают статуи - дельфины, бьющие
хвостом рыбы, обезьянки с плодами в руках. Настоящие обезьянки прыгают с
ветки на ветку. Кое-где на деревьях вывешены стрелки и указатели: "ТУАЛЕТ
- 0,5 АШЛУ", "ЦВЕТЫ НЕ РВАТЬ", "ОКУРКИ В ТРУБЫ ОРОСИТЕЛЬНОЙ СИСТЕМЫ НЕ
КЛАСТЬ. ШТРАФ 40 СИКЛЕЙ", "ОСТОРОЖНО, ОБЕЗЬЯНЫ!"
- А что, обезьяны тут хищные? - спросил Бэда.
- Нет, ласковые. Из рук берут. Только гадят на голову, - пояснила
Пиф.
Они обошли весь сад, оказавшийся, к удивлению Бэды, довольно
маленьким (со стороны выглядел райскими кущами, не знающими пределов).
Наконец Пиф объявила, что у нее болят ноги. Еще бы не болели, когда на
такие каблучищи взгромоздилась!
Бэда купил ей мороженого, и они сели на лавочку под цветущей
магнолией. От запаха у обоих разболелась голова, но уходить не хотелось.
Пиф съела свое мороженое, выбросила стаканчик в траву и, сняв туфли,
поджала под себя босые ноги. Бэда взял ее ступню в руки.
- Натерла, - сказал он, недоумевая. - Зачем женщины только носят
такую неудобную обувь?
- Чтобы вам, дуракам, нравиться, - ответила Пиф.
- Мне бы больше понравилось, если бы ты ноги не натирала, - сказал
Бэда. - А как ты выглядишь - это дело десятое.
Он тут же понял, что ляпнул невпопад. Впрочем, Пиф только вздохнула
легонько. Мужчины всегда говорили не то, что она хотела бы от них
услышать. Она привыкла к этому.
- Ну, и с чего ты взял, что я именно тебе хочу понравиться? - сказала
Пиф, чтобы отомстить за свое разочарование.
Бэда не ответил.
В соседней аллее расположился духовой оркестр. Некоторое время они
слушали музыку и молчали. Потом Бэда сказал неуверенно:
- Им заплатить, наверное, надо...
- Мы их не нанимали, - возразила Пиф. И поинтересовалась: - А что ты
наплел Беренгарию, когда уходил?
- Что иду дискеты покупать.
- Он же проверит.
Бэда отмахнулся.
- Ему все равно, по-моему. Да и вообще, он симпатичный мужик.
- А тот мальчик... - вспомнила вдруг Пиф. - Твой надсмотрщик... Ты
давно его не видел?
- Давно, - сказал Бэда. - Так ведь все, девять дней прошло. Ушла
душа. Я его и в храме отмолил. Помнишь, ты деньги нам давала?
Пиф сморщилась.
- Не нравится мне эта твоя секта.
- Христианство не секта. Это религия.
- Один хрен... - сказала Пиф, которая совершенно запуталась в богах и
давно уже не давала себе труда разобраться.
- Да нет, не один, - сказал Бэда, неожиданно проявив твердость. -
Совершенно разные хрены, поверь мне, Пиф.
- Ну ладно, отмолил, - проворчала она. - И что, теперь он, по-твоему,
блаженствует... где там у вас праведные души блаженствуют? Как у всех, в
райском саду? Или как?..
Бэда поднял глаза, мгновенно ощутив и благоухание цветов в саду
Семирамис, и острый аромат разомлевших от жары трав, и тихое журчание
животворящих водных струй, и печальные песни духового оркестра, и
предгрозовую духоту, нависшую над городом...
- Будет гроза, - сказал он ни с того ни с сего.
- Ну и что? - отозвалась Пиф. Она все еще думала про райский сад.
- Не знаю, - сказал Бэда. - Да, пожалуй, я скучаю по нему, по этому
надсмотрщику.
- Брось ты. Нашел, по кому скучать. Он тебя, небось, кнутом бил.
Бэда склонил голову набок.
- Ну и что? - спросил он.
Пиф потянулась и капризно сказала:
- Ну хорошо, хорошо... скучаешь... не секта. И ты ходишь в этот ваш
храм? Где общественные виселицы?
- Есть еще один, в катакомбах, - ответил Бэда. - В метро. Только он
подпольный.
- Скажи-ите... в катакомбах... там что, фальшивые деньги печатают?
- Нет.
Пиф сунула ноги в туфли и встала, покривившись. Сделала несколько
ковыляющих шагов.
- Нет, - сказала она, - я так не могу. Лучше уж я босиком пойду.
И решительно сняла туфли.
Они побродили немного по саду, наслаждаясь прохладой и полумраком, а
после вышли на улицу, и снова навалилась на них нестерпимая духота
вавилонского лета, усугубленная пылью и смогом. Однако на священном берегу
Арахту и дальше, выше по Евфрату, сгущалась уже темнота.
- Похоже, и правда будет гроза, - заметила Пиф. - Уж пора бы. Просто
дышать нечем.
Она так и шла босая, ежась. Асфальт под ногами был раскаленным.
Некоторое время Бэда смотрел, как она идет - вздрагивая при каждом
шаге, туфли в руках, - а после вдруг решился.
- Держись, - сказал он, подставляя ей шею.
Она засмеялась.
- Что, на плечи к тебе влезть?
- Нет... - Он заметно покраснел. - Я тебя так... на руках понесу. Ты
за шею держись.
