Мартин Бубер. Я и ТЫ
страница №2
...Ты свободным, позволяетпребывать с ним в той затаенности, где дух не проявляет себя, но
присутствует. Всякий ответ втягивает Ты в мир Оно. В этом печаль человека
и в этом его величие. Ибо так в среде живых существ рождается знание, так
рождается творчество, так рождается изображение и символ.
Но если нечто превратилось в Оно таким образом, то, застывшее в вещь
среди вещей, оно несет в себе стремление и предназначение: возрождаться
вновь и вновь. Вновь и вновь - так было предопределено в час духа, когда
он явил себя человеку и породил в нем ответ, объектное будет
воспламеняться, разгораясь в Настоящее, погружаться в стихию, из которой
оно вышло, и люди будут видеть и переживать его как Настоящее.
Это свершение, это предназначение не может осуществиться, если человек
довольствуется миром Оно как таким миром, который надлежит познавать и
использовать, и вместо того, чтобы освободить то, что в нем заковано, -
подавляет его; вместо того, чтобы вглядываться в него,- наблюдает; вместо
того, чтобы воспринимать, утилизирует.
Познание: в созерцании противостоящего открывается познающему сущность.
Конечно, то, что он видел как Настоящее, ему придется рассматривать как
объект, сравнивать с объектами, помещать в ряд других объектов,
объективно описывать и анализировать; только как Оно может это войти в
сферу познания. Но в созерцании оно было не вещью среди вещей, не
событием среди событий, а исключительным Настоящим. Не в законе, который
потом выводится из явления, а в нем самом открывает себя сущность.
Мыслить общо означает лишь: распутывать клубок события, ибо созерцалось
оно в особенном, в противостоянии. И теперь его втиснули в Оно - форму
понятийного познания. Кто освободит его оттуда и снова увидит его оттуда,
снова увидит как Настоящее, тот завершит данный акт познания, - если
понимать его как нечто действительное и действенное между людьми. Но
можно заниматься познанием и по-другому - установить: "Так, значит,
обстоит дело, так называется вещь, так она устроена, вот куда она
относится"; при этом то, что превратилось в Оно, так и оставляют быть
Оно, познают и используют как Оно, употребляют для того, чтобы
"сориентироваться" в мире, а потом и для того, чтобы "покорить" мир.
Так и в искусстве: в созерцании противостоящего открывается художнику
образ. Он принижает его до произведения. Произведение - не в мире богов,
но в этом огромном мире людей. И оно "здесь", даже когда ни один
человеческий взгляд не останавливается на нем; но оно спит. Китайский
поэт рассказывает, как люди не хотели слушать песню, которую он играл им
на своей нефритовой флейте, тогда он сыграл ее для богов, и они внимали
ей; с тех пор и люди внимают той песне: значит, он все же ушел от богов к
тем, без кого не может обойтись произведение. Оно ждет, как во сне, чтобы
человек снял заклятие - и на один бессмертный миг охватил образ. Потом он
снова придет в себя и тогда познает то, что надлежит познать: "так-то оно
сделано", или: "в нем выражено то-то и то-то", или: "таковы его качества"
и, наверное, еще вот что: "это произведение такого-то класса и уровня".
Не то чтобы научный и эстетический интеллект не был необходим, но он
нужен для того, чтобы честно сделать свое дело и погрузиться в
надынтеллектуальную, обнимающую собой интеллектульное, истину.
И в-третьих: чистое воздействие без намерения. Оно выше духа познания и
духа искусства. Ибо здесь бренный человек уже не нуждается в том, чтобы
вложить себя в долговечную материю: он сам, как образ, переживет ее и,
овеянный музыкой своей живой речи, расцветет в звездном небе духа. Здесь
Ты являлось человеку из более глубокой тайны, обращалось к нему из самой
тьмы, и он откликался своей жизнью. Здесь, время от времени, слово
становилось жизнью, и эта жизнь (следовала ли она закону или нарушала
закон: и то, и другое одинаково необходимо, иначе умер бы на земле дух),
эта жизнь есть поучение. В глазах потомков - это жизнь, предназначенная
учить их не тому, что есть и что должно быть, а тому, как прожить жизнь в
духе - лицом к лицу с Ты. И это значит: жизнь-поучение готова в любой
момент сама стать для них Ты и открыть им мир Ты, более того - она
постоянно приближается к ним и прикасается к ним. Они же, потерявшие
охоту и способность к живому естественному общению, они знают, что к
чему: личность они засадили, как в клетку, в историю, а слова ее - в свои
книгохранилища, они кодифицировали как исполнение, так нарушение; не
скупятся они и на почитание, даже на поклонение с изрядной добавкой
психологии, как это подобает современному человеку. О лицо, одинокое, как
звезда в ночи, о живой перст на бесчувственном челе, о затихающие шаги!
РАЗВИТИЕ ФУНКЦИИ познания и использования почти всегда сопровождается
ослаблением способности человека к отношению.
Тот самый человек, который из духа приготовил себе лакомое блюдо, как он
ведет себя с живущими вокруг него существами?
Находясь во власти основного слова разъединения, изолирующего друг от
друга Я и Оно, он разделил свою жизнь с ближними на две четко очерченные
области: учреждения и чувства. Область Оно и область Я.
Учреждения - это "внешнее", где преследуют разнообразные цели, где
работают, ведут переговоры, влияют, предпринимают, конкурируют,
организуют, хозяйствуют, служат, проповедуют: до некоторой степени
упорядоченная и в какой-то мере гармоничная структура, в которой, при
многообразном участии человеческих мозгов и человеческих конечностей,
происходит течение дел.
Чувства - это "внутреннее", где живут и отдыхают от учреждений. Здесь
перед заинтересованным взором пляшет спектр эмоций; здесь наслаждаются
своими склонностями и своей ненавистью, своей радостью и - если она
нечрезмерна - своей болью. Здесь человек - у себя дома и растягивается в
кресле-качалке.
Учреждения - это трудный форум, чувства - богатый развлечениями будуар.
Конечно, такое разграничение всегда под угрозой, потому что резвые
чувства вторгаются иногда в самые объективные учреждения; но при
некоторой доброй воле его всегда можно восстановить.
Труднее всего четкое разграничение в сфере так называемой личной жизни. В
браке, например, иногда непросто осуществить его, но все же это возможно.
