Марина Курочкина. Тринитарное мышление и современность
страница №6
...а из причин победы большевистской революции заключалась в том,что это была победа жесткой, узкой доктрины над первобытным хаосом
зарождающегося плюралистического, а значит, открытого общества
начала XX века. Это был действительно хаос - хаос идей,
представлений, культурных и духовных тенденций, именно хаос, то есть
некоторое беспорядочное смешение и неупорядоченное движение, так как
страна только начала освобождаться от жесткой самодержавной
доктрины. Конечно, изнутри этого хаоса трудно было разглядеть его
позитивный смысл. У большинства людей отсутствует историософское
видение, способность взглянуть на события с высоты птичьего полета,
а есть только ужас от того, что хаос может все смести на своем пути.
Таких людей оказалось немало. Результат - победа жесткой, узкой
доктрины, логически обоснованной, исключающей открытые вопросы.
Именно поэтому более других пострадала интеллигенция, ибо открытые
вопросы являются предметом ее внимания.
По существу, это была победа узкой, логически замкнутой доктрины,
избавляющей от необходимости личной ответственности каждого
человека в решении вопроса, в чем смысл жизни. Все стало яснее ясного.
Смысл жизни в том, чтобы построить "наш новый мир", в котором "кто
был ничем, тот станет всем". И никаких вопросов -зачем, почему,
никаких вопросов, в ответ на которые нельзя отдать конкретное
распоряжение, никаких вопросов, ответ на которые может быть
неоднозначным по своей сути.
145
Доктрина была настолько узкой, что у большевистской партии не
нашлось достаточно вразумительной программы, кроме необходимости
завоевания власти. Не потому ли на протяжении истории у партии не
раз возникала необходимость менять курс в соответствии с
существующей ситуацией, не потому ли в нашем законодательстве не
существовало определения, что такое "антисоветский"? Определение
"советский", означающее того, кто железной рукой держит власть и
устанавливает порядок, как-то не состыковывалось с не умершим еще
гуманистическим романтическим пафосом. Налицо было
несоответствие, как у "старых большевиков": воля - чистая, а дела -
грязные.
Узость доктрины вызвала строгую необходимость отмежеваться от
всего остального мира, не оставляя при этом надежды в дальнейшем,
окрепнув, переделать весь мир на свой лад (лозунг о мировой
пролетарской революции).
Так родился дух советской агрессивности. И когда внешняя угроза
перестала существовать после победы над интервентами и Белой
гвардией, дух агрессивности потребовал себе пищи, и тогда появилась
угроза внутренняя - контрреволюция, а затем и незримая - враги
народа. Врагами народа мог быть кто угодно, а в дальнейшем, наверное,
и что угодно - интеллигенция, военные, евреи, врачи, нацмены
(представители любой национальности) - все и всё, к чему можно было
предъявить обвинение по существовавшей в уголовном кодексе СССР
статье об антисоветской агитации и пропаганде, при отсутствии
определения, что такое "антисоветский". Образ врага - это своего рода
утешение, спасение от черной бездны, в которую все рушится и нет
виновного. Эта ситуация очень напоминает Средние века, когда царила
жестокость по отношению друг к другу и в то же время люди мечтали о
"граде Божьем".
Советская агрессивность была всегда направлена в обе стороны - вовне
и вовнутрь. Было одно исключение, когда недоверчивый Сталин поверил
Гитлеру в 1939 году, признав, вероятно, что-то родственное в
агрессивности
146
узкой, суперзамкнутой доктрины фашизма. А так, на протяжении всей
советской истории у нас были большие и малые враги, среди них
периодически оказывались и бывшие друзья. Эта агрессивность
постоянно поддерживалась гонкой вооружения и идеологическим
воспитанием, которое покоилось на трех китах - неоспоримых
преимуществах нашей жизни вплоть до чистого вымысла, намеренном
сгущении красок, вплоть до искажения событий, касающихся всякой
иной жизни, а также шпиономании. Такое селекционное воспитание не
могло не дать плодов: для многих советских людей агрессивность стала
формой мироощущения - агрессивность в личных отношениях, во
всяких второстепенных человеческих контактах, в творчестве, в способе
думать.
Дух агрессивности породил не менее значительный для нашей жизни
дух репрессивности. Репрессии в нашей стране приняли форму
упреждающего удара - пресекать гораздо суровее, чем требовала сама
существующая причина, пресекать по одному только подозрению о
возможности существования причины. Особенно четко просматривается
это в двух областях нашей жизни - в медицине и в воспитании. В
нашей медицине глубоко укоренились шоковые методы лечения -
особенно это видно на примере психиатрии и онкологии: инсулиновые
шоки, химиотерапия, хирур- гия, облучение - все это более популярно,
чем терапия щадящая, связанная с продолжительным уходом. Или
другой пример: попробуйте заикнуться о том, что аппендицит нужно
лечить, а не вырезать. У большинства наших врачей четко
выработанный стереотип: единственный способ лечения аппендицита -
хирургическое вмешательство. А ведь это вещь не невинная.
В воспитании дух репрессивности имеет еще более уродливые формы.
Одна воспитательница детского сада рассказывала с явной гордостью о
своей "педагогической находке", позволившей ей добиться
безукоризненной дисциплины: она за провинность одного наказывала
всех, и со
147
временем дети стали следить друг за другом сами. Сразу после
института я два года работала в школе. В соседнем классе со мной
трудилась учительница, которая позволяла ученикам, первым
выполнившим задание, следить за дисциплиной остального класса,
составлять для нее список ребят, занимавшихся списыванием. А в
самой школе были созданы дисциплинарные батальоны из учеников,
каравшие, с позволения старших, нарушителей на переменах. У них
отбирали дневники и заносили в "черные" списки, которые
зачитывались на общей линейке.
Во время психологических консультаций родителям, находящимся в
конфликте с детьми-подростками, я обнаружила, что чаще всего
родители называют следующие приемлемые для себя в этой ситуации
средства борьбы с непослушными - милиция, психиатр и...
гинекологическое обследование для установления девственности своей
дочери. И надо заметить, что во всех этих случаях люди действуют по
своей воле.