Она обхватила его руками за шею, уколов ему спину каблучками туфель.
Бэда поднял ее с неожиданной легкостью. Он оказался сильнее, чем выглядел.
У него на руках Пиф смеялась, пока не задохнулась.
- Что люди подумают? - выговорила она наконец.
- Что я тебя люблю, - пропыхтел он.
Она не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала. В конце
концов, пифия должна быть со странностями.
- А если кто-нибудь из знакомых увидит? - мечтательно спросила она,
вертя головой по сторонам.
- Не ерзай, - попросил он. - Ты все-таки не худенькая.
В конце концов, пифии положено быть со странностями...
Виссон ее платья обвивает клейменые руки Бэды, шелковые кружева
щекочут его ухо и шею. Ну, Пиф... Ну, выбрала... Долго, небось,
выбирала... Боги Орфея, а одет-то он как!.. Гедда бы оценила эту картинку.
О, Гедде она все расскажет. И как он в саду Семирамис боялся, что
выставят с треском (а никто к ним даже и не подошел и не
полюбопытствовал). И как по душе надсмотрщиковой убивался. (Гедда скажет:
какова дама, таковы и поклонники - сама ты, Пифка, с придурью, и бой-френд
у тебя такой же...) И как на руках нес - ее, царевну, ее, жрицу
распрекрасную, ее, богачку неслыханную, - он, программист грошовый, он,
оборванец, он, образина белобрысая... На глазах всего Вавилона, Гедда! На
глазах всего Вавилона!..
Да только, похоже, не глядел на них никто.
А гроза все сгущалась и сгущалась, выдавливая последний воздух из
легких, к земле пригибая...
Наконец, первые капли дождя упали. Тяжкие, будто кровь из вены. Бэда
остановился, опустил Пиф на ноги.
- Передохну, а? - сказал он виновато.
А Пиф виноватости его и не заметила. Она сияла. Вся сияла - глаза,
очки, улыбка.
Руки вскинула, обняла его. И он осторожно положил тяжелые ладони на
ее талию.
Тут-то их обоих дождем и накрыло. Ливневым покрывалом окутало,
плотнее холстины. Будто обернуло с головы до ног и друг к другу
притиснуло.
Они стояли и обнимались, а дождь щедро поливал их и еще насмешничал
где-то высоко над головами: "Ах-ха-хха! Ох-хо-ххо! Любовь до гррробба-а...
дуррраки обба-а..."
Они обнимались все крепче и теснее, будто под тем отвесным ливнем
ничего больше нельзя было делать, как только стоять прижавшись друг к
другу. Наконец, дождь немного стих. И тотчас они разомкнули объятия.
Смеясь, Пиф выбросила свои негодные туфли в Евфрат, и они тут же
сгинули за пеленой воды, не успев еще коснуться реки.
- Ты что? - вскрикнул Бэда. - Они же дорогущие!..
- Дороже тебя, - подтвердила Пиф. - Ты всего пятьдесят стоил, а они -
пятьдесят пять...
Им это показалось так смешно, что они прыснули.
- Я никогда не была так счастлива, - говорила Пиф Гедде, к которой
прибежала, не успев даже сменить платье на сухое, как была - босая, с
сосульками мокрых волос. - Никогда, Гедда!..
Гедда улыбалась.
- У тебя какие-то синие пятна на платье, - сказала она вдруг.
- Где? - Пиф нагнулась, придерживая кружева рукой. - Какие еще синие
пятна?
Она подошла к зеркалу, оставляя мокрые следы на геддином паркете.
Поглядела, щурясь.
И правда, тончайший белоснежный виссон был в каких-то непонятных
синих пятнах, словно им подтирали пролитые чернила.
- Дерьмо, - пробормотала Пиф, расстраиваясь. - Где это я так?
Гедда подумала немного, рассеянно глядя, как подруга трет запачканный
виссон между пальцами.
- А твой этот Бедочка... - сказала она наконец, осененная догадкой. -
Что на нем было надето?
- Хламида какая-то. Что все программисты в Оракуле носят, то и
надето...
- Какого цвета?
- Синего... Блядь! - завопила Пиф яростно. - Эти суки в Оракуле
выдали ему, небось, самую дешевую... крашеную...
Она плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу.
Гедда сунула ей в руки бокал с крепленым вином.
- Согрейся, а то потом на жертвеннике сипеть будешь. Позорище мое...
Пиф отпила сразу полбокала и резко вздохнула.
Гедда внимательно следила за ней. Приключения Пиф всегда были бурными
и увлекательными, но, выслушивая отчеты о них, надлежало соблюдать
некоторую осторожность.
Пиф пила вино. Гедда подбавляла ей в бокал из бутылки и помалкивала.
Пиф пила.
Гедда молчала.
Наконец Пиф вполне оценила ситуацию и расхохоталась.
- Итак, мой возлюбленный на меня полинял... Гедда, ну скажи, - кто
еще, кроме меня, мог так вляпаться?..
...ВО ИМЯ БОЖЕСТВЕННОГО ЧЕРВА МАРДУКОВА... КОН...САЛТИНГ...
- Аксиция, где у нас словарь иностранных слов?
- Как ты только переподготовку прошла? - спросила Аксиция, доставая с
полки толстую книгу в темном переплете.
- Понятия не имею. Спасибо.
Пиф взяла книгу и рассеянно уткнулась в нее носом.
- О чем ты все время думаешь? - спросила вдруг Аксиция.