Лучше всего видна граница в сфере так называемой общественной жизни;
стоит, например, понаблюдать, как в деятельности партий (да и считающихся
надпартийными группировок) и в их "движениях" резко отличаются друг от
друга штурмующие небо собрания и (все равно,
механизированно-упорядоченная или органически-неряшливая) ползучая,
придавленная к земле повседневная забота.
Однако изолированное Оно учреждений - это бездушный Голем, а
изолированное Я чувств - порхающая то тут, то там птица. Оба не знают
человека: первый знает лишь экземпляр, вторая - лишь "объект", и никто из
них не знает личности, никто - цельности. Оба не знают настоящего:
учреждения, даже самые современные, знают лишь застывшее прошлое,
законченность; чувства, даже самые долговечные, - всегда лишь
быстротечное мгновение, еще-не-осуществленность. Оба не имеют доступа к
реальной жизни. Учреждения не созидают общественной, а чувства - личной
жизни.
То, что учреждения не созидают общественной жизни, ощущает все большее
число людей, ощущает со все большей болью: это отправная точка
бедственных исканий века. То, что чувства не созидают личной жизни,
поняли лишь немногие; ведь кажется, что здесь-то и обитает самое личное;
и если только научиться, как это свойственно современному человеку,
заниматься исключительно своими собственными чувствами, то отчаяние из-за
их нереальности не так легко научит чему-нибудь лучшему, потому что оно -
тоже чувство, и занимательное. Люди, которые страдают от того, что
учреждения не созидают общественной жизни, придумали средство: учреждения
нужно - как раз с помощью чувств - оживить, или расплавить, или взорвать;
именно на основе чувств надо обновить учреждения, введя в них "свободу
чувств". Если, скажем, механичное государство связывает по существу
своему чуждых друг другу граждан, не порождая и не поощряя совместной
жизни, - надо, говорят эти люди, заменить его общиной, основанной на
любви; а такая община как раз и возникнет, когда люди, влекомые
свободным, щедрым чувством, устремятся друг к другу и захотят жить
вместе.
Но это не так. Истинная община возникает не оттого, что люди питают
чувства друг к другу (хотя, конечно, и не без этого), но вот от каких
двух вещей: все они находятся в живом, взаимном отношении к некоторому
живому центру, и все они находятся в живом, взаимном отношении друг к
другу. Второе проистекает из первого, но все же не обусловлено лишь им
одним. Живое, взаимное отношение включает в себя чувства, но порождается
не ими. Община строится на основе живого, взаимного отношения, а
строитель - живой воздействующий центр.
И формы так называемой личной жизни тоже не могут быть обновлены, исходя
из свободного чувства (хотя, конечно, и оно важно). Брак, например,
никогда не обновится ничем иным, кроме как тем, на чем всегда основан
всякий подлинный брак: два человека открываются друг другу как Ты. Во
всех иных случаях брак строится на таком "Ты", которое ни для одного из
двоих не есть Я. Ибо метафизический и метапсихический факт любви состоит
в том, что она только сопровождается чувствами. Кто хочет обновить брак
иными средствами, не отличается существенно от того, кто хочет уничтожить
брак: оба обнаруживают неведение сути брака. И в самом деле, если от всей
эротики века, о которой столько говорено, оставить лишь то, что не
связано исключительно с Я, т.е. все те ситуации, где каждый для другого
вовсе не присутствует истинно и вовсе не присутствует в воображении, но
через другого лишь услаждает самого себя, - что же тогда останется?
Истинная общественная и истинная личная жизнь это две формы единения. Для
того чтобы они возникли и сохранялись, нужны чувства (изменчивое,
изменяющееся содержание), нужны учреждения (постоянная форма), но оба
они, вместе взятые, еще не созидают человеческую жизнь; созидает же ее
третье - центральное присутствие Ты; или, чтобы это правильнее выразить:
центральное Ты, воспринимаемое в настоящем.
ОСНОВНОЕ СЛОВО Я-ОНО не есть зло, как не есть зло материя. Оно есть
зло, как материя, когда она дерзает объявить себя Сущим. Когда человек
отдает себя во власть этого основного слова, его захлестывает непрестанно
растущий мир Оно, его собственное Я утрачивает реальность, и тогда злой
дух, витающий над ним, и призрак, обитающий в нем, начинают шептать друг
другу признания в своей не-спасенности.
- НО РАЗВЕ общественная жизнь человека не погружена с необходимостью в мир
Оно? Две сферы этой жизни - экономика и политика - мыслимы ли они на иной
основе, чем сознательный отказ от всякой "непосредственности", упорное и
решительное неприятие всякого "чужого", не из самой этой области
проистекающего стремления? И это познающее и утилизирующее Я, которое
властвует здесь, - утилизирующее накопленные блага и труд в экономике,
утилизирующее мнения и устремления в политике, - разве не его
безграничным могуществом как раз и обусловлена прочная и обширная
структура великих "объективных" образований в этих сферах? Да,
организующее могущество ведущего государственного деятеля, ведущего
хозяйственника - разве не связано оно как раз с тем, что он рассматривает
людей, с которыми имеет дело, не как носителей непознаваемого Ты, а как
источники труда и устремлений, чьи специфические возможности подлежат
оценке и использованию? Разве не обрушился бы на него его мир, если бы он
попытался, вместо того чтобы складывать Он+Он+Он в Оно, искать сумму Ты и
Ты и Ты, которая никогда не даст ничего другого, как снова Ты? Разве не
значило бы это променять формирующее мастерство на кустарный дилетантизм;
светлый, мощный разум - на туманную мечтательность? И если мы переведем
взгляд с ведущих на ведомых: разве само развитие характера современного
труда и характера современной собственности не стерло почти все следы
жизни в противостоянии, все следы истинного отношения? Было бы абсурдом
желать приостановить это развитие - и если бы удалось абсурдное, тотчас
же был бы разрушен сложнейший аппарат этой цивилизации, а ведь лишь он
делает возможной жизнь непомерно разросшегося человечества.
- Говорящий, ты говоришь слишком поздно. Только что еще ты мог верить в
свои слова, сейчас ты уже этого не можешь более. Ибо мгновение тому назад
ты, как и я, увидел, что государством уже не управляют; кочегары еще
подбрасывают уголь, но машинисты лишь по видимости еще правят бешено
мчащимися машинами. И в этом движении, пока ты говоришь, ты, как и я,
способен расслышать непривычный гул, который начинает издавать рычажный
аппарат экономии; мастера высокомерно и успокаивающе улыбаются тебе, но
смерть уже поселилась в их сердцах. Они говорят тебе, что приспосабливают
механизм к обстоятельствам; однако ты замечаешь, что отныне они могут
разве что сами приспосабливаться к механизму - и то лишь до тех пор, пока
он это позволяет. Их ораторы поучают тебя, что экономика унаследует
государство; ты знаешь, что наследовать нечего, кроме тирании буйно
разрастающегося Оно, под игом которой Я, все менее способное властвовать,
все еще воображает себя повелителем.
