Ярослав Гашек. Похождения бравого солдата Швейка. Части 1,2
страница №3
... Итак, эти три газеты считали, что чешская страна не могладать более благородного гражданина. Однако господа в призывной
комиссии не разделяли их взгляда. Особенно старший военный врач
Баутце. Это был неумолимый человек, видевший во всем
жульнические попытки уклониться от военной службы — от фронта,
от пули и шрапнелей. Известно его выражение: "Das ganze
tschechische Volk ist eine Simulantenbande" / Весь чешский
народ-- банда симулянтов (нем.)/. За десять недель своей
деятельности он из II 000 граждан выловил 10999 симулянтов и
поймал бы на удочку одиннадцатитысячного, если бы этого
счастливца не хватил удар в тот самый момент, когда доктор на
него заорал: "Kehrt euch!"/ Кругом! (нем.)/.
— Уберите этого симулянта,-- приказал Баутце, когда
удостоверился, что тот умер,
И вот в этот памятный день перед Баутце предстал Швейк,
совершенно голый, как и все остальные, стыдливо прикрывая свою
наготу костылями, на которые опирался.
— Das ist wirklich ein beson-deres Feigenblatt / Это
действительно необычный фиговый листок (нем.) /,-- сказал
Баутце,-- таких фиговых листков в раю не было.
— Освобожден по идиотизму,-- огласил фельдфебель,
просматривая его документы.
— А еще чем больны? — спросил Баутце.
— Осмелюсь доложить, у меня ревматизм. Но служить буду
государю императору до последней капли крови,-- скромно сказал
Швейк.-- У меня отекли колени.
Баутце бросил на бравого солдата Швейка страшный взгляд и
заорал:
— Sie sind ein Simulant!/ Вы симулянт! (нем.)/ — И,
обращаясь к фельдфебелю, с ледяным Спокойствием сказал: — Den
Kerl sogleich einsperren / Немедленно арестовать этого типа
(нем.)/
Два солдата с примкнутыми штыками повели Швейка в
гарнизонную тюрьму. Швейк шел на костылях и с ужасом
чувствовал, что его ревматизм проходит. Когда пани Мюллерова, с
коляской ожидавшая Швейка у моста, увидела его между двумя
штыками, она заплакала и тихо отошла от коляски, чтобы никогда
уже к ней не возвращаться...
А бравый солдат Швейк скромно шел в сопровождении
вооруженных защитников государства. Штыки сверкали на солнце, и
на Малой Стране, перед памятником Радецкому, Швейк крикнул
провожавшей его толпе:
— На Белград!
А маршал Радецкий задумчиво смотрел со своего постамента
вслед ковылявшему на старых костылях бравому солдату Швейку с
рекрутским букетиком на пиджаке.
Какой-то солидный господин объяснил окружавшей его толпе,
что ведут дезертира.
Глава VIII. ШВЕЙК — СИМУЛЯНТ
В эту великую эпоху врачи из кожи вон лезли, чтобы изгнать
из симулянтов беса саботажа и вернуть их в лоно армии. Была
установлена целая лестница мучений для симулянтов и для людей,
подозреваемых в том, что они симулируют, а именно --
чахоточных, ревматиков, страдающих грыжей, воспалением почек,
тифом, сахарной болезнью, воспалением легких и прочими
болезнями.
Пытки, которым подвергались симулянты, были
систематизированы и делились на следующие виды:
1. Строгая диета: утром и вечером по чашке чая в течение
трех дней; кроме того, всем, независимо от того, на что они
жалуются, давали аспирин, чтобы симулянты пропотели.
2. Хинин в порошке в лошадиных дозах, чтобы не думали,
будто военная служба — мед. Это называлось: "Лизнуть хины".
3. Промывание желудка литром теплой воды два раза в день.
4. Клистир из мыльной воды и глицерина.
5. Обертывание в мокрую холодную простыню.
Были герои, которые стойко перенесли все пять ступеней
пыток и добились того, что их отвезли в простых гробах на
военное кладбище. Но попадались и малодушные, которые, лишь
только дело доходило до клистира, заявляли, что они здоровы и
ни о чем другом не мечтают, как с ближайшим маршевым батальоном
отправиться в окопы.
Швейка поместили в больничный барак при гарнизонной тюрьме
именно среди таких малодушных симулянтов.
— Больше не выдержу,-- сказал его сосед по койке,
которого только что привели из амбулатории, где ему уже во
второй раз промывали желудок. Человек этот симулировал
близорукость.
— Завтра же еду в полк,-- объявил ему сосед слева,
которому только что ставили клистир. Этот больной симулировал,
что он глух, как тетерев.
На койке у двери умирал чахоточный, обернутый в мокрую
холодную простыню.
— Это уже третий на этой неделе,-- заметил сосед справа.
— А ты чем болен? — спросили Швейка.
— У меня ревматизм,-- ответил Швейк, на что окружающие
разразились откровенным смехом. Смеялся даже умирающий
чахоточный, "симулирующий" туберкулез.
— С ревматизмом ты сюда лучше не лезь,-- серьезно
предупредил Швейка толстый господин.-- С ревматизмом здесь
считаются так же, как с мозолями. У меня малокровие, недостает
половины желудка и пяти ребер, и никто этому не верит. А
недавно был здесь глухонемой. Четырнадцать дней его обертывали
каждые полчаса в мокрую холодную простыню. Каждый день ему
ставили клистир и выкачивали желудок. Даже санитары думали, что
дело его в шляпе и что его отпустят домой, а доктор возьми да
пропиши ему рвотное. Эта штука вывернула бы его наизнанку. И
тут он смалодушничал. "Не могу, говорит, больше притворяться
глухонемым. Вернулись ко мне и речь и слух". Все больные его
уговаривали, чтобы он не губил себя, а он стоял на своем: он,
мол, все слышит и говорит, как всякий другой. Так и доложил об
этом утром при обходе.
— Да, долго держался,-- заметил один, симулирующий, будто
у него одна нога короче другой на целых десять сантиметров.--
Не чета тому, с параличом. Тому достаточно было только трех
порошков хинина, одного клистира и денька без жратвы. Признался
еще даже до выкачивания желудка. Весь паралич как рукой сняло.
— Дольше всех держался тут искусанный бешеной собакой.
Кусался, выл, действительно все замечательно проделывал. Но
никак он не мог добиться пены у рта. Помогали мы ему как могли,
сколько, бывало, щекотали его перед обходом, иногда по целому
часу, доводили его до судорог, до синевы — и все-таки пена у
рта не выступала: нет да и только. Это было ужасно! И когда он
во время утреннего обхода сдался, уж как нам его было жалко!