- А? - Пиф подняла глаза. Помолчала. Ответила растерянно: - Не
знаю...
ПОСЛЕ ВВЕДЕНИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО НАЛОГА НА ОКНА УЧАСТИЛИСЬ СЛУЧАИ
УКЛОНЕНИЯ ОТ УПЛАТЫ. МНОГИЕ ЖИТЕЛИ, ОСОБЕННО В РАЙОНЕ ДОМОВ-КОЛОДЦЕВ, НА
БЕРЕГУ ПУРАТТУ, ЗАБИВАЮТ СВОИ ОКНА ДОСКАМИ, ОТКАЗЫВАЯСЬ В ТАКОМ СЛУЧАЕ
ПЛАТИТЬ НАЛОГ. НАСИЛЬСТВЕННОЕ ВЗИМАНИЕ В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ... ТРИ СЛУЧАЯ
САМОУБИЙСТВА... НЕ ИМЕЛИ ОБЩЕСТВЕННОГО РЕЗОНАНСА...
- Что-о?
Пиф сделала запрос. Храмовая сетевая конференция ("ЭСАГИЛА-ИНФО")
сохранила, к счастью, текст предсмертных обращений этих самоубийц. Все
трое проходили по разделу "экономические самоубийства". Один писал, что не
может жить при забитом окне, поскольку нуждается еженощном созерцании
звезды Иштар. "Не перенести беззвездной муки", писал он словами древнего
(еще допотопного) поэта.
"Беззвездная мука". Вот еще глупости.
На всякий случай Пиф сделала еще один запрос - о звездопоклонниках.
Насчет появления новой секты такого направления "ЭСАГИЛА-ИНФО" хранила
полное молчание. Скорее всего, никакой новой секты тут не было, а речь шла
об отдельно взятом безумце.
Пиф было поручено изучить экономическую обстановку в Вавилоне для
прогнозирования возможного социального взрыва. Запрос был
правительственный, поэтому на подготовку прорицания младшей жрице выделили
два дополнительных дня.
Правительство собиралось повысить некоторые налоги и поднять плату на
воду, мотивируя это необходимостью реконструкции очистных сооружений на
Евфрате.
- Не нравится мне все это, - промолвила Пиф, выключая компьютер.
Аксиция отложила в сторону распечатку, которую изучала с карандашом в
руке.
- Что именно тебе не нравится, Пиф?
- Запрос не нравится.
- Я не помню случая, чтобы тебе нравился запрос. Кроме первого месяца
работы.
- Возможно. Да, скорее всего, мне просто все надоело. Но в этом
запросе есть что-то нехорошее... Червоточина какая-то...
Аксиция опустила подбородок на скрещенные руки.
- Знаешь что мне кажется? - сказала она. - Что ты допустила самую
большую оплошность, какую только может допустить жрица Оракула.
Пиф подняла брови, так что их стало видно из-под оправы очков.
- Ты это о чем?
- Вот здесь, - Аксиция постучала себя тонким пальцем по груди, -
должно быть пусто. Никаких эмоций. Ты не должна никого любить.
- Кроме подруг и мамочки?
- Вообще никого, - повторила Аксиция. - Жрица - пустой сосуд.
Пиф сморщилась.
- Я помню. Этот мудак Белза нам говорил...
- Он правильно говорил.
- Но все равно - мудак.
- Каким бы ни был, а говорил он дело, Пиф.
- Отстань, - сердито сказала Пиф, забыв о том, что сама завязала
разговор.
Аксиция снова взялась за свою распечатку.
"БЕЗЗВЕЗДНАЯ МУКА". НАЛОГ НА ОКНА... ПОВЫШЕНИЕ НАЛОГА НА ВОДУ...
ЧАСТНЫЕ АРЫКИ ПОДЛЕЖАТ ПОЛУТОРНОМУ НАЛОГООБЛОЖЕНИЮ... НЕУЧТЕННЫЕ ДОХОДЫ...
УЩЕМЛЕНИЕ ПРАВ ЧАСТНЫХ СОБСТВЕННИКОВ... СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО
ВЗРЫВА...
Что-то во всем этом ей не нравилось. Она так и сказала Верховному,
когда тот вызвал ее и спросил, как продвигается работа над
правительственным заказом.
После той ночи в Покоях Тайных Мистерий они виделись впервые.
Верховный Жрец осунулся и даже как будто постарел - видать, заботы грызли.
Он сидел за столом в своем кабинете, постукивая пальцами по толстой папке
с золотым тиснением "НА ПОДПИСЬ".
- Это была моя инициатива - чтобы заказ от правительства поручили
именно вам, - начал он без предисловий. - Я считаю, что вы обладаете
значительно более сильным потенциалом, чем это необходимо для рядовой
младшей жрицы. Что вы скажете насчет второго посвящения?
Пиф прикинула: жрицы второго посвящения получают на восемнадцать
сиклей больше. Почему бы и нет?
- Вот и хорошо. Просто замечательно, - сказал Верховный, хлопнув
ладонью по папке. И с неожиданной откровенностью, весьма лестной в устах
начальства, добавил: - Самое забавное, что в этом вопросе мы сошлись с
Верховной Жрицей. За последние пять лет это едва ли не единственный
вопрос, в котором мы с ней полностью единодушны.
Воспоминание о ночи в Покоях Тайных Мистерий мелькнуло во взгляде
Верховного Жреца. Мелькнуло лишь на короткий миг, но Пиф успела его
заметить. И позволила себе еле заметно улыбнуться, наклоняя голову в
жреческом покрывале.