Общественная жизнь человека так же мало, как и он сам, может обойтись без
мира Оно, в то время как присутствие Ты витает над этим миром, как дух
над водами. Воля человека к извлечению пользы и воля к могуществу
действуют естественно и законно до тех пор, пока они сопутствуют
человеческой воле к отношению, пока они движимы ею. Не существует дурных
побуждений, пока побуждения не отрываются от бытия; связанный с бытием и
определяемый им импульс - это плазма общественной жизни, но изолированный
импульс - это ее деградация. Экономика - обиталище воли к извлечению
пользы и государство - обиталище воли к могуществу до тех пор участвуют в
жизни, пока они участвуют в духе. Когда они отрекаются от него - они
отрекаются от жизни; и пока она покончит со своими делами, еще добрую
толику времени нам кажется, что мы наблюдаем движение живой структуры -
там, где уже давно движется бездушный механизм. И привнесение некоторой
доли непосредственности тут ничему, по существу, не поможет; ослабление
жестокости структуры экономики или структуры государства не может
компенсировать то, что уже не находится под главенством духа, говорящего
Ты; никакое возбуждение периферии не может заменить собой живого
отношения к центру. Общественные структуры черпают свою жизненность от
изобильной силы, реализующей подлинное отношение, которая пронизывает ее,
определяя ее телесную форму, т. е. от силы в духе. Государственный
деятель или экономист, повинующийся духу, - не дилетант; он хорошо знает,
что не может относиться к людям, с которыми ему приходится иметь дело,
просто как к носителям Ты, - это разрушило бы его труд; но он все же
отваживается делать это, правда лишь в некоторых пределах, которые
поставит ему дух; и дух ставит ему пределы; и рискованное предприятие,
которое взорвало бы отчужденную структуру, удается в структуре, осиянной
присутствием Ты. Он не фантазирует: он служит истине, которая, будучи
несравненно выше разума, не отвергает его, но объемлет и вмещает в себя.
Он делает в общественной жизни то же самое, что в личной - человек,
который ясно осознает себя неспособным в чистом виде реализовать Ты и все
же каждый день выявляет его в Оно - по закону и мере этого дня, ежедневно
проводя заново границу, обнаруживая границу. Так и труд, и обладание не
могут обрести свободу сами по себе, а только при посредстве духа; только
его присутствие может влить во всякую работу смысл и радость, во всякое
обладание - благоговение и жертвенную силу, не до краев, а quantum satis
(сколько нужно), может все добытое трудом, хоть оно и останется связанным
с миром Оно, преобразить в Противостоящее, в реализацию Ты. Здесь нет
места оскудению; напротив, бывает, что именно в час жесточайшей нужды
наступает непредвиденный расцвет.
Управляет ли государство экономикой или экономика - государством, пока
они оба не преобразятся, не имеет значения. Станут ли государственные
учреждения более свободными, а экономические - более действенными, важно,
но не для вопроса о действительной жизни, который здесь ставится:
свободными и действенными они не могут стать сами по себе. Главное,
сохранится ли в жизни, в действительности дух, который говорит Ты,
который откликается. То, что излилось от духа в общественную жизнь людей,
- будет ли оно впоследствии подчинено государству и экономике или будет
действовать независимо? То от духа, что еще упорно держится в личной
жизни человека, вольется ли оно снова в общественную жизнь? Вот что имеет
решающее значение. Ясно, что разбиением общественной жизни на независимые
сферы, одной из которых являлась бы "духовная" жизнь, цель не будет
достигнута; это лишь означало бы окончательно подчинить тирании сферы,
погруженные в мир Оно, а дух полностью лишить реальности. Ибо,
воздействуя на жизнь независимо, дух никогда не пребывает "в себе", но
всегда в мире; он пронизывает мир Оно и преображает его. Дух воистину "у
себя", когда он может проникнуть в открытый для него мир, отдать ему
себя, спасти мир и в нем - себя. Распыленная, ослабленная, вырожденная,
пронизанная противоречиями духовность, которая сегодня представляет дух,
может свершить подобное, лишь если она снова обретет сущность духа -
способность говорить Ты.
В МИРЕ ОНО неограниченно властвует причинность. Всякий доступный
чувственному восприятию "физический" процесс, да и всякий "психический",
обнаруженный или происходящий при самопознании, с необходимостью является
причинно обусловленным и обусловливающим. Не составляют исключения и те
процессы - составные части континуума мира Оно,- которым можно приписать
характер целенаправленности: этот мир вполне допускает телеологию, но
лишь как оборотную сторону причинности, как вплетенную в нее часть, не
нарушающую его связной полноты.
Неограниченное господство причинности в мире Оно, фундаментально важное
для научного упорядочения мира, не угнетает человека, который не замкнут
в этом мире, а может вновь и вновь уходить из него в мир отношения. Здесь
Я и Ты свободно противостоят друг другу во взаимодействии, не вовлеченном
ни в какую причинность и не окрашенном ею, здесь гарантирована свобода -
человеку и бытию. Только тот, кто знает отношение и присутствие Ты,
способен принимать решение. Тот, кто принимает решение, свободен, ибо он
предстал пред лицом.
Огненная плазма моей способности желать необузданно бурлит: все, что
возможно для меня, охватывает меня в первобытном вихре, слитное и как бы
неделимое; манящие блики сил мерцают со всех сторон; вселенная - как
искушение, и я; в мгновенном становлении я устремляюсь - обе руки в
огонь, глубоко туда, где таится то единственное, что ищет меня, - деяние
- час пробил! И вот уже отвращена угроза бездны, уже лишенное средоточия
Множество больше не забавляется пронизывающим однообразием своих
притязаний, и остаются только двое несовместимые: Другое и Одно, безумие
и предназначение. Ибо это не называется принять решение, когда Одно
сделано, а Другое остается лежать - потухшая масса, покрывая мою душу
шлаком, слой за слоем. Нет, лишь тот, кто всю силу Другого устремляет в
деяние Одного, кто дает полнокровной страсти Неизбранного влиться в
реализацию Избранного, лишь тот, кто "служит Богу дурными помыслами",-
тот принимает решение, тот предопределяет событие. Если это понять, сразу
станет ясно: именно то надо называть правильным, к чему направляют себя,
на что нацеливаются, на что решаются; и если существует дьявол, то не
тот, кто против Бога, а тот, кто не принимает решения в вечности.