Стал возле койки во фронт, как свечка, отдал честь и говорит:
"Осмелюсь доложить, господин старший врач, пес, который меня
укусил, оказался не бешеным". Старший врач окинул его таким
взглядом, что искусанный затрясся всем телом и тут же прибавил:
"Осмелюсь доложить, господин старший врач, меня вообще никакая
собака не кусала. Я сам себя укусил в руку". После этого
признания его обвинили в членовредительстве, дескать, хотел
прокусить себе руку, чтобы не попасть на фронт.
— Все болезни, при которых требуется пена у рта, очень
трудно симулировать,-- сказал толстый симулянт.-- Вот, к
примеру, падучая. Был тут один эпилептик. Тот всегда нам
говорил, что ему лишний припадок устроить ничего не стоит.
Падал он этак раз десять в день, извивался в корчах, сжимал
кулаки, выкатывал глаза под самый лоб, бился о землю, высовывал
язык. Короче говоря, это была прекрасная эпилепсия, эпилепсия
— первый сорт, самая что ни на есть настоящая. Но неожиданно
вскочили у него два чирья на шее и два на спине, и тут пришел
конец его корчам и битью об пол. Головы даже не мог повернуть.
Ни сесть, ни лечь. Напала на него лихорадка, и во время обхода
врача в бреду он сознался во всем. Да и нам всем от этих чирьев
солоно пришлось. Из-за них он пролежал с нами еще три дня, и
ему была назначена другая диета: утром кофе с булочкой, к обеду
— суп, кнедлик с соусом, вечером — каша или суп, и нам, с
голодными выкачанными желудка да на строгой диете, пришлось
глядеть, как этот парень жрет, чавкает и, пережравши,
отдувается и рыгает. Этим он подвел трех других, с пороком
сердца. Те тоже признались.
— Легче всего,-- сказал один из симулянтов,--
симулировать сумасшествие. Рядом в палате номер два есть двое
учителей. Один без устали кричит днем и ночью: "Костер Джордано
Бруно еще дымится! Возобновите процесс Галилея!" А другой лает:
сначала три раза медленно "гав, гав, гав", потом пять раз
быстро "гав-гав-гав-гав-гав", а потом опять медленно,-- и так
без передышки. Оба уже выдержали больше трех недель... Я
сначала тоже хотел разыграть сумасшедшего, помешанного на
религиозной почве, и проповедовать о непогрешимости папы. Но в
конце концов у одного парикмахера на Малой Стране приобрел себе
за пятнадцать крон рак желудка.
— Я знаю одного трубочиста из Бржевнова,-- заметил другой
больной,-- он вам за десять крон сделает такую горячку, что из
окна выскочите.
— Это все пустяки,-- сказал третий.-- В Вршовицах есть
одна повивальная бабка, которая за двадцать крон так ловко
вывихнет вам ногу, что останетесь калекой на всю жизнь.
— Мне вывихнули ногу за пятерку,-- раздался голос с
постели у окна.-- За пять крон наличными и за три кружки пива в
придачу.
— Мне моя болезнь стоит уже больше двухсот крон,-- заявил
его сосед, высохший, как жердь.-- Назовите мне хоть один яд,
которого бы я не испробовал,-- не найдете. Я живой склад всяких
ядов. Я пил сулему, вдыхал ртутные пары, грыз мышьяк, курил
опиум, пил настойку опия, посыпал хлеб морфием, глотал
стрихнин, пил раствор фосфора в сероуглероде и пикриновую
кислоту. Я испортил себе печень, легкие, почки, желчный пузырь,
мозг, сердце и кишки. Никто не может понять, чем я болен.
— Лучше всего,-- заметил кто-то около дверей,-- впрыснуть
себе под кожу в руку керосин. Моему двоюродному брату повезло:
ему отрезали руку по локоть, и теперь ему никакая военная
служба не страшна.
— Вот видите,-- сказал Швейк.-- Все это каждый должен
претерпеть ради государя императора. И выкачивание желудка и
клистир. Когда несколько лет тому назад я отбывал военную
службу, в нашем полку случалось еще хуже. Больного связывали "в
козлы" и бросали в каталажку, чтобы он вылечился. Там не было
коек с матрацем, как здесь, или плевательниц. Одни голые нары,
и на них больные. Раз лежал там один с самым настоящим сыпным
тифом, а другой рядом с ним в черной оспе. Оба были связаны "в
козлы", а полковой врач пинал их ногой в брюхо за то, что,
дескать, симулируют. Но когда оба солдата померли, дело дошло
до парламента, и все это попало в газеты. Тут нам сразу
запретили читать эти газеты и даже обыскали наши сундучки, нет
ли у кого газет. А мне ведь никогда не везет. В целом полку ни
у кого не нашли, только у меня. Ну, повели к командиру полка. А
наш полковник был такой осел,-- царствие ему небесное! --
заорал на меня, чтобы я стоял смирно и сказал, кто писал в
газеты, не то он мне всю морду разворотит и сгноит в тюрьме.
Потом пришел полковой врач, тыкал мне в нос кулаком и кричал:
"Sie verfluchter Hund, Sie schabiges Wesen, Sie ungluckliches
Mistvieh!/Вы проклятая собака, вы паршивая тварь, вы скотина
несчастная! (нем.)/ Социалистическая тварь!" А я смотрю им
прямо в глаза, глазом не моргну и молчу. Правую руку под
козырек, а левую — по шву. Бегали они вокруг меня, как собаки,
лаяли на меня, а я ни гугу, молчу и все тут, отдаю им честь, а
левая рука по шву. Бегали они этак с полчасика. Потом полковник
подбежал ко мне и как заревет: "Идиот ты или не идиот?"--
"Точно так, господин полковник, идиот".-- "На двадцать один
день под строгий арест за идиотизм! По два постных дня в
неделю, месяц без отпуска, на сорок восемь часов в козлы!
Запереть немедленно и не давать ему жрать! Связать его!
Показать ему, что государству идиотов не нужно. Мы тебе, сукину
сыну, выбьем из башки газеты!" На этом господин полковник
закончил свои разглагольствования. А пока я сидел под арестом,
в казарме прямо-таки чудеса творились. Наш полковник вообще
запретил солдатам читать даже "Пражскую официальную газету". В
солдатской лавке запрещено было даже завертывать в газеты
сосиски и сыр. И вот с этого-то времени солдаты принялись
читать. Наш полк сразу стал самым начитанным. Мы читали все
подряд, в каждой роте сочинялись стишки и песенки про
полковника. А когда что-нибудь случалось в полку, всегда
находился какой-нибудь благожелатель, который пускал в газету
статейку под заголовком "Истязание солдат". Мало того: писали
депутатам в Вену, чтобы они заступились за нас, и те начали
подавать в парламент запрос за запросом, известно ли, мол,
правительству, что наш полковник — зверь, и тому подобное.