Весьма могущественным духом советской действительности является
дух обобществления - он воплощается весьма разнообразно, но по сути
это всегда воля к усреднению, выравниванию, разрушению
индивидуальных особенностей (как будто можно сохранить
индивидуальность, разрушив ее индивидуальные особенности), иными
словами - посягательство на личность. Дух обобществления - это
атеистическое представление о справедливости, понимаемое как
усредненное тождество на горизонтальном уровне. Теистические
воззрения связаны с уровнем вертикальным. Согласно теистическим
представлениям, люди не могут и не должны быть равны между собой,
как на горизонтальном уровне, так и на вертикальном. Они могут быть
равны только пред Богом, то есть абсолютно всем дается возможность
для святости, для достижения совершенства. Качество совершенства
всегда одной природы, а формы проявления могут быть весьма
разнообразны. Это означает
148
неравенство людей на горизонтальном уровне. Да и диапазон
возможностей всегда разный, что свидетельствует о неравенстве и на
вертикальном уровне.
Усредненное тождество, называемое в советской действительности
равенством, - это одинаковые люди в одинаковой одежде, с
одинаковыми представлениями, живущие на одинаковой жилплощади,
одинаково работающие за одинаковую зарплату. Правда, практические
соображения заставили отойти от "уравниловки", но дух ее в сознании
сохранился как идеальная норма.
Дух обобществления весьма враждебен к личности, к самому
существованию личного в противовес серой заурядности и ко всякому
проявлению личностного. У нас всегда не любили личную жизнь, у нас
был примат общественного над личным, у нас не любили личных
заслуг, личной собственности, личных усилий - ко всему этому было
отношение, как к грязному белью, которое надо прятать, когда
приходят гости. Жизнь была коммунальной, частной жизни не было,
каждый мог влезть в личную жизнь другого запросто, по-партийному.
Общество стремилось подавить личность, начиная с детского сада.
Детский сад, школа, армия, нормы ГТО, прописка, возможность сделать
карьеру только при условии вступления в КПСС, возможность
поступить в аспирантуру только при условии сдачи экзамена по
марксистско-ленинской философии, даже если вы собираетесь стать
врачом, а не философом, и многое, многое другое, - все это, вместе
взятое, было направлено на усреднение личности, как будто возможно
воспитать личность без права и возможности реального выбора.
Усредненная личность есть личность очень несвободная, ибо исходные
данные свободы - возможность неповторимого пути. А с усредненной
личности всякую неповторимость пытались снять, как стружку. И если
личность смирялась с этим, то от личности оставался только
полуфабрикат. Сейчас в такого рода "смирении" пытаются найти
149
оправдание за свою глухоту к преступлениям. У нас любят восклицать:
"Мы не знали о тех ужасах, что у нас творились". А разве вы очень
хотели знать? "Нас обманывали". А разве вы не сами безоговорочно
верили? "Нас унижали". А разве вы предпринимали что-нибудь, чтобы
защитить свою честь? Конечно, нельзя от людей требовать героизма,
тем более что в те времена каждого человека рассматривали словно в
лупу, словно он под следствием. Даже эротика советского периода носит
причудливый характер. Условно ее можно назвать эротикой санаторных
домов. Одиннадцать месяцев в году человек - "стахановец", а на
двенадцатый - стыдливый шалун в доме отдыха. Его секс подобен
поведению человека, который только что лишился девственности, - у
него много сдержанности, мало "техники", а перевес чувств создает
впечатление целомудренного отношения к партнеру.
Духи насильственного объединения, породившие скученность
коммуналок, сделали и семью, эту ячейку государства, больным
органом. Нормальных семей почти не было, хотя разводов было меньше,
но не потому что люди хотели жить вместе, а потому, что люди
отдавали себя во власть более сильных духов аскетической
коллективизации.
Был великий страх непослушания системе, который поглотил малые
страхи. Достаточно было подчиниться системе, и человек освобождался
от всех малых страхов. Сталин - это аккумулятор страха, при нем
страх стал "праздничным", он так напугал, что даже вызывал любовь у
советских людей, потому что человеку нравятся сильные чувства, а
страх как раз одно из самых сильных чувств, испытываемых
человеком. Через страх воспитывалась вера. Коммунистическая
идеология имеет все атрибуты религии - страх, аскетизм, лицемерие.
По мере ослабления страха уменьшалась и вера. При Брежневе этот
страх стал привычным опасением, как домашний бульдог. Человек
знает, что эта собака страшная, но она уже приручена. Звериный
страшный оскал страха был только при Сталине.
150
Конечно, не все люди одинаковые, и у нас есть герои, которые в
чудовищных условиях сохранили и отстояли личностное достоинство.
Именно благодаря этим людям в стране началось медленное движение
обновления, это они удержали телегу на краю пропасти - А. Сахаров, А.
Солженицын, генерал П. Григоренко, А. Марченко, Л. Богораз, отец А.
Мень и многие, многие другие, в том числе никому не известные
подвижники, в разных областях и каждый по-своему.
Я прочитала самое значительное из произведений А. Солженицына,
"Архипелаг Гулаг", кажется, в 1975 году, когда оно было издано на
Западе и с большими опасностями переправлено в Союз; получила книгу
на короткое время и читала запоем. В то время находились люди,
которые хранили и давали почитать эту книгу, служившую своего рода
эталоном антисоветскости, за одно ее хранение грозили репрессии.
Существовало такое определение -"хранение с целью распространения".
Находились все же люди, которые искали знания, правды, кто
политической, кто исторической, кто научной, кто духовной. Они
создали контрреальность, где была предпринята попытка защитить
часть внутреннего мира человека, которую травили и выжигали. Они
создали некое контризмерение, где могли находиться люди, которых
существующая действительность исторгала и преследовала.
Большинство же людей позволяло с себя снимать личностную стружку,
становясь рабами. Были рабы, которые любили своих тиранов, потому
что тяжело брать ответственность за свою собственную жизнь; были
люди, которые жили и трудились, как рабы, с затаенной, почти
неосознанной ненавистью к хозяину, к государству, к "слугам народа".
А рабский труд - это самый непроизводительный труд, труд, за
который не несешь ответственности, так как ничто никому не
принадлежит. Люди не работают, а функционируют, формально
исполняют свои обязанности и тогда, когда кладут асфальт, и собирая
самолет, и делая операции.
151
Такое селекционное воспитание дало соответствующие плоды.
