Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Разделение наук
страница №7
...ой степени подвержена суеверию (а оно есть не что иное, какпанический страх), особенно в трудные, тяжелые, смутные времена. Правда,
суеверие это не только царит в толпе, но и распространяется иной раз под ее
влиянием на людей более мудрых, так что поистине божественно сказал Эпикур
(если бы только остальные его мысли о богах были в том же духе): "Нечестие
состоит не в том, чтобы отрицать богов толпы, а в том, чтобы приписывать
богам представления толпы" ^.
Что же касается дерзости Пана, вызвавшего на борьбу Купидона, то смысл
этого состоит в следующем: материя обладает известной склонностью,
стремлением к разрушению своей формы и возвращению к первоначальному
состоянию Хаоса, и только более могучая сила согласия (изображаемая Амуром
или Купидоном) сдерживает ее разрушительные порывы и заставляет подчиниться
мировому порядку. Поэтому если Пан терпит поражение в этой борьбе и
удаляется побежденный, то это происходит по счастливой судьбе и людей, и
всей природы или же скорее по безграничной милости божьей. Сюда же можно в
полной мере отнести и рассказ о Тифоне, окутанном сетями. Ведь всюду в
природе время от времени мы можем наблюдать обширные и необыкновенные
вздутия вещей (что и символизирует образ Тифона) — вздуваются моря,
набухают тучи, вздымается земля и т. п.; однако природа неразрывными сетями
сдерживает и обуздывает такие возмущения и эксцессы, как бы сковывая их
стальной цепью ^.
Говорят также, что именно бог Пан обнаружил Цереру, отправившись на
охоту, остальным же богам это не удалось, хотя они старательно искали и все
делали для того, чтобы найти ее. Этот эпизод заключает в себе удивительный и
глубокий смысл: не следует ждать открытия полезных и необходимых для
практической жизни вещей от философов, погруженных в абстракции, которые
оказываются здесь похожими на старших богов, хотя они всеми силами стремятся
принести пользу; этого следует ждать только от Пана, т. е. от тонкого
эксперимента и всеобъемлющего познания природы, и такие открытия происходят
почти всегда случайно, как будто бы во время охоты. Ведь всеми самыми
полезными открытиями мы обязаны опытному знанию, и эти открытия подобны
некоему дару, доставшемуся людям по счастливой случайности.
Рассказ о музыкальном состязании и его исходе показывает нам, как можно
обуздать и привести в себя человеческий разум, слишком возомнивший о себе и
утративший чувство здравого смысла. Ведь существуют, по-видимому, две
гармонии, или музыки, — гармония божественной мудрости и гармония
человеческого разума. Для человеческого ума, как и для слуха смертных,
божественное управление миром и тайные предначертания Бога звучат как что-то
грубое и как бы немузыкальное. И хотя это человеческое невежество вполне
заслуженно символизируется ослиными ушами, однако сами эти уши обычно
прячутся и не выставляются напоказ, и поэтому люди не видят этого уродства и
не обращают на него внимания.
Наконец, нет ничего удивительного в том, что Пан никого не любит
(исключение составляет его брак с Эхо). Ведь мир довольствуется самим собой
и всем в себе; ведь тот, кто любит, хочет пользоваться тем, что любит, а
изобилие не оставляет места стремлению. Поэтому мир не может любить никого и
не может стремиться овладеть чем-то (ибо он вполне довлеет самому себе), за
исключением, может быть, любви к речи. Она и олицетворяется нимфой Эхо,
лишенной тела и обладающей только голосом, или же, если быть более точным,
Сирингой, символизирующей речь более отделанную, когда слова и выражения
подчинены стихотворным размерам или ораторским приемам, управляющим ими,
подобно мелодии. Но среди всех видов речи одна только Эхо оказывается вполне
достойной быть супругой мира. Ведь именно та философия является настоящей,
которая самым тщательнейшим и верным образом передает слова самого мира и
сама как бы написана под его диктовку; она есть не что иное, как его подобие
и отражение, она ничего не прибавляет от себя, но только повторяет
произнесенное им.
Рассказ же о том, как Пан увлек однажды Луну в глубину леса,
изображает, как мне кажется, соединение чувства с небесным, т. е.
божественным, началом. Ведь смысл мифа о Эндимионе отличается от смысла мифа
о Пане ^. К спящему Эндимиону Луна пришла сама, по собственной воле, и это
потому, что божественное начало само приходит к уснувшему интеллекту, когда
он свободен от влияния чувств; если же оно появляется лишь по приглашению и
зову чувства, подобно Луне, призванной Паном, то оно может дать лишь тот
свет, о котором говорится у Вергилия:
Точно таким при неверной луне под обманчивым светом
Путь бывает в лесах, когда тенью небо скрывает Юпитер "...
На самодовлеющее и совершенное состояние мира указывает и то, что Пан
не имеет потомства. Ведь мир рождает лишь в отдельных своих частях, ибо как
бы он смог рождать в целом, если за его пределами вообще не существует
ничего. Что же касается женщины Ямбы, которую считают дочерью Эхо, то
упоминание о ней является весьма интересным добавлением к мифу. Она
олицетворяет различные пустопорожние теории о сущности мира, в изобилии
существовавшие во все времена, теории, по существу бесплодные, как бы
незаконнорожденные, иной раз. правда, привлекающие пестрым нарядом
изложения, но чаще весьма тягостные и просто невыносимые.