Министр послал к нам комиссию, чтобы расследовать это, и в
результате некий Франта Генчл из Глубокой был посажен на два
года,-- это он обратился в Вену к депутатам парламента,
жалуясь, что во время занятий на учебном плацу получил оплеуху
от полковника. Когда комиссия уехала, полковник выстроил всех
нас, весь полк, и заявил, что солдат есть солдат, должен
держать язык за зубами и служить, а если кому не нравится, то
это нарушение дисциплины. "А вы, мерзавцы, думали, что вам
комиссия поможет? — сказал полковник.-- Ни хрена она вам не
помогла! Ну, а теперь пусть каждая рота промарширует передо
мною и пусть громогласно повторит то, что я сказал". И мы, рота
за ротой, шагали, равнение направо, на полковника, рука на
ремне ружья, и орали что есть мочи: "Мы, мерзавцы, думали, что
нам эта комиссия поможет. Ни хрена она нам не помогла!"
Господин полковник хохотал до упаду, прямо живот надорвал. Но
вот начала дефилировать одиннадцатая рота. Марширует, отбивая
шаг, но подходит к полковнику и ни гугу! Молчит, ни звука.
Полковник покраснел как вареный рак и вернул ее назад, чтобы
повторила все сначала. Одиннадцатая опять шагает и... молчит.
Проходит строй за строем, все дерзко глядят в глаза полковнику.
"Ruht!"/ Вольно! (нем.) / — командует полковник, а сам мечется
по двору, хлещет себя хлыстом по сапогу, плюется, а потом вдруг
остановился да как заорет: "Abtreten!"/ Разойдись! (нем.)/ Сел
на свою клячу и вон. Ждали мы ждали, что с одиннадцатой ротой
будет, а ничего не было. Ждем мы день, другой, неделю --
ничего. Полковник в казармах вовсе не появлялся, а солдаты
рады-радешеньки, да и не только солдаты: и унтеры и даже
офицеры. Наконец прислали нам нового полковника. О старом
рассказывали, будто он попал в какой-то санаторий, потому что
собственноручно написал государю императору, что одиннадцатая
рота взбунтовалась.
Приближался час послеобеденного обхода. Военный врач
Грюнштейн ходил от койки к койке, а за ним — фельдшер с
книгой.
— Мацуна!
— Здесь.
— Клистир и аспирин.
— Покорный!
— Здесь.
— Промывание желудка и хинин.
— Коваржик!
— Здесь.
— Клистир и аспирин.
— Котятко!
— Здесь.
— Промывание желудка и хинин.
И так всех подряд — механически, грубо и безжалостно.
— Швейк!
— Здесь.
Доктор Грюнштейн взглянул на вновь прибывшего.
— Чем больны?
— Осмелюсь доложить, у меня ревматизм.
Доктор Грюнштейн за время своей практики усвоил привычку
разговаривать с больными с тонкой иронией. Это действовало
гораздо сильнее крика.
— Ах вот что, ревматизм...-- сказал он Швейку.-- Это
действительно тяжелая болезнь. Ведь и приключится этакая штука
— заболеть ревматизмом как раз во время мировой войны, как раз
когда человек должен идти на фронт! Я полагаю, это вас страшно
огорчает?
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, страшно
огорчает.
— А-а, вот как, его это огорчает? Очень мило с вашей
стороны, что вам пришло в голову обратиться к нам с этим
ревматизмом именно теперь. В мирное время прыгает, бедняга, как
козленок, а разразится война, сразу у него появляется ревматизм
и колени отказываются служить. Не болят ли у вас колени?
— Осмелюсь доложить, болят.
— И всю ночь напролет не можете заснуть? Не правда ли?
Ревматизм очень опасная, мучительная и тяжелая болезнь. У нас в
этом отношении большой опыт: строгая диета и другие наши
способы лечения дают очень хорошие результаты. Выздоровеете у
нас скорее, чем в Пештянах, и так замаршируете на фронт, что
только пыль столбом поднимется.-- И, обращаясь к фельдшеру,
старший врач сказал:-- Пишите: "Швейк, строгая диета, два раза
в день промывание желудка и раз в день клистир". А там --
увидим. Пока что отведите его в амбулаторию, промойте желудок и
поставьте, когда очухается, клистир, но, знаете, настоящий
клистир, чтобы всех святых вспомнил и чтобы его ревматизм сразу
испугался и улетучился.
Потом, повернувшись к больным, доктор Грюнштейн произнес
речь, полную прекрасных и мудрых сентенций.
— Не думайте, что перед вами осел, которого можно
провести за нос. Меня вы своими штучками не тронете. Я-то
прекрасно знаю, что все вы симулянты и хотите дезертировать с
военной службы, поэтому я и обращаюсь с вами, как вы того
заслуживаете. Я в своей жизни видел сотни таких вояк, как вы.
На этих койках валялась уйма таких, которые ничем другим не
страдали, только отсутствием боевого духа. В то время как их
товарищи сражались на фронте, они воображали, что будут
валяться в постели, получать больничное питание и ждать, пока
кончится война. Но они ошиблись, прохвосты! И вы ошибетесь,
сукины дети! Через двадцать лет будете криком кричать, когда
вам приснится, как вы у меня тут симулировали.
— Осмелюсь доложить, господин старший врач,-- послышался
тихий голос с койки у окна,-- я уже выздоровел. Я уже ночью
заметил, что у меня прошла одышка.
— Ваша фамилия?
— Коваржик. Осмелюсь доложить, мне был прописан клистир.
— Хорошо, клистир вам еще поставят на дорогу,--
распорядился доктор Грюнштейн,-- чтобы вы потом не жаловались,
будто мы вас здесь не лечили. Ну-с, а теперь больные, которых я
перечислил, отправляйтесь за фельдшером и получите кому что
полагается.
Каждый получил предписанную ему солидную порцию. Некоторые
пытались воздействовать на исполнителя докторского приказания
просьбами или угрозами: дескать, они сами запишутся в санитары,
и, может, когда-нибудь нынешние санитары попадут к ним в руки.
Что касается Швейка, то он держался геройски.
— Не щади меня,-- подбадривал он палача, ставившего ему
клистир.-- Помни о присяге. Даже если бы здесь лежал твой отец
или родной брат, поставь ему клистир — и никаких. Помни, на
этих клистирах держится Австрия. Мы победим!