Большинство наших людей сохранило лишь "личностные атавизмы" в
виде амбиций и в виде зуда иметь большой товарный выбор. Чаще всего
это единственные личностные характеристики в общей массе людей.
Воплощенный дух обобществления обернулся неуважением людей друг к
другу, доходящим до буквального хамства и чудовищного
непрофессионализма: у нас работают врачи с профессиональным
образованием, но не профессионалы, у нас работают учителя с
дипломами, но без реальных умений. У нас ужасающе
непрофессиональны политики и журналисты (за очень редким
исключением), у нас очень непрофессиональное телевидение, когда ему
нужно не исполнять идеологический заказ, а просто работать для
зрителей, - это особенно очевидно, когда пытаются создать на
американский лад шоу-бомонд. Но если в Америке все работает - от
прачечной до визажистов, то у нас много чего еще не срабатывает, и
потому получается опереточный бомонд, слишком видна печать
забитости и нищеты. Наши женщины часто выступают в платьях не
для сцены, скорее это одежда для дорогой проститутки, которая
принимает клиентов, оно по-своему красиво, но не красотой для сцены.
Или актриса с бледно-зеленым лицом трясущимися губами читает
Ахматову, тогда как поэзия Ахматовой - это поэзия гордой женщины.
Живя в советское время, она тоже чистила картошку, но она чистила ее
с той статью, которую получила в несоветское время. Даже воры в
законе сейчас не профессионалы, потому что поменялась структура
криминального мира. Эту картину дополняет обилие экстрасенсов -
диких, полуобразованных людей, за деньги манипулирующих своими
навыками, которые "Исцеляют", как шахтер киркой работает.
Когда нет правил игры, то люди представляют собой жалкое зрелище -
все это "импровизация" нетворческих людей и потому - хаос.
Импровизация - это хорошее знание правил, когда они не подавляют,
словно они в
152
крови, как знание языка, когда говоришь, будто знаешь какие-то
правила.
Эта ситуация отягчается духом рабского отношения к труду и духом
мстительности. Общество состоит из рабов, которых наплодила
тоталитарная система. Освобожденные рабы не могут заниматься
предпринимательством, они либо собираются в шайки и работают на
хозяина, либо впадают в состояние комы или депрессии. Их невозможно
вдохновить, они ждут сильной руки, которая бы "вытерла им сопли",
построила в стройные ряды и повела снова к "кормушкам". Поэтому
ставку надо делать на тех, кто не утратил дух свободы, а для
остальных нужна социальная программа. Это также важно и для тех,
кто еще не научился быть свободным, но уже отвык быть рабом. Мне
кажется, сейчас можно делать ставку и на женщин, в советское и
постсоветское время образовался некий "подвид" умных женщин,
способных к созидательному действию.
Дефицит мужского духа в наше время, духа действия, - это также
эффект советской власти, при которой собственно действие, любое
действие, расценивалось как антисоветское, потому что нужно было
только реагировать, только исполнять предписание; членам политбюро
было предписано одно, а простым людям - другое, но те и другие
"действовали" и говорили только "по протоколу". Культивировалась
система предписанных реакций, потому так сложно сейчас: ведь свобода
строится на вырастании из реакции в действие. Между тем наш бизнес
- это тоже реакция, реакция на агрессивную среду, именно поэтому он
полукриминальный и единственным способом выяснения отношений
становится убийство.
Все это создает постоянную угнетенность, которая психологически
разрешается вымещением на других. В нашей стране это приняло
уникальную форму "дедовщины"; имеется в виду не только армия, это
все сферы нашей жизни, когда любой при первой же возможности
вымещает на любом же, попавшем под руку, за унижение всей своей
153
жизни, но везде со своей спецификой: на почте, в прачечной, в больнице,
на железной дороге, в городском транспорте. У нас страна народных
мстителей, партизан, карающих друг друга. Люди очень страдают,
когда на себе ощущают мстительность других, но это не мешает им
отвечать тем же любому, встретившемуся на пути.
Еще один очень важный дух нашего советского бытия - это дух
однозначности восприятия. Масса усредненных лиц привыкла жить в
четко очерченном пространстве, лишенном сакрального элемента
таинства жизни. Все в этом пространстве конкретно, материально и...
однозначно. У наших людей существует черная и белая психология: если
некто не друг, то он - враг, которого нужно ненавидеть; если сейчас мы
живем хорошо, то, значит, в прошлом году жили плохо, ведь эту жизнь
мы зачем-то завоевывали. А если сейчас мы живем плохо, то, значит,
раньше, когда-то, до революции, жили хорошо. Хотим жить только так,
как раньше! Создается впечатление, что у таких людей сохранилась
всего лишь одна извилина и движение мысли возможно лишь по
прямой, в ту или иную сторону.
Все эти духи не являются порождением советского времени, но именно в
советское время они приняли законченные формы, тела и
сгруппировались именно в таком составе, и тот, кто открывает свою
душу этим духам, становится советским, в самом худшем смысле этого
слова. Идеальное советское, связанное с гуманистическим устремлением
к всеобщей справедливости, умерло, осталось лишь атеистическое
советское. И если мы хотим изменить нашу жизнь, надо избавиться не
от одного из этих духов, а от всех вместе.
Октябрь 1993 г.
154
ОТ ПЕРИФЕРИИ К ЦЕНТРУ
Человечество, в лучшем своем проявлении, движимо жаждой истины.
Но в каждом конкретном человеке она реализуется по-разному. И
наверное, глубина и качество этой жажды определяет сферу ее
выражения.
Райнхарт Лаут пишет статью "Что говорит нам сегодня Достоевский" и
называет Федора Михайловича пророком; некоторые авторы,
комментируя эту статью, обращаются к прогнозам Шпенглера о
будущем России. Все это на первый взгляд заслуживает самого
пристального внимания. Но...
Почему, чтобы разобраться в современной нам ситуации, нужно
вспоминать о Достоевском? Я бесконечно чту глубину идей Ф. М.
Достоевского, и для меня бесспорно прорастание этих идей в
современности, но я против упоминания его имени в данном контексте.
Слишком диалогичен Достоевский, слишком много у него можно найти
и за, и против по любому вопросу. Мне кажется, надо подумать, что
каждый из нас может сказать сегодня сам. Причем это высказывание
не должно походить на несбыточные мечтания, на экстраполяцию в
бесконечность понравившихся нам идей. Как правило, это приводит к
паразитированию на чужом мировоззрении, подтачивая возможности
выработать целостность собственного.