Она заговорила о заказе, для которого изучала материалы. Верховный
Жрец настаивал на выполнении его в кратчайшие сроки.
- У меня такое ощущение, что клиента интересует совершенно не то, о
чем он сделал запрос, - сказала Пиф.
- Забудьте обо всех ощущениях, - твердо сказал Верховный Жрец. - Вам
велено изучить обстановку с точки зрения возможного социального взрыва,
вот и изучайте. Никаких чувств при этом быть не должно. Жрица - пустой
сосуд. Эмоции ни в коем случае не должны смущать ее во время встречи с
богами...
За сегодняшний день Пиф слышала это второй раз. И если от Аксиции ей
удалось отмахнуться, то слова Верховного всерьез задели ее. Неужели так
заметно все то, что с ней происходит?
Проклятье.
В ТАКОЙ ВАЖНОЙ ДЛЯ ЭКОНОМИКИ ВАВИЛОНА ОТРАСЛИ, КАК РАБОТОРГОВЛЯ,
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЗНАЧИТЕЛЬНО ПРЕВЫШАЕТ СПРОС. СЛЕДСТВИЕ: ДЕШЕВИЗНА РАБСКОЙ
СИЛЫ. СЛЕДСТВИЕ: БЕЗРАБОТИЦА СВОБОДНЫХ. СЛЕДСТВИЕ: НЕВОЗМОЖНОСТЬ ДЛЯ
СВОБОДНЫХ СОДЕРЖАТЬ РАБОВ. СЛЕДСТВИЕ: ОБИЛИЕ НЕРАСКУПЛЕННЫХ РАБОВ, КОТОРЫХ
СОДЕРЖИТ ГОРОДСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ. СЛЕДСТВИЕ: ФИЗИЧЕСКОЕ СОКРАЩЕНИЕ
ПОГОЛОВЬЯ НЕРАСКУПЛЕННЫХ РАБОВ ПУТЕМ ЛИКВИДАЦИИ (ВАРИАНТ: ПРОДАЖА ИХ ЗА
ГРАНИЦУ = УТЕЧКА МОЗГОВ ИЗ ВАВИЛОНИИ, ЧТО НЕДОПУСТИМО ПО СТРАТЕГИЧЕСКИМ И
ПОЛИТИЧЕСКИМ СООБРАЖЕНИЯМ). СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНЫЕ ПРОТЕСТЫ СО СТОРОНЫ
ОРГАНИЗАЦИЙ "ДРУГ ЧЕЛОВЕКА", "ЖИЗНЬ РАДИ ЖИЗНИ" И ДРУГИХ. СЛЕДСТВИЕ:
ВОЗМОЖНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫВА...
МАР-БАНИ: ПОТОМСТВЕННАЯ РОДОВАЯ АРИСТОКРАТИЯ... без вас знаю... Что у
них там, в базу данных, вся Большая Вавилонская Энциклопедия забита? ...ПО
БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ РАЗОРИВШАЯСЯ И СЛИВШАЯСЯ СО СРЕДНИМ (ВАРИАНТ: НИЗШИМ
КЛАССОМ)... ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ОППОЗИЦИОННЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ... БЕСПРИНЦИПНОСТЬ...
ОПОРА НА ТРАДИЦИИ... ИДЕОЛОГИЯ ДОПОТОПНОГО РЕЖИМА (ВТОРАЯ И ТРЕТЬЯ
ДИНАСТИИ)... ОТКЛИК У ПРОСТОГО НАРОДА ВСЛЕДСТВИЕ ПРОСТОТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ПРОГРАММЫ И БЕЗОТВЕТСТВЕННЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ... Ого!.. ЗАМЕТНАЯ АКТИВИЗАЦИЯ
(ИСТОЧНИК: ВЫСТУПЛЕНИЯ В ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ - СТИЛИСТИЧЕСКИЙ И
СЕМАНТИКО-ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ, КОМПЬЮТЕРНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ: ИНСТИТУТ
СОЦИАЛЬНОГО АНАЛИЗА "ХАЛДЕЙСКИЙ АНАЛИТИК"...) СЛЕДСТВИЕ: ВОЗМОЖНОСТЬ
СОЦИАЛЬНОГО ВЗРЫ...
...Не-на-виииижу!..
Треножник. Знакомый запах. Помещение - то тесное, то невыносимо, до
вселенской необъятности, просторное, словно пульсирующее. Ничего нет в
пульсирующей вечности, кроме беспредельной черноты и белой точки: Я.
Я в черноте.
Отдельно чернота и отдельно Я.
Потом возникают Они.
Сжимать губы, молчать, пока необходимость сама не разомкнет губы и не
сорвет крика - ибо только то, что не может таиться, что сильнее человека,
сдерживающего тайну за стиснутыми зубами, - только это и является истинным
предсказанием.
Они обступают Меня, вдруг населив бездонную черноту.
Их много, но Я - большая.
Но Я - одна.
И вот уже Меня нет. Я - Чернота, а Они предо Мною суетятся и
бесстыдно выдают все свои тайны, ибо полагают, что Чернота ничего не
видит, что Чернота ничего не понимает, что Чернота ничего не замечает, что
Чернота ничего не фиксирует и не передает тем, кто снимает все это скрытой
видеокамерой...
О, как Они наги, бесстыдны, жалки...
Я - Чернота.
Я - Глаз.
Я - Око в центре Вселенной.
Но Меня нет...