Второй пример философского истолкования древнего мифа,
применительно к вопросам политики
О ВОЙНЕ ПО МИФУ О ПЕРСЕЕ
Говорят, что Персей, родившийся на Востоке, был послан Палладой
обезглавить Медузу, которая приносила неисчислимые страдания множеству
народов, живших на Западе, на берегах Иберии. Это жестокое и безжалостное
чудовище обладало таким страшным и непереносимо ужасным взглядом, что только
от него одного люди превращались в камень. Медуза была одной из Горгон,
единственной среди них смертной (остальные были бессмертны). И вот Персей,
собираясь совершить столь славный подвиг, получил в подарок от трех богов
три вещи: крылья — от Меркурия (но эти крылья прикреплялись не к плечам, а
к ногам), шлем — от Плутона и, наконец, щит и зеркало — от Паллады. Но,
несмотря на все это, он не отправился прямо на битву с Медузой, а сначала
пошел к Грайям — сестрам Горгон. Грайи были уже от рождения седыми
старухами. У них на всех был только один глаз и один зуб; когда кому-нибудь
из них нужно было выйти из дому, они брали по очереди этот зуб и глаз, а
вернувшись домой, вынимали их. И вот этот-то глаз и этот зуб Грайи отдали
Персею. И только тогда, считая себя теперь вполне снаряженным для исполнения
предстоящего подвига, он храбро помчался на крыльях к Медузе. Он нашел ее
спящей, но, опасаясь встретиться с ее взглядом, если она вдруг проснется,
он, отвернувшись и глядя в зеркало Паллады, чтобы не ошибиться, нанес удар и
отрубил ей голову. Из крови ее, пролившейся на землю, тотчас же родился
крылатый Пегас. А отрубленную голову Медузы Персей прикрепил к щиту Паллады.
Даже отрубленная голова Медузы сохранила свою страшную силу, так что при
взгляде на нее все цепенели, как пораженные громом.
Миф, по всей вероятности, имеет в виду разумный способ ведения войны.
Прежде всего всякая война должна предприниматься лишь по воле Паллады, а
вовсе не Венеры (как, например, Троянская война) и вообще не по какой-нибудь
незначительной и несерьезной причине; напротив, решения о начале войны
должны основываться на очень серьезных и важных соображениях. Далее миф
предлагает три очень разумных и важных совета относительно выбора характера
войны. Первый сводится к тому, что не следует слишком настойчиво стремиться
к покорению соседних народов, ибо пути расширения власти государства не
похожи на пути увеличения собственного имения. Когда речь идет о частных
владениях, имеет важное значение то, что имение, которое хотят приобрести,
расположено по соседству; в деле же расширения и распространения власти
государства соображения соседства уступают место удобству случая, легкости
ведения войны и ее результатам. Поэтому Персей, хотя он и жил на Востоке, ни
на мгновение не поколебался отправиться в длинное путешествие на крайний
Запад. Знаменательный пример того, о чем мы говорим, дают нам
противоположные методы ведения войны, которых придерживались два царя, отец
и сын, Филипп и Александр ^. Филипп, занятый войнами с соседними
государствами, сумел присоединить к своему царству лишь несколько городов,
да и то с огромными усилиями и опасностью для страны, ибо и во многих других
сражениях, и особенно в битве при Херонее, он был на грани полного
поражения. Александр же, не испугавшись далекого похода в Персию, сумел
покорить бесчисленное множество народов и был скорее утомлен походами, чем
сражениями. То же самое еще яснее можно увидеть в том, как распространялась
власть Римской державы. За то самое время, в течение которого на Западе
римские войска едва проникли дальше Лигурии, на Востоке они подчинили своему
господству земли вплоть до Таврских гор. Да и французский король Карл VIII.
с большим трудом проведший войну с Бретанью (которая завершилась наконец
благодаря супружескому союзу) ^, удивительно легко и удачно совершил свой
знаменитый поход в далекий Неаполь. Войны с отдаленными странами имеют хотя
бы то преимущество, что противник совсем не знаком с военной тактикой и
вооружением пришельцев, тогда как в войнах с соседями дело обстоит
совершенно иначе. Кроме того, к такого рода походам ведется очень тщательная
и всесторонняя подготовка, и уже сама дерзость такого похода и уверенность,
с какой он предпринимается, повергают врагов в ужас. К тому же при этих
дальних походах благодаря тому огромному расстоянию, которое пришлось
преодолеть, почти невозможны какие-то враждебные действия или ответное
вторжение со стороны врагов, что весьма часто происходит во время войн с
соседними государствами. Но самое главное — это то, что довольно трудно
выбрать удобный случай для вторжения в соседнее государство, тогда как тот,
кто решится на поход в отдаленные страны, сможет по собственному усмотрению
начать войну против такого государства, где плохо развито военное дело, или
силы народа крайне истощены и подорваны, или к счастью для него возникли
гражданские распри, или сложились еще какие-то иные обстоятельства,
благоприятствующие вторжению врага. Второй важный вывод состоит в том, что
всегда должна существовать справедливая, благочестивая, вызывающая уважение
и расположение людей причина войны. А это поднимает дух как у воинов, так и
у тех, кто несет на себе все издержки войны, помогает организовывать военные
союзы, да и вообще приносит множество преимуществ. Среди всех причин войны
наибольшего одобрения заслуживает желание ниспровергнуть тиранию, под гнетом
которой страдает обессиленный и измученный народ, оцепенев, словно под
взглядом Медузы. За такие подвиги, например, Геракл был причислен к богам, А
римляне всегда считали важным и священным делом энергично и неутомимо
помогать своим союзникам и защищать их, если они вдруг подверглись
какому-нибудь нападению. Кроме того, войны, которые велись ради
справедливого отмщения, почти всегда были удачными, как, например, война
против Брута и Кассия за убийство Цезаря, война Севера, мстящего за
Пертинакса, Юния Брута, мстящего за гибель Лукреции ^. Вообще все, кто с
оружием в руках мстит за несчастья и страдания людей или старается их
облегчить, — воины Персея. Третий вывод: предпринимая любую войну,
необходимо правильно оценить силы и точно взвесить, удастся ли благополучно
завершить эту войну или нет, и никогда не обольщаться слишком большими
надеждами. Ведь Персей очень разумно среди Горгон (воплощающих собой войны)
выбрал ту, которая по своей природе была смертной, и но стремился к
невозможному. Вот те наставления, которые можно вынести из мифа,
относительно того, что следует помнить, предпринимая войну. Остальное
относится ужо, собственно, к самому ведению войны.