155
Мы призваны в этот мир, чтобы не просто составить мнение о нем, но
преобразить его. Это преображение не должно быть внешним.
Природный мир достаточно гармоничен, утилитарное отношение к нему
оборачивается экологическим кризисом. Наша задача - преобразить
мир человеческих взаимоотношений, мир богочеловеческих отношений;
именно катастрофы этих "миров" отзываются страшными диктатурами,
тоталитаризмом, убийствами, предательствами, монологами вместо
диалога, разобщенностью, равнодушием, безумием - духовной
пустыней. Все это Достоевский провидел, а мы увидели. И надо
выработать не теоретически правильную позицию, а экзистенциально
обоснованную, которая бы проходила через центр бытия, через центр
личности.
В наше время важно не просто определить ситуацию как кризисную,
важно понять, в чем выражается этот кризис, какое отношение он
имеет к общечеловеческой истории, каков выход из него. И начать
важно с глубинных пластов человеческой жизни, с его
душевно-духовных основ, ибо наш каждодневный мир лишь проекция,
воплощенная форма духовно-душевной экзистенции человека.
Мне очень нравится прозрачное и в то же время емкое определение
Григория Померанца о том, что такое русская культура. "Русская
культура означает думать о Боге и говорить по-русски". Фраза быстро
стала крылатой, сейчас ее уже очень многие повторяют. Для меня она
стала своего рода системой координат для размышления об одном из
аспектов самопознания - о моей национальной принадлежности.
Правда, национальное сейчас очень часто сужается до этнического,
почти до племенного уровня. Для меня национальное - это скорее
культурное и языковое пространство. Что же это за таинственное
пространство - язык, на котором я говорю и думаю? Русский язык -
это водная гладь, на которой проступают откуда-то из глубины знаки,
выражающие определенный образ мышления - менталитет, как
принято сейчас выражаться.
156
Соответственно любой язык - это зеркало национального или, лучше
сказать, определенного менталитета.
Русская культура входит в великую европейскую коалицию культур. Но
есть существенное отличие русского языка от языков
романо-германской группы, языков, на которых говорят ведущие
культуры Европы. Это языки, в которых основополагающую роль
играют глагольные структуры. Действие - вот ключевое понятие
такого образа мышления. Русский язык - это язык главным образом
номинативный, то есть называющий предметы, явления, качества,
состояния, действия и т. д. Основой такого образа мышления является
созерцание или просто наблюдение. Конечно, это не означает, что все,
кто говорит по-русски, - созерцатели, а те, кто говорит по-немецки или
по-английски, - деятели. Просто доминанта национального образа
мышления является одной из формирующих личность и характер
любого конкретного человека. Каждый человек рождается в
определенное время, в определенной точке пространства. Его сознание
отпечатывает все, что он видит и слышит вокруг. Так начинает
складываться его мировоззрение.
Что же такое русское мировоззрение или миросозерцание? Прежде всего
- это российские просторы. Причем, чтобы ощутить это, не обязательно
быть путешественником или сельским жителем. Песни, стихи, картины,
и не обязательно в подлинниках, а даже плохого качества репродукции
в учебниках, географические карты - все это формирует представление
о бескрайних просторах, о такой удаленности границ - вплоть до
ощущения их отсутствия.
Такая масштабность пространства воспитывает чувство
растождествления с конкретной почвой, к тому же нет определенности
ни географической, ни политической, ни духовной. И все это не столько
имперскость, сколько беспочвенность. Какая-либо другая нация,
которая живет в замкнутом географическом пространстве, четко знает
свои границы. В России же нет постоянства: то Средняя Азия
157
наша, то нет, так же Кавказ, Польша и т. д. Неопределенность
географическая способствует формированию духа беспочвенности. Никто
из народов не говорит о своей стране: "Эта страна", "Надоела мне эта
страна" и т. п. Такие слова являются психологическим рефреном для
многих людей, живущих в России.
Россия - это особое место; я бы сказала, это патологическое место
свободы. Никто из народов мира не дерзнул на такую свободу от Бога,
как Россия. Это странное место, как черная дыра, это возможность, а не
реальность. Русские люди могут проявляться только в духовности, но в
материальной реальности - нет. Психологически такое состояние
сознания можно объяснить тем, что когда-то "на глазах" у молодого
государства, коим была Русь, рухнула Византийская империя, что
можно сравнить с гибелью родителей на глазах подростка, такое
потрясение и обусловило чувство растождествления с конкретной
почвой, породило переживание бездны, в которую все рушится, и
одновременно определило устремление к поиску смысла - именно
поэтому наша страна богата на идеи, а на налаженное производство -
нет.
Русскость - это открытость, и очень символично, что именно здесь, на
Руси, был установлен Сергием Радонежским праздник Святой Троицы,
которая несет в себе дух диалогического единства. Культура Троицы -
самая неукорененная вещь в сознании и на Западе, и на Востоке;
если бы она укоренилась, не было бы такой раздробленности и вражды
в мире. Сознание, принимающее разные ипостаси Бога, не может воевать
с разными представлениями об истине. Если Бог может быть так
парадоксален в Своем Единстве, то так же может быть парадоксальным
проявление истины. Христиане признают этот догмат, но не
переживают. Заслуга Сергия в том, что он укоренен в этом, потому так
силен импульс, данный ученикам, но в России он еще не пережит, слабо
интерпретируется, в лучшем случае как дух Пятидесятницы.
158
Сам догмат о Троице - Византийское порождение. Святые Отцы,
которые хорошо знали греческую культуру, но были христианами,
сделали прорыв к пониманию, что есть вещи неслиянные и
нераздельные. Культура греческого познания и чисто иудейского
духовного устремления к спасению и дала фантастический плод как
учение о Троице. Греческая философия и христианская идея различны
сами в себе, но Отцы Церкви синтезировали их, в результате чего и
возникло понятие неслиянности и нераздельности. Догмат существует,
но тринитарного сознания нет, потому что переживание от просто
принятия сильно отличается. А людям свойственно принимать, но не
отдаваться, и, принимая высокую идею, человек далеко не всегда
становится ее носителем. Потому так важно отдаться духу диалога, для
чего необходимо преодолеть ограниченность родового мышления. Бог не
должен быть родовым идолом. Истиннее представление о Боге как о
бездне.