На другой день во время обхода доктор Грюнштейн
осведомился у Швейка, как ему нравится в госпитале. Швейк
ответил, что это учреждение благоустроенное и весьма почтенное.
В награду он получил то же, что и вчера, и в придачу еще
аспирин и три порошка хинина, все это ему всыпали в воду, а
потом приказали немедленно выпить.
Сам Сократ не пил свою чашу с ядом так спокойно, как Швейк
пил хинин, на котором доктор Грюнштейн испробовал все виды
пыток.
Когда Швейка в присутствии врача завертывали в холодную
мокрую простыню, он на вопрос доктора Грюнштейна, как ему это
нравится, отвечал:
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, чувствую себя
словно в купальне на морском курорте.
— Ревматизм еще не прошел?
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, никак не
проходит.
Швейк был подвергнут новым пыткам.
В это время вдова генерала-от-инфантерии, баронесса фон
Боценгейм, прилагала неимоверные усилия для того, чтобы
разыскать того солдата, о котором недавно газета "Богемия"
писала, что он, калека, велел себя везти в военную комиссию в
коляске для больных и кричал: "На Белград!" Это проявление
патриотизма дало повод редакции "Богемии" призвать своих
читателей организовать сбор в пользу больного героя-калеки.
Наконец, после справок, наведенных баронессой в
полицейском управлении, было выяснено, что фамилия этого
солдата Швейк. Дальше разыскивать было уже легко. Баронесса фон
Боценгейм взяла с собою свою компаньонку и камердинера с
корзиной и отправилась в госпиталь на Градчаны.
Бедняжка баронесса и не представляла себе, что значит
лежать в госпитале при гарнизонной тюрьме. Ее визитная карточка
открыла ей двери тюрьмы. В канцелярии все держались с нею
исключительно любезно. Через пять минут она уже знала, что "der
brave Soldat"/Бравый солдат (нем..)/ Швейк, о котором она
справлялась, лежит в третьем бараке, койка номер семнадцать.
Сопровождать ее вызвался сам доктор Грюнштейн, совсем
обалдевший от внезапного визита.
Швейк только что вернулся после обычного, ежедневного
тура, предписанного доктором Грюнштейном, и сидел на койке,
окруженный толпой исхудавших и изголодавшихся симулянтов,
которые до сих пор не сдавались и упорно продолжали состязаться
со строгой диетой доктора Грюнштейна.
Если бы кто-нибудь послушал разговор этой компании, то
решил бы, что очутился среди кулинаров высшей поварской школы
или на курсах продавцов гастрономических магазинов.
— Даже самые простые свиные шкварки можно есть, покуда
они теплые,-- заявил тот, которого лечили здесь от застарелого
катара желудка.-- Когда сало начнет трещать и брызгать, отожми
их, посоли, поперчи, и тогда скажу я вам, никакие гусиные
шкварки с ними не сравнятся.
— Полегче насчет гусиных шкварок,-- сказал больной "раком
желудка",-- нет ничего лучше гусиных шкварок! Ну, куда вы
лезете против них со шкварками из свиного сала! Гусиные
шкварки, понятное дело, должны жариться до тех пор, пока они не
станут золотыми, как это делается у евреев. Они берут жирного
гуся, снимают с кожи сало и поджаривают.
— По-моему, вы ошибаетесь по части свиных шкварок,--
заметил сосед Швейка.-- Я, конечно, говорю о шкварках из
домашнего свиного сала. Так они и называются,-- домашние
шкварки. Они ни коричневые, ни желтые, цвет у них какой-то
средний между этими двумя оттенками. Домашние шкварки не должны
быть ни слишком мягкими, ни слишком твердыми. Они не должны
хрустеть. Хрустят — значит, пережарены. Они должны таять на
языке... но при этом вам не должно казаться, что сало течет по
подбородку.
— А кто из вас ел шкварки из конского сала? — раздался
чей-то голос, но никто не ответил, так как вбежал фельдшер.
— По койкам! Сюда идет великая княгиня. Грязных ног
из-под одеяла не высовывать!
Сама великая княгиня не могла бы войти более торжественно,
чем баронесса фон Боценгейм. За ней следовала целая процессия,
тут был и бухгалтер госпиталя, видевший в этом визите тайные
происки ревизии, которая может оторвать его от сытого корыта в
тылу и бросить на съедение шрапнелям, к проволочным
заграждениям передовых позиций. Он был бледен. Но еще бледнее
был доктор Грюнштейн. Перед глазами у него прыгала маленькая
визитная карточка старой баронессы с титулом "вдова генерала" и
все, что связывалось с этим титулом: знакомства, протекции,
жалобы, перевод на фронт и прочие ужасные вещи.
— Вот Швейк,-- произнес доктор с деланным спокойствием,
подводя баронессу фон Боценгейм к койке Швейка.-- Переносит все
очень терпеливо.
Баронесса фон Боценгейм села на приставленный к постели
Швейка стул и сказала:
— Ческий зольдат, кароший зольдат, калека зольдат,
храбрый зольдат. Я очень любиль ческий австриец.-- При этом она
гладила Швейка по его небритому лицу.-- Я читаль все в газете,
я вам принесля кушать: "ам-ам"; курить, сосать... Ческий
зольдат, бравый зольдат!.. Johann, kommen sie her!/ Иоганн,
подойдите! (нем.)/
Камердинер, своими взъерошенными бакенбардами напоминавший
Бабинского, притащил к постели громадную корзину. Компаньонка
баронессы, высокая дама с заплаканным лицом, уселась к Швейку
на постель и стала поправлять ему за спиной подушку, набитую
соломой, с твердой уверенностью, что так полагается делать у
постели раненых героев.
Баронесса между тем вынимала из корзины подарки. Целую
дюжину жареных цыплят, завернутых в розовую папиросную бумагу и
перевязанных черно-желтой шелковой ленточкой, две бутылки
какого-то ликера военного производства с этикеткой: "Gott
strafe England"/ Боже, покарай Англию (нем.)/; на этикетке с
другой стороны бутылки были изображены Франц-Иосиф и Вильгельм,
державшие друг друга за руки, словно в детской игре "Агу — не
могу, засмейся — не хочу"; потом баронесса вынула три бутылки
вина для выздоравливающих и две коробки сигарет. Все это она с
изяществом разложила на свободной постели возле Швейка. Потом
рядом появилась книга в прекрасном переплете — "Картинки из
жизни нашего монарха", которую написал заслуженный главный
редактор нашей нынешней официальной газеты "Чехословацкая
республика"; редактор тонко разбирался в жизни старого
Франца-Иосифа.