Наибольшую пользу на войне приносят три названных дара богов, и даже
само счастье во многом подчиняется им и идет вслед за ними. Действительно,
Персей получил дар быстроты от Меркурия, дар скрывать свои замыслы — от
Орка и дар предусмотрительности — от Паллады. Глубокий аллегорический смысл
заключен в том, что крылья, дающие быстроту Персею (ведь быстрота имеет на
войне первостепенное значение), прикреплены не к плечам, а к ногам героя:
речь идет о том, что быстрота действий требуется даже не столько при первых
военных столкновениях, сколько в последующих операциях, которые должны
поддержать первоначальный успех, и нет на войне более распространенной
ошибки, чем неумение закрепить достигнутый успех и развивать наступление и
преследование противника в том же темпе, в каком начата была операция. Очень
прозрачной метафорой является шлем Плутона, делающий, как известно, человека
невидимым. Умение скрывать свои планы имеет на войне такое же первостепенное
значение, как и быстрота действий, к тому же сама быстрота оказывается
составной частью этого умения, ибо она помогает предотвратить возможное
разглашение этих планов. Шлем Плутона служит также символом того, что
военными действиями должен руководить один человек, обладающий всей полнотой
власти, совещания же и споры многих начальников символизируются скорее
султаном шлема Марса, нежели шлемом Плутона. Он же выражает собой и
всевозможные хитрости, обманы, обходные маневры, распространение ложных
слухов — все то, что притупляет бдительность, отвлекает внимание и помогает
скрыть истинные намерения полководца. Наконец, украшением шлема Плутона
служат тщательные меры предосторожности и проверка донесений послов,
перебежчиков и множество других вещей. Очень важно скрывать свои планы, но
не менее важно знать и замыслы врагов. Поэтому к шлему Плутона
присоединяется зеркало Паллады, дающее возможность обнаружить силы врага,
увидеть, каковы его недостатки, кто тайно помогает ему, существуют ли во
вражеском стане разногласия и соперничающие группы, каковы успехи врага и
его дальнейшие замыслы. Но поскольку на войне существует так много
случайного, что нет оснований полагаться ни на возможность скрыть свои планы
или раскрыть вражеские, ни даже на быстроту действий, то прежде всего
следует вооружиться щитом Паллады, т. о. предусмотрительности, чтобы как
можно меньше зависеть от превратностей судьбы. А это означает прежде всего
предварительную проверку того пути, по которому предстоит идти войску, а
во-вторых, тщательное укрепление лагеря (что в современной военной практике
почти забыто, тогда как у римлян лагерь напоминал укрепленный город, давая
возможность укрыться в нем в случае неудачного исхода сражения); далее,
прочный и четкий оборонительный строй (ибо не следует слишком полагаться на
отряды легковооруженных воинов и даже конницы); наконец, все, что
способствует прочной и активной обороне, так как на войне при всех
обстоятельствах щит Паллады оказывается важнее самого меча Марса. Однако как
бы хорошо ни был вооружен Персей, как бы ни был он силен духом, ему, прежде
чем вступить в открытую борьбу, остается выполнить еще одно во всех
отношениях чрезвычайно важное дело — обратиться к Грайям. Грайи воплощают
собой измены, предательства, являющиеся сестрами войн, правда не родными, а
несколько более низкой степени родства. Ведь войны по существу благородны,
предательство же низко и омерзительно. Изображение их седыми и старыми уже
от рождения весьма удачно и символизирует беспрерывные тревоги и страхи
предателей. Сущность предательства (до тех пор пока оно не превратилось в
открытую измену) может быть выражена в символических образах глаза и зуба.
Ведь любая обособившаяся политическая группировка, готовая к измене,
старается все высмотреть и как бы нанести укусы. Н этот глаз, и этот зуб
могут быть представлены как общие, ибо все, что Грайям удастся узнать и
выведать, переходит непрерывно от одной к другой. Единственный же зуб
означает, что они изрыгают свои язвительные и гнусные слова как бы из одних
и тех же уст, так что если слышишь одну из них, то слышишь и всех их вместе.
Таким образом. Персей должен вступить в союз с этими Грайями и привлечь их
себе на помощь и прежде всего получить от них глаз и зуб; глаз — чтобы
выведывать чужие тайны, зуб — чтобы распространять ложные слухи, возбуждать
ненависть и вызывать волнения и замешательство. После же того как все
приготовления к войне полностью закончены, необходимо прежде всего
позаботиться о том, чтобы застать Медузу спящей, что и сделал Персей.
Действительно, всякий благоразумный полководец, начиная войну, почти всегда
нападает на врага, когда тот не готов к отпору и считает себя в полной
безопасности. Наконец, уже в ходе самих военных действий, во время атаки на
врага, необходимо все время смотреть в зеркало Паллады. Очень многие
способны перед началом сражения внимательно и глубоко изучить силы врага, но
во время самого сражения либо теряют от страха способность правильно
оценивать положение, либо слишком поспешно и прямо смотрят на стоящую перед
ними опасность и поэтому очертя голову бросаются ей навстречу, думая лишь о
победе, но забывая о необходимой предосторожности. На деле же не должно быть
ни того, ни другого, и не нужно забывать о необходимости оглядываться на
зеркало Паллады, чтобы иметь возможность верно направлять удар, не
поддаваясь страху и не давая увлечь себя ярости.
Результатом победоносной борьбы оказывается рождение крылатого Пегаса,
что совершенно очевидно обозначает молву, которая разлетается повсюду и
славит победу, представляя прошедшую войну как дело легкое и удачливое.
Вторым результатом является прикрепление головы Медузы к щиту, и никакой
иной вид обороны не может сравниться с ним, потому что даже единственный, но
выдающийся и знаменательный, счастливо совершившийся подвиг способен
парализовать все действия врагов и сделать бессильной даже самое злобу.