Национализм - это тип родового мышления, способ
аутоидентификации "я". Ребенок, делая первые шаги в жизни,
обнаруживает некое "злое" сопротивление в жизни. Сопротивление
предметов, о которые он ударяется, сопротивление людей, которым он на
улице доверчиво глядит в глаза, а они не улыбаются в ответ, и многое
другое. Чувства ребенка обобщаются в понятие о наличии "зла" -
некоего мира, который живет отдельной от него жизнью, и с ней, с этой
жизнью, нельзя слиться. Итак, в сознании образовались две некие
области, две своего рода бытийственные категории: одна- там, где я и
все, что мне не противоречит, и вторая - там, где сосредоточено все,
что со "мной" не соединимо (и люди, и предметы, и явления).
Позднее, когда ребенок знакомится с нравственными критериями добра
и зла, ему внушается, что добро предпочтительнее зла и, следовательно,
он должен быть добрым, жить в мире добра. Очень редко
воспитательный процесс развивается без искажений - так, чтобы
ребенок мог усвоить не механическое отношение и отнесенность к
159
добру, а активно волевое. Вот почему, даже когда ребенку в случае
провинности говорят "ты злой", он часто воспринимает это не как
откровение о наличии зла в нем или о своей причастности ко злу, а как
проявление враждебности к самому себе, напоминание о существовании
некоего мира оппозиции.
В сознании маленького человечка происходит своего рода
интерференция, наложение двух понятий - понятия мира, который мне
не принадлежит, то есть мира, со мной не соединенного, и понятия
нравственного зла, так как одно фактически исключено из моей жизни,
а другое должно быть исключено. В результате такой интерференции
рождается психология местной ограниченности, и в сознании может
укрепиться архетип: "Все, что мое, -то хорошо, а не мое - плохо". Если
сознание не развивается, не расширяется, то это обобщение сохраняется
на всю жизнь, является основой, на которую накладываются все краски
жизни.
Национализм (не как констатация национальных особенностей
индивидуального типа культуры, а именно воинственный национализм)
является как раз таким типом сознания, сознания, в котором "я" и мой
род сливаются с понятием добра. Отталкиваясь от некоего основания,
человек выводит понятие зла в другом "я" и другом роде.
Проблема агрессивного национализма существует во всем мире.
Человечество в основной своей массе не преодолело ограниченности
родового типа мышления.
Взять для примера хотя бы такую форму устного народного творчества,
как анекдоты, - как много в них национализма! Французы
подсмеиваются над англичанами, англичане над французами, русские
над чукчами, украинцы над русскими и т. д. А ведь это самая
безобидная форма национализма.
Высмеивают не просто глупость как таковую, а именно неразвитого
чукчу, не просто скупость, а жадного болгарина. Если вычленить зло в
чистом виде, тогда его легко
160
заметить и в самом себе, но этого человек не хочет, и потому
национализм удобен, он нужен человечеству, как нужен чердак для
того, чтобы в нем складывать всякий хлам. Проблема национализма
-это проблема не личной, а чьей-то еще ответственности за
существующее в мире зло. Как хочется человеку быть всегда ребенком и
воскликнуть: "Я только что пришел в этот мир, а вы тут уже без меня
столько натворили". Понятие "вы" меняется в зависимости от
географии. Это и евреи, которые распяли "нашего" Христа, и русские,
которые везде совались со "своим" коммунизмом, и немцы, которые для
многих до сих пор еще фашисты.
Самая сильная страсть человека - страх. Советская тема для
журналистов на Западе была настоящей "кормушкой", потому что эта
тема работала на страх: "Вот придут люди из Советского Союза и все
ваши хорошие дома и отели разрушат". Это был рычаг для воздействия.
Безнадежность чужого эгоизма угнетает и вызывает страх у людей как
при личностном взаимодействии, так и на уровне взаимодействия
народов. Демократия хороша тогда, когда все демократы, но стоит
одному быть недемократом, как автоматически создается почва для
насилия. Поэтому демократия - это всегда только процесс;
"осуществившаяся демократия", как в Советском Союзе, - это
тоталитаризм. Демократия, как более широкое поле действия для
эгоизмов многих, противостоит тоталитаризму, как полю действия для
эгоизма одного или одной партии. Демократия защищает большинство
от безумия меньшинства. Само реализованное стремление к демократии
и есть собственно демократия.
Мы долгое время жили в тоталитарном "коммунальном" обществе,
находясь под прессом партийной элиты. Как бывает в коммунальной
квартире, соседи из-за долгой совместной жизни привыкают друг к
другу и при расставании чувствуют, что их жизнь как-то обеднела, но
есть и
161
такие, которые совсем не породнились и расстаются с озлоблением.
Если это сравнение перенести на взаимоотношения между народами,
населявшими нашу страну, то можно проследить некоторое
психологическое сходство. Национальность у человека - это такая же
данность, как его физическое тело; и человек не должен ее угнетать.
Нация - это больше чем просто племенная гордость, это самосознание,
умение трезво видеть свое отображение в зеркале истории.
Наша Россия - как сильный сосед, превосходящий других как в
физическом смысле, так и в духовном. В России есть центр тяжести,
притягивающий разные народы. К примеру, Украина не может
изменить свойство России быть центром Евразии, ибо это составляет
миссию именно России. У Украины другая роль. Но она долго может
страдать комплексом младшего брата, которому приходилось
донашивать одежды старшего. Чтобы развиваться, ей нужно найти
свою уникальную роль. Если она не примет своей уникальности, то
будет обречена "гнаться" за Россией, мерить свои успехи успехами и
неуспехами России.
Каждый народ имеет свой "эпитет". Эпитет Украины - богатая, но не
великая. Белоруссия смотрит на Украину и иногда заражается ее
настроениями, но врагом она никогда не станет. Просто в зависимости
от ситуации будет подчеркиваться либо что они БЕЛОрусы, либо что
они белоРУСЫ. Прибалты - это те соседи, с которыми можно и нужно
торговать, но они более похожи на непороднившихся соседей, у которых
можно занять соли, но с обязательной отдачей; а в гости их звать, по
всей видимости, не стоит. Напротив, с Грузией Россия должна дружить.