Человек, для которого свобода обретает достоверность, не угнетен
причинностью. Он знает, что его смертная жизнь по сути своей есть
колебание между Ты и Оно, и понимает смысл этого. Ему довольно, что он
может вновь и вновь вступить на порог святилища, задержаться на котором
он не в силах; да и то, что он должен вновь и вновь покидать его, для
него внутренне связано со смыслом и предназначением этой жизни. Там, на
пороге, каждый раз заново вспыхивает в нем отклик, вспыхивает дух; здесь,
в нечестивом и нищем краю, должна явить себя искра. То, что здесь
называется необходимостью, не может испугать его; ибо там он познал
подлинную судьбу.
Судьба и свобода обручены друг с другом. Только тот встречается с
судьбой, кто достиг свободы. В том, что я нашел деяние, которое искало
меня, в этом порыве моей свободы, раскрывается мне тайна: но и то, что я
не могу свершить деяние так, как задумал его, в самом этом
противодействии тоже раскрывается мне тайна. Кто забывает всякую
причинную обусловленность и из глубины своей принимает решение, кто
отвергает имущество и наряды и, обнаженный, предстает пред лицом; тому,
свободному, как отражение его свободы, смотрит навстречу судьба. Это не
предел его, а его осуществление; свобода и судьба многозначительно
обнимают друг друга, и из этой значительности глядит судьба - глаза,
только что еще строгие, полны света, - глядит как сама милость.
Нет, человека, который, неся искру, возвращается в мир Оно, не угнетает
причинная необходимость. И от людей духа во времена здоровой жизни
струится ко всему народу уверенность; ведь всем, даже самым ограниченным,
случается хоть как-то - естественно, инстинктивно, неясно - пережить
встречу. Настоящее; каждый где-то ощутил Ты; и вот дух дарует им свое
покровительство.
Но в больные времена бывает, что мир Оно, более не пронизанный и не
оплодотворенный, как живыми потоками, приливами мира Ты - изолированный и
застывающий, как гигантский бездушный призрак, - подавляет человека.
Довольствуясь миром объектов, которые более не превращаются для него в
Настоящее, человек перестает сопротивляться этому миру. И тогда обычная
причинность вырастает в угнетающий, подавляющий злой рок.
Каждая большая, охватывающая народы культура зиждется на некотором
первоначальном событии-встрече, на прозвучавшем некогда у ее истока
ответе, адресованном Ты, на сущностном акте духа. Этот акт, подкрепленный
согласно направленными усилиями последующих поколений, создает свою,
специфическую концепцию космоса в духе - только через этот акт космос
становится вновь и вновь доступным для человека; только теперь может
человек вновь и вновь, с легкой душой, строить (исходя из специфической
концепции пространства) жилище для Бога и жилища для людей; может
наполнить трепещущее время новыми гимнами и песнями и может придать форму
самой общности людей. Но только до тех пор, пока он в собственной жизни
владеет (воздействуя и испытывая воздействие) этим сущностным актом, пока
он сам находится в отношении; до тех пор он свободен и способен творить.
Если культура не имеет более своим центром живой, непрестанно
обновляющийся процесс-отношение, она, застывая, превращается в мир Оно, в
который лишь иногда вулканически прорываются пламенные деяния одиноких
носителей духа. С этих пор обычная причинность, которая никогда раньше не
могла быть препятствием духовной концепции космоса, вырастает в
угнетающий, давящий рок. Мудрая судьба-мастер, которая в гармоническом
согласии с полнотой смысла космоса господствовала над всякой
причинностью, теперь превращается в абсурдный демонизм и сама погружается
в причинность. Та самая карма, которую предки воспринимали как благое
предопределение (ибо то, что нам удается в этой жизни, в будущей
поднимает нас в более высокие сферы), теперь заставляет осознавать себя
как тиранию, ибо деяния прежней, неизвестной нам жизни заточили нас в
темницу, из которой в этой жизни мы не в силах ускользнуть. Где прежде
вздымался куполом исполненный смысла закон небосвода и на его светлой
радуге висело веретено необходимости, там царит теперь, бессмысленно и
порабощающе, сила планет; раньше нужно было только вверить себя небесному
"пути", который являлся также и нашим путем, чтобы со свободным сердцем
жить в полноте судьбы, - теперь же, что бы мы ни делали, нами правит,
взваливая на каждую шею весь груз мертвой тяжести мира, чуждый духу рок.
Бурно нарастающая жажда спасения остается - после разнообразных попыток -
совершенно неутоленной, пока ее не утолит тот, кто учит, как вырваться из
круговорота рождений, или тот, кто спасает покорившиеся силе души -
спасает в свободу детей Бога. Такое деяние вырастает из нового
события-встречи, из его реализации; из нового, судьбоносного ответа
человека своему Ты. При совершении этого центрального сущностного акта
культура может смениться другой - которой он сообщит свое сияние, - но
может и обновиться в себе самой.
Болезнь нашего века не похожа ни на одну из других; и она относится туда
же, куда все они. История культур - не стадион вечности, где бегунам
предназначено, одному за другим, бодро и не предчувствуя дурного,
отмерять один и тот же круг смерти. Через взлеты и падения ведет
безымянный путь. Не путь успехов и развития; спуск по спиралям духовной
преисподней, который также может быть назван и подъемом - к самому
потаенному, самому утонченному, самому запутанному, где уже нет никакого
Вперед и - впервые - никакого Назад, а только неслыханное обращение:
прорыв. Предстоит ли нам пройти путь до конца, до испытания последней
тьмы? Но там, где опасность, там вызревает и спасение*.
* "Но там, где опасность, там вызревает и спасение" - слова из поэмы
Гельдерлина "Патмос". - Прим. ред.