Третий пример философского истолкования древних мифов,
на этот раз с точки зрения этики
О СТРАСТИ ПО МИФУ О ДИОНИСЕ
Рассказывают, что возлюбленная Юпитера Семела, добившись от него
нерушимой клятвы исполнить любое ее желание, попросила его явиться к ней на
свидание в том же самом облике, в каком он является к Юноне, и погибла, не
выдержав божественного сияния. Ребенка же, которого она носила во чреве,
отец принял, зашил в собственное бедро и сам носил его в течение
необходимого для рождения времени. Из-за этого Юпитер иногда немного
прихрамывал. Мальчик, которого Юпитер носил в бедре, колол его, причиняя ему
боль, и за это получил имя Диониса. В течение нескольких лет после рождения
он воспитывался у Прозерпины, а когда вырос, то имел весьма женственный
облик, так что даже трудно было определить, к какому полу он принадлежит.
Потом он умер и был погребен, но через некоторое время воскрес. В ранней
юности он первым создал искусство виноградарства и научил других возделывать
лозу, делать вино и пить его. Это принесло ему великую славу, и он подчинил
себе весь мир вплоть до дальних пределов Индии. Он ездил на колеснице,
запряженной тиграми, а вокруг нее бежали пританцовывая безобразные демоны --
Кобал, Акрат и пр. Но и Музы присоединялись к его свите. В жены он взял
Ариадну, покинутую Тесеем. Священным деревом его был плющ. Он считался также
создателем обрядов и церемоний, отличавшихся, однако, оргиастическим
характером, разнузданностью и порой жестокостью. Он обладал также
способностью насылать приступы безумия. Так, во время оргий Диониса женщины
в припадке безумия растерзали, как говорят, двух выдающихся мужей — Пенфея
^ и Орфея; первого — в то время как он, забравшись на дерево, хотел из
любопытства посмотреть, что происходит на этих оргиях, второго — когда он с
великим искусством сладостно играл на своей лире. Между прочим, нередко
деяния этого бога смешивают с деяниями Юпитера.
Смысл мифа, как мне кажется, моральный, и, пожалуй, трудно найти
что-нибудь лучшее во всей философии морали. В образе Вакха изображается
природа страсти, т. е. аффектов и волнений души. Итак, прежде всего — о
зарождении страсти. Источником всякой страсти, даже самой опасной, является
не что иное. как кажущееся благо. Точно так же как матерью добродетели
является подлинное благо, матерью страсти является кажущееся благо. Первая
из них — законная супруга Юпитера (в образе которого представлена
человеческая душа), вторая — любовница, которая, однако, подобно Семеле,
стремится соперничать с Юноной в почестях. Зарождается страсть в
недозволенном желании, которому бездумно предаются раньше, чем как следует
осмыслят и оценят его. А уж после того, как страсть разгорелась, ее мать (т.
е. природа и внешний облик блага) разрушается и гибнет от невыносимого жара.
Дальнейшее же развитие зародившейся страсти таково: ее вскармливает
человеческий дух, являющийся ее родителем, и прячет ее преимущественно в
своей низшей части (как в бедре), а она колет, потрясает, угнетает его,
мешает его действиям и решениям, так что он как будто хромает. И даже тогда,
когда она, не встречая противодействия, с течением времени окрепнет и
выльется в действие или, пользуясь языком мифа, родится по истечении
положенного срока на свет, она все еще некоторое время находится на
воспитании у Прозерпины, т. е. ищет себе убежище, остается тайной, как бы
скрываясь под землей до тех пор, пока не сбросит с себя узду стыда и страха,
и, призвав себе на помощь дерзость, либо постарается выдать себя за
какую-нибудь добродетель, либо пренебрегает даже самим позором. Удивительно
верной является мысль о том, что всякий более или менее сильный аффект похож
на существо, имеющее признаки обоих полов, ибо он всегда несет в себе и
мужскую настойчивость, и женскую слабость. Великолепен и образ воскресающего
после смерти Вакха. Действительно, аффекты иной раз кажутся уснувшими и
мертвыми, но ни в коем случае нельзя этому верить, даже если они погребены,
потому что, если представится повод и удобный случай, они воскреснут вновь.
Интересна и метафора открытия виноградарства. Все страсти проявляют
удивительную изобретательность и умение в поисках для себя пищи и подходящей
среды, Но из всего, что известно людям, ничто сильнее и действеннее не
возбуждает и не воспламеняет какие бы то ни было волнения и беспокойства,
чем вино. Да и вообще оно разжигает все страсти. Очень удачно изображение
аффекта, т. е. страсти, как покорителя чужих земель, предпринимающего
бесконечно далекий поход. Ведь страсть никогда не может остановиться, но все
время подстрекаемая не знающим проделов, ненасытным желанием стремится все
дальше и постоянно жаждет нового. Страстям сопутствуют тигры и даже
впрягаются в их колесницу. Ибо, как только страсть перестает двигаться сама,
а взбирается на колесницу, когда она побеждает разум и торжествует над ним.
она становится жестокой, неукротимой и безжалостной по отношению ко всему,
что пытается противоречить ей или бороться с ней. Остроумен и образ пляшущих
вокруг колесницы Вакха безобразных и смешных демонов. Ведь любые сильные
аффекты порождают во взгляде, в самом выражении лица и во всех движениях
человека нечто нелепое, недостойное, суетливое и безобразное, и если иному,
может быть, покажется, что он великолепен и величествен в какой-нибудь своей
страсти (например, в гневе, гордости, любви), то всем остальным он
представляется безобразным и смешным. В свите страсти мы видим и Муз. Ведь,
пожалуй, нельзя найти ни одной страсти, сколь бы дурной и низкой она ни
была, которая бы не имела своих защитников и хвалителей. И здесь
снисходительное отношение к порокам и безнравственность писателей нанесли
огромный ущерб величию искусства и Муз, которые вместо того, чтобы быть
путеводителями и знаменосцами на жизненном пути (а это их долг), становятся
нередко прислужницами и угодницами страстей.