Брак Грибоедова с Ниной Чавчавадзе - знаменательный союз. Русские
поэты всегда "дружили" с Кавказом, там "выросли" многие наши поэты.
Армяне, грузины - культурные народы, поэтому соприкосновение с
ними может быть не только на уровне рынка, но и на уровне
менталитета. К прибалтам может быть
162
симпатия скорее на уровне культуры быта. На уровне менталитета есть,
впрочем, линия связи с Литвой - Ю. Балтрушайтис олицетворяет собой
эту связь, также Чюрленис, Карсавин. Подобные размышления можно
распространить на всех наших соседей, но главное, что хотелось бы
выразить, это то, что форма, в которую человеку свойственно облекать
свою жизнь, не должна жестко властвовать. Форма, границы должны
быть, но они должны по мере возможности становиться прозрачными
для общения и диалога.
Универсализм - это чувство Единого, целостного, чувство, способное
различать за многообразием общее, чувство, которое не отрицает
различие единичного, но знает закон согласования единичного в Целом.
Это чувство, которое может родиться от знания, но не от
информированности. Оно может существовать на интуитивном уровне,
но сильным становится, когда оно знает. Знание дает силу чувству. Не
достаточно быть проинформированным о буддизме, конфуцианстве,
христианстве, чтобы сделать вывод о единстве.
Стремление к глубине -это оптимальная форма экуменизма, а не поиск
удачных формулировок. На духовной глубине люди разных религий
ближе друг к другу, чем на поверхности члены одной конфессии. И если
проповедовать примирение, то нужно идти не по пути языковых идиом,
потому что другой человек всегда скажет на чужую метафору:
"А почему, собственно?" В ответ на христианский экуменизм,
призывающий к единению в любви, буддист скажет:
"Мы тоже почитаем путь любви, но знание для нас важнее, давайте
примиримся в чистом знании". Даос: "Давайте примиримся в вечно
текущем..." Собственно, метафоры под образами и сравнениями
содержат в себе подтекстом мировоззренческие, стилевые,
общекультурные и другие установки (то есть вполне определенный
культурный комплекс), который явно не фигурирует в образах самой
метафоры. Поэтому человеку другой культуры для восприятия этих
метафор требуются знания и представления, соответствующие
163
этому культурному комплексу. Если таковых знаний нет, то степень
восприятия метафор и образов, а также философских аспектов данной
культуры значительно снижается. Одна культура может задавать
другой вопросы, которая эта, другая, культура вообще перед собой
никогда не ставила. На уровне слов, метафор между людьми происходит
столкновение смыслов, что создает серьезные психологические барьеры,
сопровождаемые для большинства людей значительными
эмоциональными перегрузками вплоть до полного нежелания понимать
другого, порой доходящего до кровопролития.
Преимущество должно отстаиваться не догматически, а степенью
укорененности, степенью глубины, когда ценностные установки,
выраженные в мифах и метафорах, преображены в переживание, в
невыразимый комплекс психического состояния, которое можно
определить как смысл без слов. В Едином действительно можно
объединиться, если человек дошел до главного, но люди в большинстве
своем за главное почитают второстепенное. И тот, кто призывает к
объединению, часто не понимает, что он со своей достаточно
поверхностной религиозностью сам является помехой к этому
объединению. И именно потому должен быть диалог, а не объединение.
Бог - это знак абсолютной целостности.
Целостность - понятие не количественное, а качественное, это не набор,
где винегрет соседствует с пылесосом и наушничеством и т. д.
Целостность - это некое волевое ядро; динамика или жизнь такого
ядра всегда органична и осмысленна, никогда не механична.
Абсолютная целостность заключает в себе все смыслы. Смыслы - это
наиболее тонкая материя. Смыслы порождают содержания, содержания
уплотняются в формы. Абсолютная целостность может быть описана
единосущным и равночестным триединством:
любовь-познание-свобода. И каждая из ипостасей этой тринитарной
целостности - неслиянна и нераздельна.
164
Бог выдыхает смыслы, которые тринитарны по своей природе. Смыслы
образуют поле вокруг ядра, волны этого поля - содержания, которые,
двигаясь к периферии поля, образуют формы. Форма- это своего рода
граница двух миров, когда дух материализуется в привычном для нас
смысле слова - осязаемо, видимо, слышимо и т. д.
Человеку трудно быть в диалоге, потому что участники диалога -
люди не только разной судьбы, но и с разным эволюционным рисунком
и разным эволюционным уровнем, и все это вместе обусловливает
импульс, с которым они идут по жизни. Импульс - вещь более
сложная, чем состояние сознания, это своего рода сжатый контекст
жизни, сжатый контекст логики эволюционного рисунка. Контекст
одного человека отличается от контекста другого человека. То, что
логично для него в контексте его жизни, то совсем не логично для
другого, а порой и нонсенс. А как найти точки соприкосновения с
другим человеком, не нарушая при этом логики своего контекста и
логики чужого, - это задача человека.
Диалог возможен только с теми, кто в пути от периферии к центру, где
сходятся все линии, - с остановившимся человеком диалог невозможен.
Люди, меряющие мир только своим опытом, не могут чувствовать
других, это та замкнутость, из которой им не хочется вылезать.
Погружать другого человека в свою замкнутость - это неуважение
чувств другого. Развитие определяется с точки зрения взаимодействия
с другими людьми. Взаимодействие двух людей на примитивном
физическом уровне - это прирост населения, а взаимодействие двух
личностей на более высоком уровне - это "прирост" духовный.
Интересно экзистенциальное прозрение другого человека. Чужой опыт,
если он превосходит мой, расширяет мою жизнь, а превосходить может
любой опыт, если он связан с экзистенциальным прозрением; но более
всего интересен опыт, который превосходит ввысь, а не вширь.
165
Другой человек - это повод для исследования собственного масштаба.
Любой человек бессознательно ставит такую цель - исследование
собственных возможностей. У Бога бесконечно пластичное сознание, у
человека состояние сознания привязано к пространству и времени. Для
Бога не существует границ пространства и времени. Бог может быть во
всех точках бытия сразу. А человеческое сознание - тяжелое сознание,
ползающее, как сороконожка. Подвижное сознание решает каждый раз
заново, а косное сознание пользуется наработками, которые созданы в
детстве, юности, принимает решения, которые когда-то срабатывали.