Очутились на постели и плитки шоколада с той же надписью
"Gott strafe England" и опять с изображением австрийского и
германского императоров. Но на шоколаде императоры уже не
держались за руки, а стояли отдельно, повернувшись спиной друг
к другу. Рядом баронесса положила красивую двойную зубную щетку
с надписью "Viribus unitis"/ Объединенными силами (лат.)/,
сделанной для того, чтобы каждый, кто будет чистить ею зубы, не
забывал об Австрии. Элегантным подарком, совершенно необходимым
для фронта и окопов, оказался полный маникюрный набор. На
футляре была картинка, на которой разрывалась шрапнель и герой
в стальной каске с винтовкой наперевес бросался в атаку. Под
картинкой стояло: "Fur Gott, Kaiser und Vaterland!"/ За бога,
императора и отечество! (нем.)/
Пачка сухарей была без картинки, но зато на ней написали
стихотворение:
Osterreich, du edies Haus,
steck deine Fahne aus,
lass sie im Winde weh,
Osterreich muss ewig stehen!
На другой стороне был помещен чешский перевод:
О Австро-Венгрия! Могучая держава!
Пусть развевается твой благородный флаг!
Пусть развевается он величаво,
Неколебима Австрия в веках!
Последним подарком был горшок с белым гиацинтом. Когда
баронесса фон Боценгейм увидела все это на постели Швейка, она
не могла сдержать слез умиления. У нескольких изголодавшихся
симулянтов также потекли... слюнки. Компаньонка, продолжая
поддерживать сидящего на койке Швейка, тоже прослезилась. Было
тихо, словно в церкви. Тишину внезапно нарушил Швейк, он сложил
руки, как на молитве, и заговорил:
— "Отче наш. иже еси на небеси, да святится имя твое, да
придет царствие твое..." Пардон, мадам, наврал! Я хотел
сказать: "Господи боже, отец небесный, благослови эти дары, иже
щедрости ради твоей вкусим. Аминь".
После этих слов он взял с постели курицу и набросился на
нее, провожаемый испуганным взглядом доктора Грюнштейна.
— Ах, как ему вкусно, зольдатику! — восторженно
зашептала доктору Грюнштейну старая баронесса.-- Он уже здоров
и может поехать на поле битвы. Отшень, от-шень рада, что все
это ей на пользу.
Она обошла все постели, раздавая всем сигареты и
шоколадные конфеты, затем опять подошла к Швейку, погладила его
по голове со словами "Behut euch Gott"/ Храни вас бог (нем.)/ и
покинула палату, сопровождаемая всей свитой.
Пока доктор Грюнштейн провожал баронессу, Швейк роздал
цыплят, которые были проглочены с молниеносной быстротой.
Возвратясь, доктор нашел только кучу костей, обглоданных так
здорово, будто цыплята живьем попали в гнездо коршунов и их
кости несколько месяцев палило солнце.
Исчезли и военный ликер и три бутылки вина. Исчезли в
желудках пациентов плитки шоколада и пачка сухарей. Кто-то даже
выпил флакон лака для ногтей из маникюрного набора, другой
надкусил приложенную к зубной щетке зубную пасту.
Почувствовав, что гроза миновала, доктор Грюнштейн опять
принял боевую позу и произнес длинную речь. Куча обглоданных
костей утвердила его в мысли, что все пациенты неисправимые
симулянты.
— Солдаты,-- сказал он,-- если бы у вас голова была на
плечах, то вы бы до всего этого не дотронулись, а подумали:
"Если мы это слопаем, старший врач не поверит, будто мы тяжело
больны". А теперь вы как нельзя лучше доказали, что ни в грош
не ставите мою доброту. Я вам выкачиваю желудки, ставлю
клистиры, стараюсь держать на полной диете, а вы так
перегружаете желудок! Хотите нажить себе катар желудка, что ли?
Нет, ребята, ошибаетесь! Прежде чем ваши желудки успеют, это
переварить, я прочищу их так основательно, что вы будете
помнить об этом до самой смерти и детям своим расскажете, как
однажды вы нажрались цыплят и других вкусных вещей и как это не
удержалось у вас в желудке и четверти часа, потому что вам все
своевременно выкачали. Ну-ка, марш за мной! Не думайте, что я
такой же осел, как вы. Я немножко поумней, чем вы все, вместе
взятые. Кроме того, объявляю во всеуслышание, что завтра пошлю
к вам комиссию. Слишком долго вы здесь валяетесь, и никто из
вас не болен, раз вы можете в пять минут так засорить желудок,
как это вам только что удалось сделать... Шагом марш!
Когда дошла очередь до Швейка, доктор Грюнштейн посмотрел
на него и, вспомнив сегодняшний загадочный визит, спросил:
— Вы знакомы с баронессой?
— Я ее незаконнорожденный сын,-- спокойно ответил
Швейк.-- Младенцем она меня подкинула, а теперь опять нашла.
Доктор Грюнштейн сказал лаконично:
— Поставьте Швейку добавочный клистир.
Мрачно было вечером на койках. Всего несколько часов тому
назад в желудках у всех были разные хорошие, вкусные вещи, а
теперь там переливался жиденький чай с коркой хлеба.
Номер двадцать один у окна робко произнес:
— Хотите верьте, ребята, хотите нет, а жареных цыплят я
люблю больше, чем печеных.
Кто-то проворчал:
— Сделайте ему темную!
Но все так ослабели после неудачного угощения, что никто
не тронулся с места. Доктор Грюнштейн сдержал слово. Днем
явилось несколько военных врачей из пресловутой врачебной
комиссии. С важным видом обходили они ряды коек, слышны были
только два слова: "Покажи язык!" Швейк высунул язык как только
мог далеко; его лицо от натуги сморщилось в глупую гримасу, и
он зажмурил глаза.
— Осмелюсь доложить, господин штабной врач, дальше язык
не высовывается.
Тут между Швейком и комиссией разгорелись интересные
дебаты. Швейк утверждал, что сделал это замечание, боясь, как
бы врачи не подумали, будто он прячет от них язык.
Члены комиссии резко разошлись во мнениях о Швейке.
Половина из них утверждала, что Швейк — "ein bloder Kerl"/
Идиот (нем.)/, в то время как другая половина настаивала на
том, что он прохвост и издевается над военной службой.
— Черт побери! — закричал на Швейка председатель
комиссии.-- Мы вас выведем на чистую воду!
Швейк глядел на всю комиссию с божественным спокойствием
невинного ребенка.
Старший штабной врач вплотную подступил к нему.
— Хотел бы я знать, о чем вы, морская свинья, думаете
сейчас?
— Осмелюсь доложить, не думаю ни о чем.