Но особенно замечательна аллегория Вакха, полюбившего ту, которая была
отвергнута и покинута другим. Действительно, не может вызывать ни малейшего
сомнения, что страсти добиваются и стремятся к тому, что уже давно
отвергнуто опытом. И пусть все те, кто в угоду своим страстям, рабами
которых они являются, безмерно высоко ценят возможность обладания предметом
своих желаний, будь то почести, любовь, слава, знание или что-нибудь еще,
знают, что они стремятся к тому, что уже оставлено многими другими, которые
на протяжении почти всех веков, убеждаясь на опыте в тщетности своих
желаний, отбрасывали и отвергали их. Не лишено тайного смысла и то, что
Вакху посвящен именно плющ. Здесь важны две вещи: во-первых, то, что плющ и
зимой остается зеленым, а во-вторых, то, что он растет, обвивая и охватывая
множество разных предметов — деревья, стены, здания. Первое является
символом того, что всякая страсть, подобно плющу во время зимних холодов,
растет в результате сопротивления, оказываемого ей, стремясь к тому, что
запрещено и в чем отказано, и набирает силу путем, так сказать,
противоборства. Во втором случае речь идет о том, что любая страсть,
господствующая в человеческой душе, подобно плющу, обвивает и связывает все
ее действия и решения, так что едва ли можно найти в душе что-нибудь, на чем
страсть не оставила бы свой отпечаток. Нет ничего удивительного и в том, что
Вакху приписывается создание суеверных обрядов, ибо почти все безумные
страсти пышно расцветают в ложных религиях, так что нечестивые сборища
еретиков превзошли даже вакханалии язычников, чьи суеверные обряды были
столь же кровавы, сколь и отвратительны. Точно так же нет ничего
удивительного и в представлении о том, что Вакх насылает приступы безумия,
ибо всякий аффект в конечном счете есть не что иное, как кратковременное
безумие, а если же он оказывает более длительное воздействие на душу и
прочно овладевает ею, то нередко приводит к тяжелому и длительному душевному
заболеванию. Очень ясную аллегорию заключает в себе рассказ о Пенфее и
Орфее, растерзанных во время оргий Вакха. Любой сильный аффект ненавидит и
не выносит две вещи: проявление интереса и любопытства к нему и желание дать
спасительный и честный совет. И здесь не поможет даже то, что интерес этот
чисто созерцательный, что в нем нет никакого злого умысла, что он лишь
проявление любопытства, как у Пенфея, забравшегося на дерево. Не поможет
здесь и то, что наставления и советы даются в самой мягкой форме и что они
правильны: в любом случае оргии не терпят ни Пенфея, ни Орфея. Наконец, с
полным основанием можно найти метафорический смысл и в смешении Юпитера и
Вакха. Ведь любое благородное и знаменитое деяние, любой великий и славный
подвиг могут иметь своим источником как добродетель, мудрость и величие
духа, так и скрытые аффекты и тайную страсть (поскольку и добродетель, и
страсть в равной мере находят удовольствие в известности и одобрении), и,
таким образом, не легко порой отличить деяния Диониса от деяний Юпитера.
Но мы слишком долго задерживаемся в театре, войдем же теперь во дворец
духа, переступать порог которого надлежит с большим уважением и вниманием.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава I
Разделение науки на теологию и философию. Разделение философии на три
учения: о божестве, о природе, о человеке. Определение первой философии как
общей матери всех наук
Вся история, великий государь, шествует по земле и скорее указывает нам
путь, чем освещает его. Поэзию же можно сравнить со сновидением знания: она
приятна, разнообразна, хочет казаться владеющей чем-то божественным, на что
претендуют и сами сновидения. Однако настало время мне пробудиться,
оторваться от земли и пронестись по прозрачному эфиру философии и наук.
Знание по его происхождению можно уподобить воде: воды либо падают с
неба, либо возникают из земли. Точно так же и первоначальное деление знания
должно исходить из его источников. Одни из этих источников находятся на
небесах, другие — здесь, на земле. Всякая наука дает нам двоякого рода
знание. Одно есть результат божественного вдохновения, второе --
чувственного восприятия. Что же касается того знания, которое является
результатом обучения, то оно не первоначально, а основывается на ранее
полученном знании, подобно тому как это происходит с водными потоками,
которые питаются не только из самих источников, но и принимают в себя воды
других ручейков. Таким образом, мы разделим науку на теологию и философию.
Мы имеем здесь в виду боговдохновенную, т. е. священную, теологию, а не
естественную теологию, о которой мы будем говорить несколько позже. А эту
первую, т. е. боговдохновенную, мы отнесем в конец сочинения, чтобы ею
завершить наши рассуждения, ибо она является гаванью и субботой для всех
человеческих размышлений.
У философии троякий предмет — Бог, природа, человек и сообразно этому
троякий путь воздействия. Природа воздействует на интеллект непосредственно,
т. е. как бы прямыми лучами; Бог же воздействует на него через неадекватную
среду (т. е. через творения) преломленными лучами; человек же, становясь сам
объектом собственного познания, воздействует на свой интеллект отраженными
лучами. Следовательно, выходит, что философия делится на три учения: учение
о божестве, учение о природе, учение о человеке. А так как различные отрасли
науки нельзя уподобить нескольким линиям, расходящимся из одной точки, а
скорее их можно сравнить с ветвями дерева, вырастающими из одного ствола,
который до того, как разделиться на ветви, остается на некотором участке
цельным и единым, то, прежде чем перейти к рассмотрению частей первого
деления, необходимо допустить одну всеобщую науку, которая была бы как бы
матерью остальных наук и в развитии их занимала такое же место, как тот
общий участок пути, за которым дороги начинают расходиться в разные стороны.
Эту науку мы назовем "первая философия", или же "мудрость" (когда-то она
называлась знанием вещей божественных и человеческих). Этой науке мы не
можем противопоставить никакой другой, ибо она отличается от остальных наук
скорее своими границами, чем содержанием и предметом, рассматривая вещи лишь
в самой общей форме. Я не вполне уверен, следует ли отнести эту науку к
разряду тех, которые требуют дальнейшего исследования, однако все же думаю,
что это следует сделать. Ведь мы имеем по существу лишь какую-то мешанину,
сырую, непереваренную массу научных знаний, собранных из естественной
теологии, логики, отдельных разделов физики (например, о первых началах и о
душе), и эту-то мешанину некоторые самовлюбленные люди, прикрываясь
высокопарными речами, пытаются поставить над всеми науками. Мы же весьма
скромно стремимся лишь к тому, чтобы существовала наука, которая была бы
собранием аксиом не одной какой-нибудь науки, а многих наук.