Биологистическая и историософская мысль современности, сколь бы
различными они ни казались друг другу, поработали совместно, чтобы
создать веру в злой рок, более упорную и подавляющую, чем когда-либо. Та
власть, что безраздельно правит судьбой человека, это уже не могущество
кармы и не могущество звезд; многие силы претендуют на господство, но при
верном взгляде станет ясно, что большинство современников верит в некую
смесь из этих сил, как поздние римляне верили в смесь из богов. Это
облегчается характером притязаний. Будь то "жизненный закон" всеобщей
борьбы, в которой каждый должен либо сражаться, либо отказаться от жизни;
или "закон души", по которому психика личности строится полностью из
врожденных утилитарных инстинктов; или "общественный закон" неудержимого
социального прогресса, который воля и сознание могут лишь сопровождать;
или "культурный закон" неизменно равномерного возникновения и
исчезновения исторических структур; и сколько бы еще ни было форм, такой
закон всегда означает, что человек зажат в тиски процесса, от которого он
не может защититься, а если может, то лишь в своем воображении. От
засилья звезд освобождало мистическое освещение, от власти кармы - жертва
брахмана, сопровождаемая познанием; в обоих случаях спасение было
возможно. Но смешенный идол не оставляет надежды на освобождение.
Считается безумием представлять себе возможной свободу; остается выбирать
лишь между рабством по убеждению и рабством бесперспективно-бунтарским.
Если в этих законах и идет речь о телеологическом развитии и органическом
становлении, все же в основе их всех лежит одержимость
последовательностью, т. е. неограниченной причинностью. Догма
постепенного развития событий - это капитуляция человека перед безудержно
растущим миром Оно. Имя судьбы человек употребляет наверно: судьба - не
колокол, опрокинутый над миром людей; лишь тот встречает ее, кто исходит
из свободы. А догма последовательного течения событий не оставляет места
свободе, не оставляет места самому проявлению ее, чья спокойная сила
меняет лик земли: решительному повороту. Догма не знает человека,
который, совершив решительный поворот, преодолевает всеобщую борьбу,
рассеивает призрак утилитарных инстинктов и избавляется от заклятия
класса; который расшатывает надежные исторические структуры, обновляет и
преображает их. Догма последовательности оставляет тебе в своей шахматной
партии лишь такой выбор: соблюдать правила или нарушать их; но
совершивший поворот опрокидывает фигуры. Догма всегда позволит тебе
реализовать обусловленность в твоей жизни, а в душе оставаться
"свободным"; но совершивший поворот считает такую свободу позорнейшим
рабством.
Единственное, что может стать для человека злым роком, это вера в злой
рок: она подавляет попытки поворота и обновления. Вера в злой рок есть с
самого начала ересь. Всякая концепция последовательности течения событий
есть лишь упорядочение того, что уже не более чем прошлое, упорядочение
изолированных мировых событий, объективности, как истории; присутствие Ты
в настоящем, становление из единства ей недоступно. Она не знает
реальности духа, и ее схема для него непригодна. Пророчествование от
объектности годится лишь для того, кто не знает Настоящего. Порабощенный
миром Оно должен видеть в догме последовательного развития истину,
которая действует с нарастающей отчетливостью; в действительности же эта
догма лишь еще полнее подчиняет его миру Оно. Но мир Ты не заперт. Кто
всем своим существом, с возродившейся способностью к отношению, войдет в
него, тот познает свободу. И освободиться от веры в рабство - значит
стать свободным.
КАК НАД ЗЛЫМ ДУХОМ можно обрести власть, если окликнуть его настоящим
именем, - так и с миром Оно. Еще только что столь зловеще возвышавшийся
над слабым человеком, мир Оно уступает тому, кто познает его в его
сущности: как отрыв и отчуждение того самого, из чьей переливающейся
через край полноты выступает навстречу человеку всякое земное Ты; того,
что подчас является человеку величественным и грозным, как богиня-мать,
но всегда по-матерински.
- Но откуда же взять силы, чтобы назвать духа по имени, тому, у кого у
самого внутри поселился призрак - утратившее реальность Я? Как может
возродиться разрушенная способность к отношению там, где снова и снова
разрушает и топчет обломки полный сил домовой? Как может воссоединить
себя существо, беспрестанно гонимое по пустому кругу маниакальной
страстью своего изолированного "Я"? Как может познать свободу тот, кто
живет в своеволии?
Как сопряжены друг с другом свобода и судьба, так сопряжены своеволие и
злой рок. Но свобода и судьба обручены друг с другом, и их объятие
исполнено высшего смысла; своеволие и злой рок, домовой души и злой дух
мира, терпят друг друга, обитая рядом и избегая друг друга, бездушно
отстраняясь, не соприкасаясь, - пока в какой-то момент случайно не
скрестятся взгляды и вырвется признание в не-спасенности.
Сколько витийствуют, сколько изощренной духовности тратят сегодня, чтобы
избежать такой ситуации или хотя бы скрыть ее!
Воля свободного человека неподвластна произволу своеволия. Он верит в
действительность; это значит: он верит в реальное единство реальной
двойственности Я и Ты. Он верит в предопределение и в то, что оно
нуждается в нем: не водит его на помочах, а ожидает его, он должен прийти
к нему, хотя и не знает, где оно находится; он должен выйти навстречу
всем своим существом - это он знает. Сбудется не так, как он решил; но
то, что сбудется, сбудется лишь тогда, когда он решится на то, чего он
может хотеть. Свою маленькую волю, несвободную, подвластную вещам и
инстинктам, он должен принести в жертву своей большой воле, которая
отвергает навязываемую ему определенность мира Оно и устремляется к
предопределению. И тут он уже не вмешивается, но и не остается
безучастным. Он прислушивается к самостановящемуся, к пути бытия в мире;
не затем, чтобы его подхватил поток, а затем, чтобы самому воплотить
бытие, воплотить так, как оно, нуждающееся в нем, хочет быть воплощенным
- человеческим духом и человеческим деянием, человеческой жизнью и
человеческой смертью. Я сказал: он верит. Но этим сказано: он встречает.
Своевольный человек не верит и не встречает. Ему неведомо единство, он
знает только лихорадочный мир там, снаружи, и свою лихорадочную жажду
использовать его; нужно лишь дать использованию античное имя, и оно уже
шествует среди богов. Когда он говорит "Ты", он подразумевает: "Ты,
подлежащий моему употреблению"; и то, что он называет своим назначением,
есть лишь оснащение и санкционирование его способности к использованию. У
него нет подлинной судьбы; он подчинен определенности вещей и инстинктов и,
чувствуя себя самодержцем, реализует ее произволом своего своеволия. У него
нет великой воли, но только своеволие, которое он за нее выдает. Он
совершенно не способен к жертве, хотя и может разглагольствовать об этом;
ты узнаешь его по тому, что он никогда не бывает конкретен. Он беспрестанно
вмешивается, чтобы "дать вещам совершиться". Как же, говорит он, не
подсобить предопределению, не применить для этого доступные средства?