— Himmeldonnerwetter!/ Черт побери! (нем.)/-- заорал один
из членов комиссии, бряцая саблей.-- Он таки вообще ни о чем не
думает! Почему же вы, сиамский слон, не думаете?
— Осмелюсь доложить, потому, что на военной службе этого
не полагается. Когда я несколько лет назад служил в Девяносто
первом полку, наш капитан всегда нам говорил: "Солдат не должен
думать, за него думает его начальство. Как только солдат
начинает думать, это уже не солдат, а так, вшивая дрянь, шляпа.
Размышления никогда не доводят..."
— Молчать! — злобно прервал Швейка председатель
комиссии.
— У нас уже имеются о вас сведения. Der Keri meint: man
wird glauben, er sei ein wirklicher Idiot.../ Этот молодчик
думает, что ему поверят, будто он действительно идиот...
(нем.)/ Вы вовсе не идиот, Швейк, вы хитрая бестия и пройдоха,
вы жулик, хулиган, сволочь! Понимаете?
— Так точно, понимаю.
— Сказано вам молчать? Слышали?
— Так точно, слышал, "молчать".
— Himmelhergott! Ну так и молчите, если вам приказано!
Ведь вы отлично знаете, что не смеете болтать.
— Так точно, знаю, что не смею болтать.
Господа военные переглянулись и вызвали фельдфебеля.
— Отведите этого субъекта вниз, в канцелярию,-- указывая
на Швейка, приказал старший штабной врач,-- и ждите нашего
распоряжения. В гарнизонной тюрьме ему выбьют из головы эту
болтливость. Парень здоров как бык, симулирует да к тому же
болтает и издевается над своим начальством. Он думает, что мы
здесь только для потехи, что военная служба — шутка,
комедия... В гарнизонной тюрьме вам покажут, Швейк, что военная
служба — не балаган.
Швейк пошел с фельдфебелем в канцелярию, по дороге мурлыча
себе под нос:
Я-то вздумал в самом деле
Баловать с войной,--
Дескать, через две недели
Попаду домой.
В то время как в канцелярии дежурный офицер орал на
Швейка, что таких молодчиков надо-де расстреливать, наверху, в
больничных палатах, комиссия истребляла симулянтов. Из
семидесяти пациентов уцелело только двое. Один-- у которого
нога была оторвана гранатой, а другой — с настоящей костоедой.
Только эти двое не услышали слова "tauglich". Все остальные, в
том числе и трое умирающих чахоточных, были признаны годными
для фронта. Старший штабной врач по этому случаю не преминул
произнести приличествующую моменту речь. Она была сдобрена
самыми разнообразными ругательствами и достаточно лаконична.
Все скоты, дерьмо, и только в том случае, если будут храбро
сражаться за государя императора, снова станут равноправными
членами общества. Тогда после войны им даже простят то, что они
пытались уклониться от военной службы и симулировали. Однако он
лично в это не верит и убежден, что всех их рано или поздно
ждет петля.
Молодой военный врач, чистая и пока еще не испорченная
душа, попросил у старшего штабного врача слова. Его речь
отличалась от речи начальника оптимизмом и наивностью. Говорил
он по-немецки.
Он долго рассусоливал о том, что, дескать, каждый из тех,
кто покидает лагерь и вернется в свой полк, должен быть
победителем и рыцарем. Он убежден, что они сумеют владеть
оружием на поле брани и быть честными людьми всюду: и на войне
и в частной жизни; что они будут непобедимыми воинами и никогда
не забудут о славе Радецкого и принца Евгения Савойского, что
кровью своей они польют необозримые поля славы австрийской
монархии и достойно выполнят миссию, возложенную на них
историей. В отважном порыве, не щадя своей жизни, под
простреленными знаменами своих полков, они ринутся вперед к
новой славе, к новым победам...
В коридоре старший штабной врач сказал этому наивному
молодому человеку:
— Послушайте, коллега, смею вас уверить, что старались вы
зря. Ни Радецкий, ни этот ваш принц Евгений Савойский не
сделали бы из этих негодяев солдат. Как с ними ни говори, их
ничем не проймешь. Это — шайка!
Глава IX. ШВЕЙК В ГАРНИЗОННОЙ ТЮРЬМЕ
Последним убежищем для нежелавших идти на войну была
гарнизонная тюрьма. Я сам знал одного сверхштатного
преподавателя математики, который должен был служить в
артиллерии, но, не желая стрелять из орудий, "стрельнул" часы у
одного подпоручика, чтобы только попасть в гарнизонную тюрьму.
Сделал он это вполне сознательно. Перспектива участвовать в
войне ему не улыбалась. Стрелять в неприятеля и убивать
шрапнелью и гранатами находящихся по ту сторону фронта таких же
несчастных, как и он сам, сверхштатных преподавателей
математики он считал глупым. "Не хочу, чтобы меня ненавидели за
насилие",-- сказал он себе и спокойно украл часы. Сначала
исследовали его психическое состояние, и только после того, как
он заявил, что украл часы с целью обогащения, его отправили в
гарнизонную тюрьму.
В гарнизонной тюрьме многие сидели за кражу или
мошенничество. Идеалисты и неидеалисты. Люди, считавшие военную
службу источником личных доходов: различные бухгалтеры
интендантства, тыловые и фронтовые, совершившие всевозможные
мошенничества с провиантом и солдатским жалованием, и затем
мелкие воры, которые были в тысячу раз честнее тех молодчиков,
которые их сюда послали. Кроме того, в гарнизонной тюрьме
сидели солдаты за преступления чисто воинского характера,
как-то: нарушение дисциплины, попытки поднять мятеж,
дезертирство. Особую группу составляли политические, из которых
восемьдесят процентов были совершенно невинны; девяносто девять
процентов этих невинных были осуждены.
Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный
аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим
политическим, экономическим и моральным крахом. Ореол былого
могущества и славы оберегался судами, полицией, жандармерией и
продажной сворой доносчиков.
В каждой воинской части Австрия имела шпионов, доносивших
на своих товарищей, с которыми они спали на одних парах и в
походе делили кусок хлеба.
Для гарнизонной тюрьмы поставляла свежий материал также
гражданская полиция: господа Клима, Славичек и Кo. Военная
цензура отправляла сюда авторов корреспонденций между фронтом и
теми, кто остался в отчаянном положении дома; жандармы
приводили сюда старых неработоспособных крестьян, посылавших
письма на фронт, а военный суд припаивал им по двенадцати лет
тюрьмы за слова утешения или за описание нищеты, которая царила
у них дома.