Стрекозы с темно-синими крыльями. Миллионы стрекоз, которые опустятся
с небес в день, когда настанет новый Потоп. Весь мир полон стрекозиных
крыльев - синее изразцов Ассирии... И вот они здесь, распластавшись
сплошным лазуритом, между нищих и торговцев площади Наву... Тысячи стрекоз
гибнут на колючей проволоке, по которой пропущен ток... Мертвые стрекозы
растекаются по площади Наву... Люди, охваченные паникой, бегут, бегут,
топчут стрекозиные тела, ломают их синие крылья, оскальзываются и падают
лицом в мертвый лазурит...
Люди мертвы. Кровь течет по лазуриту. Раскинув руки, огромная Чернота
- всесильная, вездесущая, незримая Я - несется навстречу обезумевшему
людскому потоку.
Жрица дрожит, покрытая потом, широко распахнув глаза. Одна из камер
показывает эти глаза крупным планом: они полны боли и сострадания. Губы
жрицы подергиваются. Сейчас она разомкнет уста, сейчас прозвучит слово
предсказания...
Сейчас... Сейчас...
Стонет низким, утробным, животным голосом, будто роженица, поднимает
руки, хватает себя за щеки.
И - долгожданный пронзительный крик:
- Бэ-да-а!..
Рослый человек с запоминающимся лицом - неправильные, но
выразительные черты, длинноватый нос, черные глаза, лоснящаяся черная
борода, заплетенная в две косы - держит в руке листок. Фирменный бланк
Оракула. Он в недоумении. Верховный Жрец тоже в недоумении, однако удачно
скрывает это.
- Только одно слово? - спрашивает этот рослый человек. - "Беда"? Что
она имела в виду?
Верховный Жрец пожимает плечами.
- Видите ли, уважаемый... да вы садитесь!
Однако высокий человек продолжает стоять.
- Я хотел бы знать, что означает это слово?
- Предсказания пифий не всегда однозначны. В данном случае мы, к
сожалению, ничем не можем вам помочь.
- Может быть, имеет смысл вызвать эту пифию и задать ей несколько
вопросов относительно видения?
- Дорогой мой.
Верховный Жрец позволяет себе некоторую фамильярность, какой никогда
не допустил бы, будь перед ним рядовой клиент. Однако рослый человек не
является рядовым клиентом. Это мар-бани, заговорщик, который явился к нему
от лица нескольких представителей древнейшей аристократии Вавилона.
По мнению мар-бани, давно уже настала пора бросить бомбу. Городу
необходим взрыв. Важно знать, насколько город готов к социальному взрыву и
куда именно лучше бросать бомбу.
Запрос был сделан именно в такой формулировке. Прямо скажем,
нестандартной. Жрица получила совершенно иной заказ, оформленный как
запрос от правительства. Эти стервы пифии - чуткие на ложь, как муравьи на
сахар. Прибежала: не нравится ей что-то в заказе. Подозрительным ей что-то
там мнится.
Да, ей нужно дать второе посвящение. Причем, немедленно. Если все
будет так продолжаться и дальше, девочка далеко пойдет.
Мар-бани оплатил заказ по двойному тарифу. Половину этих денег
Верховный Жрец, разумеется, положил себе в карман. А если заговор
увенчается успехом и произойдут перемены в правительстве, Оракул будет как
сыр в масле кататься. Такое случалось уже один раз (после того случая
Оракул и заполучил роскошное здание рококо, о чем сообщалось выше).
- "Беда". Что это означает? - недоумевал мар-бани.
Наставил свою великолепную бороду на Верховного Жреца: высокомерен и
прекрасен в превосходном своем высокомерии!
- Милейший, я выложил такую кучу денег не для того, чтобы услышать
одно-единственное слово!
- Дорогой мой, - снова проговорил Верховный Жрец, - вся неприятность
в том, что жрица, работавшая над заказом, и сама ничего не помнит. Она
вошла в транс, которому предшествовала тщательная аналитическая
подготовка... Вам объяснить технологию вхождения в так называемый
аналитический жреческий транс?
Мар-бани пожевал губами, уселся в кресло, которого прежде упорно не
замечал, закинул ногу на ногу.
- Да уж, желательно, - обронил он.
Верховный Жрец оценил его поведение как дружелюбное.
- Изучив все обстоятельства, касающиеся данного дела, жрица обязана
забыть их. И уверяю вас, пифии это умеют. Они проходят специальную
подготовку, весьма жесткую, но эффективную. Затем, когда к ним приходят
видения, они, как правило, представляют события как бы свершившимися,
причем, в наиболее вероятном варианте. Это и является предсказанием. По
окончании транса жрица переходит в руки медицинского персонала и два дня
находится в карантине. Затем ей предоставляется трехдневный отпуск, после
чего она приступает к работе над новым заказом...
- А какой у них срок жизни? - вдруг спросил мар-бани.
- Друг мой, вас это, очевидно, не касается, - сказал Верховный Жрец.
Мар-бани решил не затрагивать больше посторонних тем и снова повертел
в руках фирменный бланк с предсказанием.
- "Беда"... Я могу ознакомиться с видеозаписью? - спросил он
неожиданно.
- Вообще-то мы не предоставляем клиентам наши видеоматериалы, разве
что возникают рекламации... - сказал Верховный Жрец. - Впрочем, рекламации
практически не возникают.
- Считайте, что возникла, - сказал мар-бани.
