Лопе де Вега. Новеллы
страница №7
... они порешили, что, когда настанет часлюбовного свидания, дон Феликс поднимет ложную тревогу, будто по чьей-то
небрежности вспыхнул пожар где-нибудь в отдаленной части дома. В возникшем
переполохе трудно будет думать о выполнении подобных обещаний и придется
отложить свидание, а дальше надобно будет изобрести что-нибудь другое. Так
они и сделали. Не успела Сусанна заключить Фелисию в свои объятия, как дон
Феликс, поджегший находившийся на задворках сарай, принялся громко кричать о
том, что начался пожар. Сусанна покинула объятия Фелисии и, высунувшись в
окно, принялась сзывать на помощь слуг. В этом, впрочем, не было
необходимости, так как не только обитатели того дома, где они жили, уже
всполошились, но и все соседи успели проснуться и сбежаться, стараясь помочь
беде.
Но если пламя пожара и было вскоре погашено, то пламя любви от всего
случившегося еще сильнее разгорелось в груди грешной еврейки. Она продолжала
искать случая встретиться с Мендосой наедине, между тем как тот столь же
старательно его избегал. Так прошло три или четыре дня - срок, который любви
не так-то легко выдержать, после чего приехал Давид, отец ее, и все сразу
притихло, даже любовные желания Сусанны. Но известно, что судьба, если уж
она начала преследовать человека, становится назойливее мухи, которая липнет
именно там, откуда сильнее всего ее гонят. Припомните, что сказал о ней
Овидий {33}:
Бредет судьба неверными шагами,
Но, переменчивая и слепая,
Нигде не может долго задержаться.
Случилось однажды, что, когда дон Феликс возвращался вместе с Давидом,
своим хозяином, с базара, им повстречался какой-то грубый, заносчивый и
бесстыдный мавр, притязавший на высокий чин и звание в их подлой и лживой
секте, как об этом свидетельствовал зеленый тюрбан на его голове. О"
презрительно приказал Давиду отнести к нему домой большую корзину купленных
им фиников. Тот нерешительно посмотрел на дона Феликса, и пленник, забыв,
что ему надлежит притворяться немощным, легко поднял корзину и поставил себе
на плечо. Ахмет Абенис - так звали мавра - пнул его ногой и, толкнув с силой
корзину, свалил ее на землю, несколько повредив ее при этом, ибо она была
сплетена из нежных пальмовых ветвей. Обозлившись от этого еще больше, он
закричал:
- Христианин, взвали корзину на этого еврея!
- Эфенди, - ответил дон Феликс (на тамошнем языке это слово значит
"господин", или "хозяин", или "повелитель"), - позвольте мне отнести корзину
туда, куда вы прикажете, потому что Давид стар и слаб здоровьем.
- Собака христианин! - вскричал Ахмет. - Клянусь Магометом, я тебе
выбью зубы, а его уложу на месте!
- Успокойтесь, эфенди, - ответил снова дон Феликс.
Заметьте, ваша милость, что я повторяю этот титул второй раз не потому,
чтобы мне нравилось говорить по-арабски, а просто потому, что трудно
избежать в данном случае этих слов, ибо я стремлюсь к правдивому
воспроизведению действительности, как и полагается хорошему рассказчику.
Ахмет рассердился, вырвал палку у проходящего мимо мавра и ударил ею
Давида так, что тот упал. Считая, что этот еврей был его хозяином, чей хлеб
он каждый день ел, не видя от него обиды ни словом, ни делом, дон Феликс
вырвал палку у мавра, собиравшегося нанести старику второй удар который мог
бы его совсем убить, и ударил негодяя, по своему обычаю, так, что тот на
несколько часов лишился речи. На шум сбегалось множество мавров, ибо
подобной смелости они еще никогда не видели. Но дон Феликс, не пожелав
подражать им и прибегнуть к камням или палкам, с которыми они на него
обрушились, одними оплеухами и затрещинами защитил себя лучше, чем это могли
бы сделать шестнадцать хорошо вооруженных человек. Тот, кого он хватал за
шиворот и отбрасывал от себя на большое расстояние, падал и расшибался; а
тому, кто получал от него оплеуху, кровь заливала лицо, лишая на некоторое
время зрения.