Из Градчанской гарнизонной тюрьмы путь вел через Бржевнов
на Мотольский плац. Впереди в сопровождении солдат шел человек
в ручных кандалах, а за ним ехала телега с гробом. На
Мотольском плацу раздавалась отрывистая команда: "An! Feuer!"
/Пли! (нем.)/ По всем полкам и батальонам читался полковой
приказ об очередном расстреле одного призывного за "бунт",
поднятый им из-за того, что капитан ударил шашкой его жену,
которая никак не могла расстаться с мужем.
А в гарнизонной тюрьме троица — штабной тюремный
смотритель Славик, капитан Лингардт и фельдфебель Ржепа, по
прозванию "Палач",-- оправдывала свое назначение. Сколько людей
они до смерти избили в одиночках! Возможно, капитан Лингардт и
в республике продолжает оставаться капитаном. В таком случае я
бы желал, чтобы годы службы в гарнизонной тюрьме были ему
зачтены. Славичку и Климе государственная полиция уже зачла их
стаж. Ржепа стал штатским и вернулся к своему ремеслу
мастера-каменщика. Вероятно, он состоит членом патриотических
кружков в республике.
Штабной тюремный смотритель Славик в республике стал вором
и теперь сидит в тюрьме. Бедняге не удалось приспособиться к
республике, как это сделали многие другие господа военные.
Само собой разумеется, что, принимая Швейка, тюремный
смотритель Славик бросил на него взгляд, полный немого укора.
— Раз ты сюда попал, значит за тобой водятся грешки,
брат, а? Мы тебе, паренек, жизнь здесь подсластим, как и всем,
кто попал в наши руки. А наши руки — это, брат, тебе не
дамские ручки.
И чтобы прибавить вес своим словам, он ткнул свой жилистый
кулак Швейку под нос и произнес:
— Понюхай-ка, подлец, чем пахнет!
Швейк понюхал.
— Не хотел бы я получить по носу таким кулаком. Пахнет
могилой,-- заметил он.
Спокойная, рассудительная речь Швейка понравилась штабному
тюремному смотрителю.
— А ну-ка ты! — крикнул он, ткнув Швейка кулаком в
живот.-- Стоять смирно! Что у тебя в карманах? Сигареты можешь
оставить, а деньги давай сюда, чтобы не украли. Больше нет?
Взаправду нет? Только не врать! Вранье наказывается.
— Куда его денем? — спросил фельдфебель Ржепа.
— Сунем в шестнадцатую,-- решил смотритель,-- к
голоштанникам. Не видите разве, что написал на
препроводительной капитан Лингардт: "Streng behuten,
beobachten"/ Стеречь строго, наблюдать (нем.)/.
— Да, брат,-- обратился он торжественно к Швейку,-- со
скотом и обращение скотское. А кто взбунтуется, того швырнем в
одиночку, а там переломаем ему ребра,-- пусть валяется, пока не
сдохнет. Имеем полное право. Здорово тогда мы расправились с
тем мясником! Помните, Ржепа?
— Ну и задал он нам работы, господин смотритель! --
произнес фельдфебель Ржепа, с наслаждением вспоминая былое.--
Вот был здоровяк! Топтал я его больше пяти минут, пока у него
ребра не затрещали и изо рта не пошла кровь. А он еще потом
дней десять жил. Живучий был, сукин сын!
— Видишь, подлец, как у нас расправляются с тем, кому
придет в голову взбунтоваться или удрать,-- закончил свое
педагогическое наставление штабной тюремный смотритель
Славик.-- Это все равно что самоубийство, которое у нас
карается точно так же. Или, не дай бог, если тебе, сволочь,
вздумается на что-нибудь жаловаться, когда придет инспекция! К
примеру, придет инспекция и спросит: "Есть жалобы?" Так ты,
сукин сын, должен стать во фронт, взять под козырек и
отрапортовать: "Никак нет, всем доволен". Ну, как ты это
скажешь? Повтори-ка, мерзавец!
— Никак нет, всем доволен,-- повторил Швейк с таким милым
выражением, что штабной смотритель впал в ошибку, приняв это за
искреннее усердие и порядочность.
— Так снимай штаны и отправляйся в шестнадцатую,-- сказал
он мягко, не добавив, против обыкновения, ни "сволочь", ни
"сукин сын", ни "мерзавец".
В шестнадцатой Швейк застал двадцать мужчин в одних
подштанниках. Тут сидели те, у кого в бумагах была пометка
"Streng behuten, beobachten". За ними очень заботливо
присматривали, чтобы они, чего доброго, не удрали.
Если бы подштанники были чистые, а на окнах не было
решеток, то с первого взгляда могло бы показаться, что вы
попали в предбанник.
Швейка принял староста, давно не бритый детина в
расстегнутой рубахе. Он записал его фамилию на клочке бумаги,
висевшем на стене, и сказал:
— Завтра у нас представление. Поведут в часовню на
проповедь. Мы все там будем стоять в одних подштанниках. Вот
будет потеха.
Как и во всех острогах и тюрьмах, в гарнизонной тюрьме
была своя часовня,-- излюбленное место развлечения арестантов.
Не оттого вовсе, что принудительное посещение тюремной часовни
приближало посетителей к богу или приобщало их к добродетели. О
такой глупости не могло быть и речи. Просто богослужение и
проповедь спасали от тюремной скуки. Дело заключалось вовсе не
в том, стал ты ближе к богу или нет, а в том, что возникала
надежда найти по дороге — на лестнице или во дворе --
брошенный окурок сигареты или сигары. Маленький окурок,
валяющийся в плевательнице или где-нибудь в пыли, на земле,
совсем оттеснил бога в сторону. Этот маленький пахучий предмет
одержал победу и над богом и над спасением души.
Да и, кроме того, сама проповедь забавляла всех.
Фельдкурат Отто Кац в общем был милейший человек. Его проповеди
были необыкновенно увлекательны, остроумны и вносили оживление
в гарнизонную скуку. Он так занятно трепал языком о бесконечном
милосердии божьем, чтобы поддержать "падших духом" и нечестивых
арестантов, так смачно ругался с кафедры, так самозабвенно
распевал у алтаря свое "Ite, missa est" / Изыдите, служба
окончена {лат.)/. Богослужение он вел весьма оригинальным
способом. Он изменял весь порядок святой мессы, а когда был
здорово пьян, изобретал новые молитвы, новую обедню, свой
собственный ритуал,-- словом, такое, чего до сих пор никто не
видывал.