Никто не станет спорить с тем, что такого рода аксиом существует
множество. Например: "Если к неравным величинам прибавить равные, то суммы
будут также неравны" — это правило математики. Но то же правило можно
применить и к области этики, во всяком случае в том, что касается
"справедливости распределения", так как в применении к "справедливости
обмена" принцип равенства требует, чтобы неодинаковым воздавалось
одинаковое, тогда как при "справедливости распределения", если не воздать
неодинаково неодинаковым, произойдет величайшая несправедливость *. "Если
две величины равны третьей, то они равны и между собой" — это тоже
математическое правило; но оно в то же время настолько важно в логике, что
становится основанием силлогизма. "Природа проявляет себя преимущественно в
самом малом" — этот важнейший физический принцип привел к созданию
Демокритом теории атомов. Но этот же принцип был удачно применен Аристотелем
к области политики, когда он начал изучение государства с семьи. "Изменяется
все, но не гибнет ничто" -- этот общий принцип формулируется в физике
следующим образом: "Количество материи не увеличивается и не уменьшается".
Но этот же принцип в применении к естественной теологии принимает другой
вид: "Создать нечто из ничего и обратить нечто в ничто — доступно лишь
всемогущему Богу", что подтверждает и Священное писание: "Я знаю, что все
творения Бога — вечны, и мы ничего не можем ни прибавить к ним, ни убавить"
^ "Сведение вещи к первоначалам — предотвращает ее уничтожение" — это
принцип физический, но он же, как верно заметил Макиавелли, применим и в
политике, так как лучшее средство предотвратить гибель государства — это их
преобразование и возвращение к старинным нравам *. "Развивающаяся язва
заразнее созревшей" — эта истина из области естественных наук, но она может
быть с успехом применена и к области этики, ибо самые испорченные люди,
самые страшные преступники наносят значительно меньше вреда состоянию
общественных нравов, чем люди, у которых их недостатки и пороки уживаются с
некоторой видимостью добродетели и благоразумия. "То, что сохраняет большую
форму, производит более сильное действие" — это физический принцип, ибо, не
давая возможности распасться всеобщей связи вещей, препятствуя тем самым
образованию, как говорят, вакуума, он способствует сохранению всего
мироздания. Но его можно применить и к более узкой области лишь плотных тел,
ибо он объясняет притяжение тяжелых тел массой земли. И первое действие
преобладает. Этот же принцип применим и в политике, ибо то, что способствует
сохранению самого государства, по своей природе оказывается более сильным,
чем то, что способствует лишь благу отдельных его членов. Подобным же
образом этот принцип действует и в теологии, ибо среди всех теологических
добродетелей выделяется милосердие — добродетель наиболее всеобъемлющая.
"Сила действия возрастает благодаря противодействию противоположного" — это
физический закон. Но он же удивительным образом имеет силу и в политике; ибо
ярость любой группировки возрастает вместе с усилением враждебной ей группы.
"Диссонанс, сразу же сменяющийся созвучием, образует гармонию" — это
музыкальное правило. Но оно же применимо и в области этики, и в отношении
различных аффектов. Известная музыкальная фигура, когда неожиданно уходят
от, казалось бы, уже наступившей концовки, или так называемой каденции,
соответствует риторической фигуре "обмана ожидания" ^ Дрожащий звук струны
доставляет слуху такое же наслаждение, какое доставляет зрению свет,
отраженный от воды или драгоценного камня:
...и блистает под светом трепещущим море °.
Органы чувств действуют по принципу отражения. Это имеет место и в
области зрительного восприятия — ведь глаз подобен стеклу или воде; и в
области слухового восприятия — ведь орган слуха можно сравнить с пустой
полостью, отражающей звук. Этих немногих примеров, полагаю, достаточно,
чтобы понять мою мысль. Более того, ведь и персидская магия, о которой так
много говорили, занималась главным образом поисками соответствий между
явлениями природы и общественной жизни. Все то, что мы назвали, и многое
другое в том же роде не является простым совпадением (как это, пожалуй,
могло бы показаться людям недостаточно проницательным) , но совершенно
очевидно представляет собой общие знаки и приметы природы, которые она
запечатлела на самых различных своих созданиях и в разных областях. Никто
еще серьезно не занимался этим вопросом. Может быть в сочинениях выдающихся
авторов и можно изредка встретить отдельные из этих истин, причем всегда
только применительно к данному содержанию, но еще никто не создал полного
собрания таких аксиом и принципов, которые были бы применимы как общие и
основополагающие в различных науках. А между тем именно это могло бы лучше
всего показать единство природы, что и является задачей первой философии.