Однако видеозапись его разочаровала. В течение получаса на экране
телевизора дрожала и пучила глаза потная женщина, после чего завыла
(мар-бани стало противно) и выдавила из себя это непонятное "беда".
Вернувшись в кабинет Верховного Жреца, мар-бани решился.
- Хорошо. Я принимаю ваше предсказание. Поскольку заказ был оформлен
как запрос от правительства о возможности социального взрыва, то слово
"беда", очевидно, означает "правительству следует остерегаться, ибо в
случае неосмотрительных действий его ждет беда".
- Вот видите, вы сами великолепно во всем разобрались, - сказал
Верховный Жрец.
Пиф открыла глаза.
Нет, ей не почудилось. Город был полон грома. За окном светило
солнце, никакого дождя не было в помине. Стекла позвякивали, чашка на
столе слегка дребезжала о блюдечко. Что-то большое, тяжелое непрерывно
рокотало в чреве необъятного Вавилона, будто там неуклюже ворочалось
гигантское чудовище, заплутавшее в лабиринтах улиц и дворов-колодцев.
Пиф находилась на карантине, в медицинском флигеле Оракула. Она много
спала, много ела, проходила обследование, кварцевание, водный массаж и
другие процедуры, долженствующие восстановить ее здоровье. Обычно жрица
после транса, как и говорил Верховный Жрец заказчику мар-бани, остается в
карантине на два дня, но для Пиф сделали исключение. Прошло уже шесть
дней, а выписывать ее собирались только назавтра - итого семь дней.
Ее это устраивало.
До сегодняшнего дня, когда вдруг зашевелилось это странное,
грохочущее.
"Ррр... до грробба-а..."
- Бэда, - пробормотала Пиф. И вдруг вскрикнула - она вспомнила: -
Бэда!
На крик заглянула медицинская сестра в голубом облачении. Еле слышно
прошелестела с укоризной:
- Голубчик, разве так можно...
- Тетку Кандиду сюда! - повелела Пиф.
- Невозможно, голубчик... Служительницам такого ранга вход в
медицинский корпус строжайше...
- Нет! Тетку Кандиду мне! Хочу, чтоб Кандида прислуживала! - капризно
проговорила Пиф, норовя запустить в сестру больничным тапком. - Ну!..
Сестра, которой настрого было приказано потакать всем капризам этой
жрицы, поспешно выскользнула из комнаты и прикрыла дверь.
"Дурраки..." - рычало чрево Вавилона.
Пиф взяла с белого пластмассового подноса чашку. Крепчайший кофе.
Таких чашек она выпивала в день не менее трех. Сестра пыталась
протестовать, но Пиф закатила первосортную истерику.
(Истерика Жреческая Первосортная: "МНЕ ПОСМЕЛИ ПЕРЕЧИТЬ? МНЕ -
ПОСМЕЛИ - ПЕРЕЧИТЬ? - _М_Н_Е_... - _П_О_С_М_Е_Л_И_... и так далее, по
нарастающей, покуда у дерзкого не сдадут нервы, ибо у пифии, закатывающей
Истерику Жреческую Первосортную, нервы как канаты).
После этого сестра смирилась.
И вот, не дожидаясь взрыва, едва лишь уловив первые нотки ИЖП в
голосе Пиф - что уж скрывать, и без того довольно визгливом, - сестра
побежала за этой неопрятной теткой Кандидой, которая моет полы в рабском
бараке и у младшей жреческой обслуги и от которой вечно разит потом и
хлоркой.
Пиф как раз допивала вторую чашку, когда тетка Кандида явилась.
Вернее, так: сперва показалась сестра, губы поджаты, лицо смертельно
обиженное, голос уксусный:
- Я привела вам эту Кандиду, голубчик, как вы и просили.
- Спасибо.
Пиф подпрыгнула на широкой мягкой постели, разворошив скользкие
шелковые подушки. Взметнула белоснежный пеньюар, вскочила.
- Спасибо!
Сестра исчезла. Вместо нее боком протиснулась в дверь громоздкая
тетка Кандида. Как была, в синем халате. Ибо Пиф велела - НЕМЕДЛЕННО!
Сестра и притащила старуху - НЕМЕДЛЕННО!
- Как же так, барышня, - укоризненно заговорила тетка Кандида, - от
дел оторвали, даже переодеться не дали...
- И не надо, не надо переодеваться, - поспешно сказала Пиф. - Входи,
да дверь затвори как следует.
Тетка Кандида повиновалась.
- Ну, - совсем уж неприветливо молвила она, - зачем звали-то,
барышня?
- Что в городе происходит? - жадно спросила Пиф, раскачивая пружинный
матрас.
- Для того, что ли, звали, чтобы я вам, значит, про безобразие это
рассказывала?
- Да, да. Что там грохочет с утра?
Тетка Кандида с подозрением поглядела на Пиф - не посмеяться ли
задумала младшая жрица. Все они с тараканами в голове, а эта так вообще
бешеная.
Но Пиф была совершенно серьезна.
- Ну, говори же. Меня тут взаперти держат, пока я болею после
транса...
Тетка Кандида придвинулась ближе и прошептала:
- Бунт, барышня. Настоящий бунт. Эти-то, богатеи из нынешних, власть
всю забрали и народ давят, будто виноград на винодельне... Ну вот. А
прежние-то владетели, допотопные, которых нынешние всех их богатств лишили
и в нищее состояние ввергли, - они-то за народ. И народ за них биться
пошел. Старые-то, ну, мар-бани - лучшую долю обещали... Говорят, закон
такой сделают, чтобы всех рабов непременно раскупали. Чтобы
нераскупленных, значит, не оставалось. И налог на окна отменят, а плату на
воду в прежней цене оставят...