Вот смеху бывало, когда он, к примеру, поскользнется и
брякнется вместе с чашей и со святыми дарами или требником,
громко обвиняя министранта из заключенных, что тот умышленно
подставил ему ножку, а потом тут же, перед самой
дарохранительницей, вкатит этому министранту одиночку и
"шпангле". Наказанный очень доволен: все это входит в программу
и делает еще забавнее комедию в тюремной часовне. Ему поручена
в этой комедии большая роль, и он хорошо ее играет.
Фельдкурат Отто Кац, типичный военный священник, был
еврей. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: архиепископ
Кон тоже был еврей, да к тому же близкий приятель Махара.
У фельдкурата Отто Каца прошлое было еще пестрее чем у
знаменитого архиепископа Кона. Отто Кац учился в коммерческом
институте и был призван в свое время на военную службу как
вольноопределяющийся. Он так прекрасно разбирался в вексельном
праве и в векселях, что за один год привел фирму "Кац и Кo" к
полному банкротству; крах был такой, что старому Кацу пришлось
уехать в Северную Америку, предварительно проделав кое-какие
денежные комбинации со своими доверителями, правда, без их
ведома, как и без ведома своего компаньона, которому пришлось
уехать в Аргентину.
Таким образом, молодой Отто Кац, бескорыстно поделив фирму
"Кац и Кo между Северной и Южной Америкой, очутился в
положении человека, который ниоткуда не ждет наследства, не
знает, где приклонить голову, и которому остается только
устроиться на действительную военную службу.
Однако вольноопределяющийся Отто Кац придумал еще одну
блестящую штуку. Он крестился. Обратился к Христу, чтобы
Христос помог ему сделать карьеру. Обратился доверчиво,
рассматривая этот шаг как коммерческую сделку между собой и
сыном божьим.
Его торжественно крестили в Эмаузском монастыре. Сам патер
Альбан совершал обряд крещения. Это было великолепное зрелище.
Присутствовали при сем набожный майор из того же полка, где
служил Отто Кац, старая дева из института благородных девиц на
Градчанах и мордастый представитель консистории, который был у
него за крестного.
Экзамен на офицера сошел благополучно, и новообращенный
христианин Отто Кац остался на военной службе. Сначала ему
казалось, что дело пойдет хорошо, и он метил уже в военную
академию, но в один прекрасный день напился, пошел в монастырь
и променял саблю на монашескую рясу. Он был на аудиенции у
архиепископа в Градчанах и в результате попал в семинарию.
Перед своим посвящением он напился вдребезги в одном весьма
порядочном доме с женской прислугой на Вейводовой улице и прямо
с кутежа отправился на рукоположение. После посвящения он пошел
в свой полк искать протекции и, когда его назначили
фельдкуратом, купил себе лошадь, гарцевал на ней по улицам
Праги и принимал живейшее участие во всех попойках офицеров
своего полка.
На лестнице дома, где помещалась его квартира, очень часто
раздавались проклятия неудовлетворенных кредиторов. Отто Кац
водил к себе девок с улицы или посылал за ними своего денщика.
Он увлекался игрой в "железку", и ходили не лишенные основания
слухи, что играет он нечисто, но никому не удавалось уличить
фельдкурата в том, что в широком рукаве его военной сутаны
припрятан туз. В офицерских кругах его величали "святым отцом".
К проповеди он никогда не готовился, чем отличался от своего
предшественника, раньше навещавшего гарнизонную тюрьму. У того
в голове твердо засело представление, что солдат, посаженных в
гарнизонную тюрьму, можно исправить проповедями. Этот достойный
пастырь набожно закатывал глаза и говорил арестантам о
необходимости реформы законов о проститутках, а также реформы
касательно незамужних матерей и распространялся о воспитании
внебрачных детей. Его проповеди носили чисто абстрактный
характер и никак не были связаны с текущим моментом, то есть,
попросту сказать, были нудными.
Проповеди фельдкурата Отто Каца, напротив, радовали всех.
Шестнадцатую камеру водили в часовню в одних подштанниках,
так как им нельзя было позволить надеть брюки,-- это было
связано с риском, что кто-нибудь удерет. Настал торжественный
момент. Двадцать ангелочков в белых подштанниках поставили у
самого подножия кафедры проповедника. Некоторые из них, которым
улыбнулась фортуна, жевали подобранные по дороге окурки, так
как, за неимением карманов, им некуда было их спрятать. Вокруг
стояли остальные арестанты гарнизонной тюрьмы и любовались
видом двадцати пар подштанников.
На кафедру, звеня шпорами, взобрался фельдкурат.
— Habacht! /Смирно! (нем.)/ — скомандовал он.-- На
молитву! Повторять все за мной! Эй ты там, сзади, не сморкайся,
подлец, в кулак, ты находишься в храме божьем, а не то велю
посадить тебя в карцер! Небось уже забыли, обормоты, "Отче
наш"? Ну-ка, попробуем... Так и знал, что дело не пойдет. Какой
уж там "Отче наш"! Вам бы только слопать две порции мяса с
бобами, нажраться, лечь на брюхо, ковырять в носу и не думать о
господе боге. Что, не правду я говорю?
Он посмотрел с кафедры вниз на двадцать белых ангелов в
подштанниках, которые, как и остальные, вовсю развлекались. В
задних рядах играли в "мясо".
— Ничего, интересно,-- шепнул Швейк своему соседу, над
которым тяготело подозрение, что он за три кроны отрубил своему
товарищу все пальцы на руке, чтобы тот освободился от военной
службы.
— То ли еще будет! — ответил тот.-- Он сегодня опять
здорово налакался, значит опять станет рассказывать о тернистом
пути греха.
Действительно, фельдкурат сегодня был в ударе. Сам не зная
зачем, он все время перегибался через перила кафедры и чуть
было не потерял равновесие и не свалился вниз.
— Ну-ка, ребята, спойте что-нибудь! — закричал он
сверху.-- Или хотите, я научу вас новой песенке? Подтягивайте
за мной.
Есть ли в мире кто милей
Моей милки дорогой?
Не один хожу я к ней--
Прут к ней тысячи гурьбой!
К моей милке на поклон
Люди прут со всех сторон.
Прут и справа, прут и слева,
Звать ее Мария-дева.
— Вы, лодыри, никогда ничему не научитесь,-- продолжал
фельдкурат.-- Я за то, чтобы всех вас расстрелять. Всем
понятно? Утверждаю с этого святого места, негодяи, ибо бог есть
бытие... которое стесняться не будет, а задаст вам такого
перцу, что вы очумеете! Ибо вы не хотите обратиться ко Христу и
предпочитаете идти тернистым путем греха...
— Во-во, начинается. Здорово надрался! — радостно
зашептал Швейку сосед.
— ...Тернистый путь греха — это, болваны вы этакие, ...