Подобным же образом смотрит он на свободного человека; он не в состоянии
видеть иначе. Но у свободного нет разделения на цели и средства; у него
лишь одна цель, одно решение: идти к своему предопределению. Он принял это
решение, он будет время от времени - на каждом перепутье - обновлять его;
но он скорее поверил бы, что мертв, чем в то, что решение великой воли
окажется недостаточно сильным и будет нуждаться в поддержке средствами. Он
верит: он встречает. А лишенный веры мозг своевольного человека не в
состоянии вместить ничего, кроме неверия и своеволия, установления цели и
измысливания средств. Без жертвы и без милости, без встречи и без
Настоящего, уснащенный целями и средствами - таков его мир; никаким другим
он не может быть; а это и есть злой рок. Так он, при всей своей
суверенности, безнадежно завяз в нереальном; и он понимает это в те
мгновения, когда осознает самого себя, поэтому он направляет лучшую часть
своей духовности на то, чтобы предотвратить или хотя бы поглубже упрятать
это осознание.
Но осознание падения, осознание утраты реальности Я и тоска по обретению
Я подлинного, погружение в ту глубинную почву, которую человек называет
отчаянием и из которой вырастает самоуничтожение и возрождение, могут
стать началом обновления.
ОДНАЖДЫ, как рассказывает Брахмана Ста Путей, был спор между богами и
демонами. Сказали демоны: "Кому же принести нам наши жертвы?" И они
положили их каждый в свой собственный рот. Боги же положили дары друг
другу в рот. И тогда Праджапати, первичный дух, стал на сторону богов.
- ТО, ЧТО МИР ОНО, предоставленный сам себе, а это означает: не затронутый
и не расплавленный возникновением Ты, вырождается в призрак, - это
понятно; но как происходит, что Я человека, как ты говоришь, утрачивает
реальность? Пребывая ли в отношении или живя вне его, Я обретает
достоверность для себя через свое самопознание - крепкую золотую нить, на
которую нанизываются многообразные состояния. И если я говорю: "Я вижу
тебя" или: "Я вижу дерево", то, быть может, неодинаково реально в обоих
случаях "вижу", но одинаково реально "Я".
- Проверим, проверим себя, так ли это. Словесная форма ничего не
доказывает: часто ведь сказанное "Ты" означает по существу Оно, которому
говорят "Ты" по привычке или от тупости: и часто сказанное "Оно" означает
по существу Ты, чье присутствие как бы отдаленно вспоминают всем своим
существом; так и бесчисленные "Я" - лишь необходимое местоимение,
полезное сокращение оборота "тот, кто говорит здесь". А самосознание?
Если в одной фразе действительно подразумевается Ты отношения, а в другой
- Оно познания, и, следовательно, в обеих действительно подразумевается
Я: тождественно ли это Я тому, из чьего самосознания извлекаются обе
фразы?
Я основного слова Я-ТЫ другое, чем Я основного слова Я-ОНО.
Я основного слова Я-ОНО проявляет себя как индивидуальность и осознает
себя как субъект (познания и использования).
Я основного слова Я-ТЫ проявляет себя как личность и осознает себя как
субъективность (без косвенного дополнения).
Индивидуальность выявляет себя, обособляясь от других индивидуальностей.
Личность выявляет себя, вступая в отношение с другими личностями.
Первая есть духовная форма природной разъединенности, вторая - природного
единства.
Цель самообособления - познание и использование, а цель познания и
использования - "жизнь", т. е. длящееся весь срок человеческой жизни
умирание.
Цель отношения - само существование отношения, т. е. соприкосновение с
Ты. Ибо, соприкасаясь с каждым Ты, мы смешиваем свое дыхание с дыханием
Ты - дыханием вечности.
Кто находится в отношении, тот участвует в реальности, т. е. в бытии,
которое не заключено целиком в отношении, но и не целиком пребывает вне
его. Всякая реальность есть деятельность, в которой я участвую, но
которую не могу присвоить себе. Где нет участия, нет реальности. Где есть
присвоение, там нет реальности. Участие тем полнее, чем непосредственнее
соприкосновение с Ты.
Я становится реальным через свое участие в реальности. Тем более
реальным, чем полнее участие.
Но Я, которое выходит из события-отношения в изолированность и в ее
осознание, не теряет своей реальности. Участие заложено и сохранено как
потенция; другими словами - так говорят о высшем отношении, но это же
справедливо для любого,- "в нем остается семя". Это область
субъективности, где Я ощущает вместе и единство, ^ и свою
изолированность. Подлинная субъективность может быть понята лишь
динамически, как колебание Я в его тоске по истине. И здесь же источник,
где зарождается и растет стремление ко все более высокому, абсолютному
отношению, к полноте участия в бытии. В субъективности зреет духовная
субстанция личности.
Личность осознает самое себя как участвующую в бытии, как сосуществующую
и через это - как существующую. Индивидуальность осознает самое себя как
существующую так-и-не-иначе. Личность говорит: "Я есть", индивидуальность
- "Я такова". "Познай самого себя" означает для личности: познай себя как
бытие; для индивидуальности: познай свой способ бытия. Обособляясь от
других, индивидуальность удаляется от бытия.
Этим вовсе не сказано, что личность в каком-то смысле "отказывается" от
своей особости, от инакости своего бытия; однако для нее это не
определяет окончательную перспективу, а лишь необходимую и исполненную
смысла форму бытия. Индивидуальность, напротив того, упивается своей
особостью, вернее, в большинстве случаев той фикцией, которую она себе
изготовила. Потому что познать себя для нее почти всегда означает по
существу вот что: сфабриковать иллюзию себя, обладающую убедительной
силой и способную все глубже вводить в заблуждение ее самое - и в
созерцании и почитании этой иллюзии создать себе видимость познания
своего способа бытия; ибо подлинное познание привело бы к самоуничтожению
или к возрождению.
Личность видит самое себя. Индивидуальность занята своим мое: мой
характер, моя раса, мое творчество, мой гений.
Индивидуальность не принимает участия ни в какой реальности и не обретает
никакой. Она обособляется от других и хочет через это приобрести как
можно больше путем познания и использования. Это ее динамика:
самообособление и присвоение, оба - в Оно, оба совершаются в нереальном.