- Врут, - отрубила Пиф.
- Ох, барышня. А вдруг не врут? Народ ведь надеется...
- А грохочет что?
- Так танки в город вошли... Правители-то сразу вызвали военных,
чтобы те, значит, народ разогнали... Ну, военные и стараются... С утра уж
стреляют, побили, говорят, народу - страсть... - Тетка Кандида скорбно
покачала головой. - Вот беда-то, вот беда какая!..
- Беда. Беда!
Пиф замолчала, широко раскрыв невидящие глаза.
...Стрекозиные крылья... Нет, это просто синий цвет - лазурит -
кафель площади Наву...
- Беда, тетка Кандида, - сказала Пиф, лихорадочно схватив старуху за
рукав. - Слушай, мне уйти надо.
- Уйти им надоть! - возмутилась старуха. - Здоровье свое беречь - вот
что им надоть! Молодые еще, чтобы себя гробить... Сказано докторшей -
лежать, значит, лежать. Нечего козой скакать. К тому же и неспокойно в
городе.
- Тетка Кандида! - взмолилась Пиф. - Ты меня только выручи, я тебя
откуплю. Как сыр в масле кататься будешь.
- Разбежалась, откупит она меня. Мне и в Оракуле хорошо.
- Ну ладно, скажи, чего хочешь, - все для тебя сделаю. Только помоги.
Очень надо уйти. И чтоб эти все, - она кивнула на дверь, за которой
скрылась сестра, - чтоб никто не знал.
- Да ничего мне и не надо, - совсем смутилась тетка Кандида. Но
устоять перед напором Пиф не могла. - Ладно, говорите, барышня, чего
удумали. Может, и помогу.
- Мне надо на площадь Наву. Там... человек один. С ним, наверное,
беда.
Тетка Кандида вдруг с пониманием сказала:
- Любовь - она, девка, самая большая беда в нашей бабьей жизни и
есть.
- Одежду принеси, а? Любую, хоть со вшами...
- Зачем со вшами? - окончательно разобиделась тетка Кандида. - Я тебе
чистую принесу. И под росточек твой... А ты пока покушай хорошенько.
Бэда стоял в храме, что в катакомбах на площади Наву. Народу на этот
раз собралось больше обычного, только Бэде это было невдомек, ибо ходил
сюда нечасто и об обычае не ведал. Стояли, почти задевая друг друга
плечами. Свечи все были погашены, чтобы люди не задыхались: хоть имелись
вентиляционные колодцы, хоть и стояли за перегородками кондиционеры
(община исхитрилась и купила на пожертвования), а все же подземелье - оно
и есть подземелье. Душно здесь было.
Из полумрака, скрытый слушателями, громыхал отец Петр.
- Что вы мне тут о мятеже да о мятеже! Вы что, политикой пришли сюда
заниматься?
Помолчал, обводя стоящих перед ним таким тяжким взором, что даже Бэда
поежился, хоть и стоял в задних рядах и Петра вовсе не видел.
- Ладно, - уронил наконец Петр. - Будет вам и о мятеже, коли просите.
- И зарычал грозно: - Чтоб в глупостях этих не участвовали, если храм свой
любите и Бога своего почитаете! Чтоб витрин не били, чтоб домов не
громили, чтоб людей не убивали, чтоб насилие над девками не чинили!
Мар-бани на вашей крови хотят свою жирную задницу в правительственных
креслах угнездить, а вы все, неразумные, и рады стараться. - Слышно было,
что Петр скорчил рожу, потому что голос зазвучал ернически: - Вот-с,
вот-с, господа, вот вам наша кровушка... - И проревел: - Дураки!!
После этого настала тишина. Только лампа, на цепях с потолка
свисающая, вдруг еле слышно скрипнула.
Петр сказал:
- Сохраните ваши жизни для другого дела. Ступайте.
Народ пошел к выходу.
На площади Наву кое-где еще велась торговлишка. Бэда взял у лоточника
вчерашнюю плюшку с творогом (была черствая и шла по половинной цене),
принялся рассеянно жевать. Людей было мало. Рабские бараки за проволокой
безмолвствовали, как вымерли. Только солдат в проеме караульной будки
маячил, зевал.
Бэда свернул на широкую улицу Балат-Шин. Он хотел вернуться в Оракул
до того, как Беренгарий, который вчера пришел откуда-то очень пьяный,
очнется от тяжкого своего похмелья.
Народу и на улице было немного меньше обычного, хотя то и дело
встречались прохожие. Прошла даже молоденькая няня с хорошенькой, как на
картиночке, девочкой. Бэда ей сказал:
- Ты что ж в такое время с дитем по улицам бродишь, дурища?
Няня обиделась, пищать что-то стала, возмущаясь. Бэда только рукой
махнул, слушать не стал.
Город и вправду был неспокоен, точно в животе у него бурчало, но пока
что и на площади Наву, и на улице Балат-Шин было исключительно мирно.
И вдруг разом все переменилось.
Едва лишь свернув за угол, Бэда услыхал оглушительный всплеск, звон
стекол, крики - веселые, пьяные - и поневоле к стене прижался. После
разглядел: в конце улицы большая компания громила богатые магазины.