Существует и другой раздел первой философии, который может показаться
уже старым и известным, если судить лишь по словам, и который является
совершенно новым и неразработанным, если иметь в виду поставленную нами
цель. Речь идет об исследовании привходящих качеств сущего (ens), которые мы
можем назвать трансценденциями, т. е. таких понятий, как большое и малое,
подобное и различное, возможное и невозможное, а также бытие (ens) и небытие
и т. и. Поскольку все эти вопросы, собственно, не относятся к области
физики, а диалектика изучает их скорее с точки зрения развития искусства
доказательства, чем познания сущности явлений, то во всяком случае
целесообразно, чтобы исследование такого рода вопросов, само по себе весьма
важное и полезное, не было совершенно забыто, а нашло себе по меньшей мере
хоть какое-то место в нашем разделении наук. Конечно, мы прекрасно понимаем,
что это исследование должно вестись совершенно иначе, чем оно обычно велось
до сих пор. Например, никто из тех, кто писал о понятиях "многое" и "малое",
не попытался понять и объяснить, почему в природе существует и может
существовать такое обилие одних вещей и так малочисленны и редки другие;
действительно, не может быть так, чтобы в природе существовало так же много
золота, как и железа, так же много роз, как и травы, так' же много
модифицированного, как и немодифицированного. Равным образом из тех, кто
писал о понятиях "подобное" и "различное", никто не объяснил достаточно
убедительно, почему почти всегда между различными видами существуют некие
промежуточные виды, обладающие признаками того и другого вида, как,
например: мох — между плесенью и растением; рыбы, которые прикреплены к
камням под водой и не могут передвигаться, — между растением и животным;
мыши, крысы и т. п., занимающие сроднее место между животными, родившимися
из гниения, и животными, рождающимися из семени, летучие мыши — между
птицами и четвероногими; летучие рыбы (теперь уже широко известные) — между
птицами и рыбами; тюлени — между рыбами и четвероногими и т. д. Далее,
никто не попытался выяснить и причину того, почему, если подобное стремится
к подобному, железо не притягивает железо, а магнит делает это; точно так же
и золото не притягивает золото, хотя и притягивает ртуть. Относительно всех
этих и подобных им вопросов исследования о трансценденциях хранят глубокое
молчание, ибо авторы их больше заботятся о красотах и тонкостях стиля, чем о
точном и основательном знании вещей. Поэтому мы и хотим, чтобы первая
философия включила в себя подлинное и глубокое изучение этих трансценденций,
или привходящих признаков сущего, основывающееся на законах природы, а не на
правилах красноречия. Вот что следовало сказать о первой философии, или
мудрости, которую мы с полным основанием относим к тем наукам, которые
нуждаются в дальнейшем развитии.
Глава II
О естественной теологии; учение об ангелах и духах, являющееся
приложением к этой науке
Итак, отведя положенное место общей родительнице наук, которая, подобно
Берекинтии (Кибеле) ", радуется, видя столь многочисленное потомство богов
Всех — небожителей, всех — обитающих крайние выси ",
вернемся к нашему разделению философии на три учения: о Боге, о природе
и о человеке. Действительно, естественная теология совершенно правильно
называется также и божественной философией. Ее определяют как такое знание
или скорее даже искру знания, которое можно получить о Боге с помощью света
самой природы и созерцания его творений, как науку, которая вполне может
считаться божественной (имея в виду характер ее объекта) и в то же время
естественной дисциплиной (имея в виду метод ее изучения). Подлинные цели
этой науки сводятся к изобличению и опровержению атеизма, а также к
раскрытию законов природы, и она не ставит своей задачей установление
религии. Ведь Бог никогда не творил чуда для того, чтобы обратить в веру
атеиста, ибо тот может прийти к познанию Бога и с помощью самого света
природы; чудеса же существуют для обращения идолопоклонников и суеверных,
которые уже познали божество, но не нашли достойного его почитания, потому
что света природы недостаточно для понимания воли божьей или познания
достойного его почитания. Подобно тому как творения мастера раскрывают нам
его талант и мастерство, но ни в коей мере не могут нарисовать его образ,
так и творения создателя говорят об его всемогуществе и мудрости, но ни в
коей мере не рисуют его образ. И здесь представления язычников отступают от
святой истины. Ведь они считали мир образом Бога, человека же — образом
мира. Но Священное писание не удостаивает подобной чести мир и считает его
отнюдь не образом божьим, но лишь творением рук его; человека же оно
называет непосредственным образом и подобием божьим. Поэтому то, что Бог
существует, что он управляет миром, что он всемогущ, что он мудр и знает все
наперед, что он добр, что он воздает всем по заслугам и наказывает виновных,
что он заслуживает поклонения, можно доказать лишь с помощью его творений;
эти же творения могут раскрыть нам и многие удивительные тайны его атрибутов
и еще в значительно большей степени — тайны его мудрого управления
Вселенной. Эта тема была весьма плодотворно исследована рядом писателей. Но,
как мне кажется, весьма рискованно, опираясь на созерцание материального
мира и принципы человеческого разума, рассуждать о таинствах веры, или
убеждать кого-то более или менее настойчиво, или, наоборот, с любопытством
исследовать все это и пытаться проникнуть в то, каким образом совершается
это таинство. "Отдай вере то, что ей принадлежит". Ведь даже язычники
приходят к тому же самому выводу в своем знаменитом, поистине божественном
мифе о золотой цепи, ибо ни люди, ни боги не смогли сбросить Юпитера с неба
на землю; Юпитер же, наоборот, сумел поднять их с земли на небо ^ Поэтому
напрасно потратит свои (илы тот, кто попытается подойти к небесным тайнам
религии с мерками нашего разума. Вместо этого следует с восторгом и
преклонением обратить наши мысли к престолу небесной истины. Таким образом,
я не вижу никаких недостатков в этой части естественной теологии, скорее уж
здесь можно найти некоторые излишества, и, для того чтобы указать на них, я
сделал это небольшое отступление, имея в виду огромные трудности и
опасности, угрожающие в результате как религии, так и философии, поскольку
именно это обстоятельство порождает как религиозную ересь, так и пустую и
ложную философию.
Совсем иначе обстоит дело с природой ангелов и духов, которую нельзя
назвать непознаваемой и запретной для человеческого ума, наоборот, доступ к
ее познанию в значительной мере облегчен тем родством, которое существует
между нею и человеческой душой. Правда, Священное писание предупреждает нас:
"Пусть никто не обманет вас высокопарными речами и почитанием ангелов,
вмешиваясь в то, чего он не знает" '°. Однако если внимательно продумать это
предостережение, то мы обнаружим лишь две вещи, которые нам запрещают
делать: первое — чтить ангелов наравне с Богом, второе — придерживаться
сумасбродных представлений о них, считая их отличными от всех остальных
творений или претендуя на такое знание их природы, которым в
действительности никто не обладает. Но разумное их исследование, пытающееся
подняться к познанию их природы по лестнице телесных вещей либо увидеть ее
как в зеркале в человеческой душе, никогда не встречает никаких препятствий.