Субъект - а она так осознает себя сколько бы ни присвоил он себе, из
этого не вырастает для него никакой субстанции, он остается точечным,
функциональным; познающий, использующий, ничего больше. Весь его
многосторонний и обширный способ бытия, вся его усердная "своеобразность"
не могут доставить ему никакой субстанции.
Не существует двух разновидностей людей, но есть два полюса человечества.
Ни один человек не является в чистом виде личностью, ни один - в чистом
виде индивидуальностью; ни один вполне реальным, ни один - вполне
нереальным. Каждый живет в двойственном Я. Но есть люди, настолько
личностно-определенные, что их можно назвать личностями, и настолько
индивидуально-определенные, что их можно назвать индивидуальностями.
Между теми и другими решается подлинная история.
Чем больше человек и все человечество порабощаются индивидуальностью, тем
глубже опускается Я в нереальность. В такие времена личность в человеке и
в человечестве влачит подспудное, потаенное, как бы незаконное
существование - пока к ней не воззовут.
ЛИЧНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА выражена тем полнее, чем сильней в человеческой
двойственности его Я - то, что принадлежит основному слову Я-Ты.
По тому, как он говорит Я, по тому, что он подразумевает, когда говорит
Я, видно, куда относится человек и куда устремлен его путь. Слово Я -
подлинный шиболет - тайный пароль рода человеческого*.
Только прислушайтесь к нему!
* По необычному произношению слова "шиболет" были опознаны воины из
колена Эфраима (Судьи 12). - Прим. ред.
Как дисгармонично Я индивидуальности! Оно может вызвать огромное
сочувствие, если исходит из уст, трагически сомкнутых стремлением утаить
внутреннее противоречие. Оно может вызвать ужас, если беспорядочно,
необузданно и безоглядно вырывается из уст, выставляющих напоказ это
противоречие. Если же оно исходит из уст тщеславных и многоречивых, оно
жалко или отвратительно. Кто произносит Я акцентированно, обнажает срам
мирового духа, приниженного до духовности.
Но как прекрасно и гармонично звучит такое живое, такое впечатляющее Я
Сократа. Это - Я нескончаемой беседы, и ветер беседы овевает его на всех
его путях, даже перед судьями и даже в последние минуты заточения. Это Я
жило в отношении к людям, воплощавшемся в диалоге, в беседе. Это Я не
переставало верить в реальность людей и устремлялось навстречу им. И оно
занимало свое место рядом с ними в реальности, и реальность уже не
покидала его. Его одиночество не могло быть оставленностыо; когда мир
людей замолкал, его Я слышало голос своего даймона*, говорившего Ты.
* Даймон - судьбоносное начало. - Прим. ред.
Как прекрасно и гармонично звучит наполненное Я Гете! Это Я чистого
общения с природой; она беспрестанно говорит с ним, она открывает ему
свои таинства, хотя и не выдает своей тайны. Это Я верит в нее и, говоря
розе: "Так это ты", занимает рядом с ней свое место в единой реальности.
От этого остается с ним, когда Я Гете возвращается к себе, дух реального:
взгляд солнца запечатлевается в благословенном оке, осознающем свою
лучезарность, и дружба стихий сопровождает этого человека в тишину смерти
и становления.
Так звучит сквозь века "щедрая, истинная и чистая" Я-речь тех, кто познал
единство с реальностью, личностей сократовского и гетевского типа.
И, забегая вперед, укажем здесь на сферу абсолютного отношения: как
покоряюща Я-речь Иисуса и как несомненно убедительна! Ибо это - Я
абсолютного отношения, где человек свое Ты называет "Отцом", так, что сам
он уже только сын, и никто иной. Когда бы он ни говорил Я, он может иметь
в виду лишь Я святого основного слова, которое для него вырастает в
абсолютное. Если где-либо его затрагивает изолированность - единство
пересиливает: и, только исходя из единства, говорит он с другими. Тщетно
будете вы пытаться свести это Я к такому, которое сильно самим собою, или
это Ты - к чему-то, что обитает в нас, т. е. опять-таки пытаться лишить
реальности реальное, присутствующее в Настоящем отношение. Реальное -
живо присутствующее отношение: Я и Ты остаются, каждый человек может
говорить Ты, и когда он - Я, каждый человек может говорить Отец, и тогда
он - сын; реальность остается.
- НО ЧТО, ЕСЛИ МИССИЯ ЧЕЛОВЕКА требует от него, чтобы он не знал другого
единства, кроме единства со своим Делом, и, следовательно, не знал бы
реального отношения к Ты, не имел бы представления о Ты; чтобы все вокруг
него превращалось в ОНО - его Делу служащее Оно? Как насчет Я-речи
Наполеона? Разве она незаконна? Разве этот феномен познания и
использования не личность?
- На самом деле властелин века явно не знал измерения Ты. Это правильно
выражает фраза: всякое существо было для него valore*. Он, который своих
соратников, отрекшихся от него после его падения, мягко сравнивал с
Петром, сам не имел никого, от кого бы он мог отречься, ибо он не имел
никого, кого бы он воспринял как сущность. Он был демоническим Ты
миллионов, не отвечающим, на Ты отвечающий Оно, не отвечающим в сфере
личной, отвечающим только в своей сфере - в сфере своего Дела, только
своими деяниями отвечающим. Это - стихийно-исторический барьер, где
основное слово единства теряет свою реальность, свой характер
взаимодействия: демоническое Ты, для которого никто не может стать Ты.
Это третье по отношению к личности и индивидуальности, к свободному
человеку и человеку своевольному, но не между ними, - это третье
существует, фатально выступая в фатальные времена: кому все пламенеет
навстречу и кто сам - в холодном огне; к кому ведут тысячи отношений и от
кого - ни единого; кто не участвует ни в какой реальности и в ком без
числа принимают участие как в реальности.
* Valore - величина. Это итальянское слово может также означать:
ценность, отвага, пригодность. - Прим. ред.
Конечно, он рассматривает окружающие его существа как машины, способные к
различной деятельности, которые надлежит расчетливо использовать для
Дела. Но и на себя самого он смотрит так же (только что свою
работоспособность он вынужден каждый раз заново выяснять на опыте, и
все-таки он не знает ее границ). И с самим собой он обращается как с
Оно.