Если человек неподвижен в своем сознании, то он "схоластичен" в любой
сфере. Еще до того, как Фома Аквинский или Карл Маркс начинают
философствовать, они уже знают ответ, знают "истину", поэтому
дальнейшие рассуждения носят форму предвзятой аргументации. Вот
почему в философии важнее вопросы, чем ответы, так как вопрос
расширяет границы познания. А чтобы эти вопросы возникали,
человеку необходимо научиться "спрашивать себя о себе самом", как
говорил Сократ. Человеку нужно знать мотив и "инструмент" своего
познания, то есть предварительные установки, аксиомы, принципы и
задачи. Иными словами - осмысление своей воли. Как сейчас говорят
психологи, "кто не разговаривает сам с собой, тот шизофреник".
Когда я была маленькой, меня учили ходить на помочах; так вот,
условно говоря, философ должен увидеть свои "помочи", с помощью
которых он научился передвигаться в сфере познания, с помощью
которых сформировалось его мировоззрение. И если он не отбросил свои
"помочи", если они "проступают" в его воззрениях, то он никогда не
испытает радости и восторга перед новой свободой. Истина вечна в
своем развитии, а этап, возведенный в канон, - это предательство
истины. Готовность увидеть новое должна быть и у старца. Открытость
- это когда человек не воспринимает другого как резервуар для своих
мыслей. Взаимодействие - это когда тебе дали то, что тебе важно, а
другому
166
человеку - то, что ему нужно. Необходимо выходить на такой уровень
взаимодействия, когда я даю потребное для твоего развития, а ты
даешь потребное для моего развития.
Прежде всего, если хочешь общаться с человеком, надо показать ему
свое расположение - это как рукопожатие. При общении нужно
стремиться к максимальному уважению и не удовлетворять патологию
своей воли. Есть логия, есть и патология, то есть смысл и нарушение
смысла, причем важно помнить, что патология быстрее
материализуется и более воплощается. Из-за патологии общения диалог
у людей даже не "хромает", он просто не "ночует". Поэтому человечество
в мифах выразило гораздо больше, чем смогло осознать, так как
осознание напрямую связано с самопознанием и со способностью
вступать в диалог. Эта способность - результат длительной эволюции.
Вне ее, вне духовного становления мир не имел бы смысла. "Плодитесь,
размножайтесь", пока не дорастете до чего-то большего, иными
словами, "не грызите" друг друга, а любите, хотя бы таким не самым
сложным видом любви. Но если человек способен только воспроизводить
потомство, то стоило ли ради этого затевать мир? За рождением -
смерть, за рождением - смерть... Бог не мазохист, чтобы все время
чувствовать горечь потери. Ветхий Завет нужно воспринимать как
длящийся процесс адаптации человеческого сознания к Божественному,
это первый шаг от биологии к психологии. Достижение Ветхого Завета
- Бог не объект, а всеобъемлющий Дух, Идея.
Если принять эволюцию как первый закон основания бытия, то вторым
законом следует считать - диалог. Основным мотивом эволюции
является коммуникативная сущность человека. Он создан как существо
коммуникативное, как "телефон" своего рода. Но коммуникативные
возможности человека сильно затруднены, ибо материя груба, свобода
ограниченна. Но это не отменяет того, что человек призван из небытия
к коммуникации с природой, с другими людьми и с Богом.
167
Нарастание диалогичности ведет к тринитарной динамике, и
результатом эволюционного развития человека является тринитарное
сознание. Тринитарная динамика - это третий закон основания бытия.
Тринитарное сознание включает в себя взаимодействие частного и
общего, фрагмента и целого, постепенно осуществляя переход от
психологии к спиритологии. Когда закончится развитие, будет только
динамика.
На интеллектуальном уровне могут быть разработаны представления о
человеке, об истории на основе тринитарного сознания, но само
тринитарное сознание интеллектуально разработать нельзя, потому что
это духовная Целостность. Очень важно не терять ее при исследованиях.
Целостность не запрещает воспринимать частности, но требует
постоянное созерцание себя (целостности) сквозь частности. Созерцание
Троицы дает очень простое и емкое представление об этой Целостности.
Ипостасное мышление проходит через века в виде образов, созданных в
великих произведениях искусства и в философских текстах, если они
представляют собой внутренне диалогичную структуру. Например, для
Сократа познание - это "диалог души с самой собой". В живописи для
меня наиболее полным отображением диало- гического единства
является "Троица" Рублева, в ней пока- зана та реальность, в которой
человек пока не может суще- ствовать, но к которой он должен
стремиться. Проявление внутренней духовной динамики я ощущаю и в
произведени- ях западноевропейской живописи.
В картинах Эль Греко есть некая деформация, но это не деформация
авангардистов, которые словно "корежат" на- туру, подобно тому как
грубые крестьянские руки замеши- вают хлеб в примитивной квашне, у
Эль Греко - другое, он очень музыкален, в его работах присутствует не
только пластика движения, но и сам процесс движения; кажется, что
его герои слышат музыку флейты. "Благовещение" Эль Греко - как
танец, настолько в нем много музыки и дви-
168
жения. Мне кажется, что у Эль Греко была благородная душа,
беседующая с Богом.
При созерцании работы Фра Беато Анжелико "Иоанн Креститель" у меня
возникло чувство подвижного покоя. В этой небольшой по размеру
работе нет обычной церковной сусальности. Если бы художник увидел
только трагедию человека, которого он изобразил, то это было бы
"точеч- ное" видение, но он видит объемность, космическую зна- чимость
случившегося, через это он вступает в диалог с Богом.
Дюрер - художник-интеллектуал, через свои портреты он сам смотрит
в мир, взгляд его внимателен и объемен. Когда я была в Дрезденской
галерее, у меня возникло некое волнение, еще до того как я вошла в зал с
его работами. Я не знала, что именно в этом зале Дюрер. Я оглянулась
на одну из его работ и испытала мистическое чувство встречи взглядов.
Книжные репродукции не передают диалогичность его произведений.
Микеланджело для меня в некотором роде "культурист" в живописи, где
мускулы заслоняют содержание, но он гениален в скульптуре, там это
уместно и не только не ме- шает диалогу, а, наоборот, делает его более
объемным. В его живописи я ощущаю больше предвосхищения
тринитарной динамики через интересные позы, неожиданные повороты,
когда человек словно разворачивается к диалогу.