Гулянье шло вовсю. Орали песни, все разом и невпопад. То и дело
нагибались, поднимая с мостовой камни, либо пустые бутылки, чтобы
запустить ими в стекло.
Бэда дальше пошел. Ему до громил дела не было - убивали только
богатых.
Толпа и правда раба не тронула. Только покричала ему вслед, чтобы
присоединялся.
Дальше таких компаний стало встречаться больше. Разбивали все, что
билось, ломали все, что ломалось, крушили все, что крушилось. А что не
поддавалось, то покамест оставляли - до иных времен.
В спешке резали пальцы, хватая из разбитых витрин еду и одежду,
пачкали кровью добычу свою, поспешно к груди ее прижимая.
Бэда мимо шел.
И вот навстречу, из-за поворота, понеслась толпа. Не развеселая
компания пьяных, да удалых, да горластых, - нет, охваченная паникой
огромная толпа. Обильная, как воды евфратовы в половодье. Неслась, смывая
все, что только на пути ни встречалось. Налетела на пьяных, разом песни
свои позабывших, - смыла пьяных. Наскочила на мародера - тот растерялся,
остановился, глаза выпучил, жевать забыл - подхватила, поглотила мародера
и с собою потащила. А может, он не туда хотел идти? Может, он совсем в
иную сторону идти хотел? Да кто тебя спрашивает...
Закружила и няню с хорошенькой девочкой, и двух египтянок в парчовых
юбках (уж те верещали!), и домохозяйку с лицом замученным и сумками
тяжелыми, и Бэду, как тот к стене ни прижимался... Тут хоть совсем
размажься по этой стене, а все равно выковыряют и потащат.
Растворился в толпе бегущих и сам побежал.
Кого-то сильно толкнули во время бега этого (уже до улицы Балат-Шин
добрались), прямо на витрину повалили. Закричал человек страшным голосом,
когда толстое стекло под его тяжестью треснуло и начало полосовать живое
тело, будто зубами грызть.
Толпа дальше неслась, повсюду оставляя за собой кровавые следы.
А следом, рокоча, неспешно танк выехал. Постоял на перекрестке
несколько секунд, слепо пошарил в воздухе орудием и вдруг прямо по толпе
выстрелил.
Чуткое тело толпы ждало этого, заранее содрогаясь в ужасе
смертельном.
Вокруг Бэды упало несколько человек. Но толпа даже испугаться ему не
позволила. Катилась и катилась бесформенным комом, подминая все лишнее,
что катиться не могло. Упали убитые - по убитым покатилась. Упали раненые
- и по раненым покатилась. Толпа была невинна, как дитя, охваченное
страхом.
Будто пробку из бутылки, вытолкнуло толпу из улицы Балат-Шин обратно
на площадь Наву.
Теперь вся площадь кишела народом. Часть людей понесло прямо на
рабские бараки. Остановиться в этой давке было невозможно. И назад пути не
было, ибо подпирали все новые и новые беглецы.
Из каждой улицы, что вливалась в площадь Наву, выкатывались с ревом и
грохотом танки. Попробовали было люди в сторону Зират-Шин броситься -
поздно. Оттуда уже жерло выпирает. Заметались, давя и топча друг друга.
В том углу, где рабские бараки помещались, десятки людей повалило на
проволоку, что до сих пор под током стояла. Зашипела плоть, заплясала,
будто живая. Кричали в толпе и плакали от ужаса, однако спасения не было -
кто возле проволоки оказался, все на проволоке погибли.
Орали в бессильном страхе, солдат из будки караульной выкликая:
- Ток!.. Мудилы!.. Ток!
Пока решали солдаты, будет им что от начальства за самоуправство
эдакое, пока с рубильниками возились...
Наконец, отрубили ток. И тотчас обвисли мертвецы и дергаться
перестали, будто успокоились наконец.
Бэду же мимо пронесло и прямо к станции метро потащило. Как в дверях
не раздавило - того не понял. Эскалаторы не работали - стояли,
переполненные народом. Не сорвались - и то чудо. Толпа хлынула вниз, в
катакомбы.
И прянула, встреченная автоматным огнем. На синий кафель станции
"Площадь Наву" брызнула кровь. Кто уцелел, пал на плиты, руками голову
прикрывая. А люди с площади все прибывали и прибывали. Наконец иссяк их
поток - танки подошли вплотную к самой станции и перекрыли входы. Все, кто
успел войти до этого, оказались заперты на эскалаторах и платформе.
И тут отворилась неприметная дверка с надписью "ПОСТОРОННИМ ВХОД
ВОСПРЕЩЕН" и Петр, перекрывая своим ревом крик множества глоток, заорал:
- Сюда!
Очертя голову, спотыкаясь, мчались люди к этой дверке, слепо и
безоглядно поверив в спасение свое. Бэда вскочил на ноги (до этого лежал
лицом вниз) и тоже побежал к Петру. Его толкали и отпихивали, торопясь
ворваться в убежище. С другого конца станции к беглецам уже подбегали
солдаты.
Бэда ухватился пальцами за косяк двери, стараясь проникнуть внутрь,
но тут его ударили прикладом по переносице и отшвырнули в сторону. Дверка
между тем захлопнулась и с внутренней стороны кто-то быстро заложил засов.
Солдат, оттолкнувший Бэду, начал бить прикладом по переговорному
устройству и, ругаясь, требовать, чтобы ему отворили.
Из переговорного устройства разгневанно рявкнул Петр:
- Здесь храм! Право убежища!.. Понял ты, дерьмо?
С