И поэтому его Я-речь не обладает живой впечатляющей силой и полнотой; но
уж во всяком случае она не подделывает эти качества, как современная
индивидуальность. Он совсем не говорит о себе, а только "от себя". Я,
которое он произносит и пишет, - это необходимое подлежащее его
постановлений и распоряжений, ни больше и ни меньше;
у него нет субъективности, но нет и занятого своим способом бытия
самосознания и уж, конечно, нет мании создавать иллюзию себя. "Я - часы,
которые существуют и не знают себя" - так выразил он сам свою
фатальность, реальность этого феномена и нереальность этого Я, выразил в
то время, когда он был выброшен из своего Дела и когда впервые у него
появилась потребность и возможность говорить о себе, думать о себе,
впервые осознать свое Я, которое только тогда впервые проявилось.
Проявившееся не было только субъектом, но и субъективности не достигло;
расколдованное, но неспасенное, оно выразило себя в страшных, столь же
гармоничных, сколь и дисгармоничных, словах: "Вселенная смотрит на нас!"
В конце Я Наполеона снова погрузилось в тайну.
Кто бы осмелился, после такого пути и такого падения, утверждать, что он
понял свою громадную, свою чудовищную миссию - или что он ее неверно
понял? Несомненно, что эпоха, властелином и образцом которой стал демон,
не знающий Настоящего, не понимает его. Она не знает, что здесь властвуют
стечение обстоятельств и исполнение, а не пылкость силы и наслаждение
силой. Она восторгается властительностью этого чела и не подозревает,
какие знаки начертаны на нем - подобно числам на циферблате часов. Она
старается подражать этому взгляду на существа, не понимая его
вынужденности и необходимости, и подменяет деловую суровость этого Я
пьянящим сознанием оригинальности. Слово "Я" остается шиболет
человечества. Наполеон произносил его без способности к отношению, но он
произносил его как Я некоего свершения. Кто пытается вторить ему, лишь
выдает этим безысходность своего внутреннего противоречия.
- ЧТО ТАКОЕ ВНУТРЕННЕЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ?
- Если человек не подтверждает жизнью априори отношения, врожденное Ты не
проявляется и не воплощается в Ты встреченном, вместо этого обращаясь
вовнутрь. Оно развивается в неестественном, невозможном объекте, в Я; это
означает: оно развивается там, где для его развития совсем нет места. Так
возникает противостояние в самом себе, которое не может быть отношением,
Настоящим, струящимся взаимодействием, а только самопротиворечием.
Человек может пытаться истолковать его как отношение, даже как
религиозное, чтобы вырваться из ужаса самоудвоения; но он вынужден вновь
и вновь обнаруживать ложность такого толкования. Здесь - предел жизни.
Здесь неосуществленное ищет убежища в нелепой видимости осуществления;
оно пробивается ощупью в лабиринте и запутывается все сильнее.
ВРЕМЕНАМИ, когда человека охватывает ужас отчуждения между Я и миром, у
него появляется мысль: нужно что-то сделать. Как в дурную полночь, когда
лежишь, истерзанный снами наяву - оплоты разрушены, бездна вопиет, - и
посреди терзаний ты замечаешь: еще существует жизнь, надо только
пробиться к ней - но как, как?
Таков человек в часы осознания: ужасаясь, он ищет выхода, но не знает
пути. Все же, быть может, он знает путь - совсем внутри, глубинным
нежеланным знанием путь обновления, который ведет через жертву. Но он
отвергает это знание; "мистическое" не выносит электрического света. Он
призывает мысль; на нее он - не без оснований - крепко уповает: она
должна снова все привести в порядок. В этом ведь состоит высокое
искусство мысли: нарисовать надежную и вполне правдоподобную картину
мира. И вот он говорит своей мысли: "Посмотри на этого, с жестокими
глазами, так устрашающе расположившегося здесь, - разве это не тот самый,
с кем я когда-то играл? Знала бы ты, как он улыбался мне этими самыми
глазами и какими добрыми они были! Посмотри на мое жалкое Я - признаюсь
тебе: оно пусто и, что бы я с собой ни делал, при помощи познания и
использования, это не заполняет его пустоту. Не помиришь ли ты меня с ним
снова, чтобы оно оставило меня в покое и чтобы я исцелился?" И мысль,
услужливая и искусная, рисует с необычайной быстротой ряд - нет, два ряда
картин, на правой и на левой стене. На одной простирается (скорее,
совершается, ибо мысленные картины мира - отличный кинематограф)
вселенная. Из круговращения звезд выныривает маленькая Земля, из
копошения на земле выныривает маленький человек, и вот история несет его
дальше сквозь времена, чтобы постоянно отстраивать заново муравейники
культур, которые она растаптывает. Под цепью картин написано: "Одно и
все". Другая стена - стена души. Пряха прядет: орбиты всех звезд, и жизнь
всех созданий, и всю историю мира; все это - из одной нити и не
называется более: звезды, создания, мир, но: ощущения и представления или
даже: переживания и душевные состояния. Под цепью картин написано: "Одно
и все".
Если теперь человек снова когда-нибудь содрогнется в отчуждении и мир
устрашит его, он подымет взор (направо или налево - как постучится) и
увидит картину. Там видит он, что Я вложено в мир и что Я, собственно,
вовсе не существует, значит, мир не может сделать этому Я ничего плохого
- и он успокаивается; или же он видит, что мир вложен в Я и что мир,
собственно, вовсе не существует, значит, мир не может сделать этому Я
ничего плохого - и он успокаивается. И в другой раз, когда человек
содрогнется в отчуждении и Я устрашит его, он подымет взор и увидит
картину; и на какую бы он ни смотрел, все равно: пустое Я до краев
напичкано миром, мировой поток захлестывает Я-ион успокаивается.
Но придет миг, и он близок, когда содрогнувшийся человек подымет взор и
увидит внезапно, как при вспышке молнии, обе картины вместе. И он
содрогнется.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПРОДОЛЖЕННЫЕ ЛИНИИ ОТНОШЕНИЙ сходятся в вечном Ты.
Каждое единичное Ты - прозрение вечного Ты. Через каждое единичное Ты
основное слово обращается к Ты вечному. Из этой посреднической роли Ты
всех существ проистекает для них полнота (и неполнота) отношений.
Врожденное Ты воплощается в каждом отношении и не свершается полностью ни
в одном. Оно свершается лишь в прямом отношении к тому Ты, которое по
своей природе не может превратиться в Оно.
Свое вечное Ты люди называли многими именами. Когда они пели о ...