То же самое следует сказать и о нечистых духах, утративших свое прежнее
состояние. Общение с ними и использование их помощи непозволительны, тем
более какое бы то ни было их почитание и поклонение им. Но изучение и
познание их природы, могущества и коварства с помощью не только отдельных
мест Священного писания, но и путем размышления и опытного исследования
занимает отнюдь не последнее место в духовной мудрости". Ведь именно так
говорит апостол: "Нам известны их хитрые замыслы" '^. Поэтому с таким же
правом можно исследовать в естественной теологии природу демонов, как и в
естествознании природу ядов, или в этике природу пороков. Однако не стоит
относить эту часть науки, посвященную изучению ангелов и демонов, к числу
требующих дальнейшего исследования, поскольку об этом писали уже достаточно.
Скорее следовало бы уличить немалую часть такого рода авторов в
несерьезности, суеверии или бесполезных тонкостях.
Глава III
Разделение естественной философии на теоретическую и практическую. Эти
две части должны рассматриваться отдельно и в намерении автора, и в
содержании трактата
Оставив, таким образом, в стороне естественную теологию (к которой мы
присоединяем в качестве приложения исследование о духах), обратимся теперь
ко второй части, т. е. к учению о природе, или к естественной философии.
Очень хорошо сказал Демокрит: "Знание природы скрыто в глубинах рудников или
на дно колодцев" '^ Неплохо говорят и химики о том, что Вулкан — это вторая
природа и, более того, что он значительно быстрее совершает то, на что
природа обычно тратит много времени, долго не находя правильного пути. Так
почему бы нам не разделить философию на две части — на рудник и плавильную
печь, а самих философов — на рудокопов и кузнецов? Действительно, хотя
сказанное и кажется шуткой, однако мы считаем в высшей степени полезным
такого рода деление. Пользуясь знакомыми схоластическими терминами, мы можем
сказать, что следует разделить учение о природе на исследование причин и
получение результатов: на части — теоретическую и практическую. Первая
исследует недра природы, вторая переделывает природу, как железо на
наковальне. Мне прекрасно известно, как тесно связаны между собой причина и
следствие, так что иной раз приходится при изложении этого вопроса говорить
одновременно и о том и о другом. Но поскольку всякая основательная и
плодотворная естественная философия использует два противоположных метода:
один — восходящий от опыта к общим аксиомам, другой — ведущий от общих
аксиом к новым открытиям, я считаю самым разумным отделить эти две части --
теоретическую и практическую — Друг от друга и в намерении автора трактата,
и в самом его содержании.
Глава IV
Разделение теоретического учения о природе на физику и метафизику, из
которых физика исследует действующую причину и материю, метафизика --
конечную причину и форму. Разделение физики на учение о началах вещей,
учение о строении Вселенной, или о Мире, и учение о разнообразии вещей.
Разделение учения о разнообразии вещей на учение о конкретном и учение об
абстрактном. Разделение учения о конкретном совпадает с подобным же
разделением естественной истории. Разделение учения об абстрактном на учение
о состояниях (schematismi) материи и учения о движениях. Два приложения к
теоретической физике: проблемы естествознания, мнения древних философов.
Разделение метафизики на учение о формах и учение о конечных причинах
Ту часть естественной философии, которая является чисто теоретической,
мы считаем нужным разделить на собственно физику и метафизику. При этом
делении читатели должны обратить внимание на то, что мы употребляем термин
"метафизика" совсем в ином смысле, чем это обычно принято. Мне кажется, что
здесь уместно сказать о нашем общем принципе употребления терминов. Он
сводится к тому, что, как и в вышеприведенном термине "метафизика", так и во
всех остальных случаях, там, где понятия и значения оказываются новыми и
отступающими от общепринятых, мы с величайшим уважением сохраняем старый
термин, надеясь на то, что сам порядок и ясный характер объяснения, которое
мы пытаемся дать в таком случае, избавят читателя от неправильного понимания
употребляемых нами терминов, в остальных же случаях мы вообще стремимся
(насколько, разумеется, это возможно без ущерба для научной истины) как
можно меньше отступать от мыслей и способов выражения древних авторов. В
этом отношении вызывает удивление самоуверенность Аристотеля, который из
какого-то духа противоречия объявляет войну всей древности и не только
присваивает себе право по своему произволу создавать новые научные термины,
но и вообще старается уничтожить и предать забвению всю предшествующую
науку, так что нигде даже не упоминает ни самих древних авторов, ни их
учений, если не считать, конечно, тех случаев, когда он критикует их или
опровергает их точку зрения. Конечно, если он стремился прославить свое имя
и приобрести толпу последователей, то такое отношение к предшественникам
соответствовало его намерениям, ибо распространяется и познается философская
истина так же, как и истина божественная: "Я пришел во имя отца, и вы не
принимаете меня, а если же кто придет к вам во имя свое, его примете" ^. Но
если мы посмотрим, кто имеется здесь прежде всего в виду (а здесь это
говорится об Антихристе, самом страшном обманщике всех времен), то из этого
божественного афоризма можно сделать вывод, что стремление "прийти во имя
свое", совершенно не считаясь с наследием прошлого, являющегося, если можно
так сказать, отцом нашего знания, не предвещает ничего хорошего для истины,
хотя бы это и сопровождалось очень часто удачей, — "вы его примете".
Впрочем, Аристотель, человек поистине выдающийся, наделенный удивительным
умом, легко мог, как я полагаю, заразиться этим честолюбием от своего
ученика, с которым он, быть может, соперничал. Ведь как Александр подчинил
себе все народы, так Аристотель покорил все другие учения, основав в науке
своего рода монархию. Так что, пожалуй, какие-нибудь недоброжелательные и
злоречивые люди могут назвать его тем же именем, что и его ученика :
Счастливый грабитель земель — плохой пример всему миру ^
и точно так же: "Счастлив...