Рембрандт пишет темноту, из которой высвечиваются образы. В этой
темноте много красок, она подобна творческому духу, присутствующему
в утробе, в которой Бог творит жизнь, и эта жизнь "подвластна"
Рембрандту. Но есть что-то "натужное" в его творчестве, чувствуется
натянутость какой-то "жилы". Это похоже на усталость, которая
бывает у роженицы, когда она вытолкнула плод и переживает
освобождение, но еще не испытывает радости от рождения.
В мадоннах Леонардо - "созданный" покой, он рисует женщин, какой бы
он хотел видеть свою мать, это ее идеальный образ. Мона Лиза очень
андрогинна, через нее он
169
пытается нарисовать тот покой, которого хотел бы достичь,
воссоединившись с той женственностью, которая его покинула. Само в
себе это стремление духовное, но языческое по воплощению, по природе.
У самого Леонардо не чувствуется личной религиозной почвы, он
по-язычески ищет духовности, религиозную традицию он использует
как суперобложку, он не понимает материнства Мадонны, вернее, он его
понимает по-язычески. Мне кажется, что Леонардо мог бы быть
хорошим другом, внимательным собеседником, но в нем есть некое
бремя, которое не разрешено, не просветлено.
Если, условно говоря, Леонардо да Винчи "не дописывает"
религиозность, то Рафаэль ее "переписывает", то есть присутствует
некая перенасыщенность, что тоже делает его произведения не слишком
духовными, он "пересахаривает" женские образы. Но "Сикстинская
мадонна" очень хороша, при взгляде на нее с середины зала возникает
совершенно удивительное присутствие невесомости, она будто парит к
вам навстречу, заставляя отбросить и забыть все логические доводы.
Сальвадор Дали - трагичен в своем одиночестве, он напоминает
замурованного в башне мальчика, который рисует на бумаге, а затем
делает из этого самолетики и пускает по миру. У него великий
художественный дар и как рисовальщика, и как колориста, некоторые
искусствоведы сравнивают его "Тайную вечерю" с "Троицей" Рублева по
колориту. Колористическая цельность - это единственное, что
объединяет этих художников. В отличие от Рублева у Дали нет
целостного восприятия. Он рисует свое разорванное восприятие, то, что
он видит сквозь решетку башни, у него скорее защита от подлинного
общения. Временами он рисует душераздирающие вещи: становится
жалко не столько мир, сколько его самого.
Модильяни очень созвучен русскому духу, я бы сказала, что он
культурный Венечка Ерофеев. У него "пьяное" видение мира, из-за чего
он не может видеть реальность, его
170
душа страдает, и она не справляется с этим страданием и потому
находится в состоянии опьянения. Он рисует "голубые глаза Родины", в
которые каждый может плюнуть, изображается некая пьяная масса
тела, в которой высвечиваются два озера - глаза. Модильяни я люблю
за страдания.
"Лестница Иакова" из библейского цикла Шагала - "ветхое" сооружение,
на которое страшно вставать, по ней можно подниматься только с
риском для жизни, это не мраморная лестница. Она отображает
характер самого Иакова, который все время рискует. Очень
выразительно и сложно по форме красивое "месиво" Песни Песней. Вся
красота персика ради косточки, вся пышность формы ради скрытого,
нечитаемого смысла.
Можно много говорить о художниках, но я перечислила тех, кто в
большей степени для меня передает образы диалогических устремлений.
Ипостасное миросозерцание - это плод мистического опыта.
Неоднократный мистический опыт дает право предположить наличие
мистической школы. Некое взаимодействие между опытом и Сергия
Радонежского, и Андрея Рублева, и Серафима Саровского
свидетельствует о духовной связи и потому о наличии мистической
школы на Руси. Каждый раз мистический опыт дает некое откровение,
которое позволяет расширить историческое пространство. Когда
мистический опыт входит в исторический пласт, то он на него
воздействует, и именно потому можно говорить о наличии определенной
школы. Русскую мистическую школу сформировал Сергий Радонежский
созерцанием Троицы, именно он внес основной вклад. Ипостасное
миросозерцание - заслуга Сергия и его учеников. Мистический опыт
можно охарактеризовать по тому действию, которое бывает вокруг.
Тринитарное миросозерцание - сокровищница русской души. Сергием
было создано поле или почва, которая дает основание для
динамического единства, в нем заложено нечто, о чем можно сказать,
что, во-первых, это простор и, во-вторых, это простор для
171
диалогического единения, которое в основе своей должно быть
многоэлементно. Это не результат симбиоза, возникшего в силу
необходимости, а устремление объять необъятное; и мы чувствуем его в
созерцании Троицы.
От Сергия до Нила Сорского шло развитие мистической школы, затем
появились иосифляне (последователи Иосифа Волоцкого), которые
отбросили русскую духовность на уровень досергианского времени.
Победа Иосифа Волоцкого - камень, которым был завален гроб Иисуса.
Было объявлено торжество богатой церкви, отказывающейся от
созерцания и идущей на союз с властью, то есть на приспособление
христианских заповедей к политической целесообразности.
Тысячедневное стояние на камне Серафима Саровского было
возвращением не только личной благодати, но и возвращением
исторической благодати русской духовности. Он ввел молитвенное
правило, которое было по силам человеку любого сословия. И как
следствие этого - школа старчества. Можно сказать, что благодаря
Серафиму была снова пробита брешь в небо.
С XIV по XVI век Россия жила Троицей; потом ее отодвинула идея
Третьего Рима; но сейчас орлы без корон - для меня это символизирует
идею объединения Востока и Запада на основе общего взаимопознания.
Нужно создать центр интеллектуального напряжения, который мог бы
дать новую традицию, новый импульс для создания богословия после
Утопии, для создания философии старта и пути, которую я условно
называю метареализмом. * * * Для меня познание
- это увлекательное путешествие. Языком своего познания я считаю
дискурсивную логику, что означает движение в виде развития
причинно-следственной связи, а также метафору, которая является
своего рода туннелем через гору, но метафору нельзя реализовы- вать,
необходимо войти в контекст метафоры. Способ
172
своего познания я определяю как стремление к объемному видению,
которое включает в себя антиномичное мышление в устремлении к
гармоничному взаимодействию любви, познания и свободы.
Осмысление ...