Но прежде чем продолжать рассказ, я хочу спросить у вашей милости,
знакомой с Цицероном, Овидием и прочими мудрецами, у вас, способной
беседовать о дефинициях и этимологиях, откуда произошло в кастильском языке
слово "оплеуха". Мне, по крайней мере никогда не презиравшему мой родной
язык, пришлось немало потрудиться, прежде чем я выяснил происхождение этого
слова, которое люди ученые определяют так: "запечатление руки, сжатой в
кулак, на лице противника в состоянии раздражительности". Так знайте же,
ваша милость, что слово это употребляется не без достаточных для того
оснований, ибо тот, кто собирался нанести удар, сначала плевал себе на
ладонь руки, а потом уже наносил удар, откуда и произошло слово "оплеуха",
что значит - "удар, нанесенный оплеванной рукой". Этого вы не вычитаете в
"Сокровищнице кастильского языка" {34}, из чего следует, что должно уважать
чистоту этого языка, ибо, конечно, не без причины он отвергает столь
низменные слова. Как бы то ни было, дон Феликс - которого в доме его хозяина
все время называли Родриго - в своей ярости так отделал многих мавров, что
они решили застрелить его из мушкета. Один из телохранителей царя зарядил
мушкет и выстрелил, но угодил при этом в своего собственного товарища,
который в тот самый момент подбежал к дону Феликсу. И вот собралась большая
толпа, вооруженная различными видами оружия (в расчете на то, что если не с
одним из них, так с другим посчастливится), и, уж наверное, тут пришел бы
конец его жизни, если бы он не отступил к дверям мечети, откуда как раз в
эту минуту выходил Саларраэс, тамошний царь или наместник, назначенный
турецким султаном, - совсем так, как у нас назначают вице-королей или, как
встарь, в Испании, Мирамамолин Мароккский или же Альмансор Кордовский
назначали своих наместников в Алькале, Хаэне, Эсихе, Мурсии и в других
областях, захваченных после вторжения арабов в древнюю землю готов. И так
как царь заметил необычайную силу и крайнюю отвагу этого раба, он повелел не
посягать более на его жизнь, и все сразу же повиновались. Затем царь
приказал привести дона Феликса во дворец и, когда они остались наедине,
велел ему рассказать, кто он такой, и при этом помнить, что государям надо
всегда говорить правду; при этом царь обещал оказать ему покровительство и
сохранить жизнь, подобно тому как только что ему ее даровал.
На все это дон Феликс отвечал:
- Государь, я кабальеро из дома Гусманов в Испании, хотя здесь,
опасаясь, что за меня назначат слишком большой выкуп, я сказал моему
хозяину, что меня зовут Родриго и что я человек низкого звания, занимающий у
себя на родине самое скромное положение, подобающее простолюдину. Но сейчас
я говорю вам сущую правду, полагаясь на ваше царское слово, и добавлю еще,
что мое настоящее имя - дон Феликс де Гусман и что после морской битвы при
Лепанто меня прозвали Смелым. Скажу, что в этом сражении я захватил
султанскую галеру, на которой капитаном был Адамир-паша, воин не настолько
прославленный, как среди вас - Учал_и_ или Барбаросса, но еще более смелый и
опытный. Я попал в плен в Ливийском море, направляясь на Мальту, так как
вместо Пеньон де Белеса нас занесло в Тунисский залив. Меня и моего брата
купил еврей Давид, и его хорошее обращение с нами и хлеб, который я ел у
него в доме, побудили меня встать на его защиту. Ахмет мог ударами палки
убить старика, если бы я не преградил путь его бешенству и этим не спас
хозяину жизнь. Расспроси почтенных мавров, которые все это видели, и если
окажется, что я говорю неправду, то в Тунисе есть крепостные стены, а твои
солдаты вооружены алебардами, которых никакая человеческая сила не одолеет.
- Так ты, - сказал царь, - тот самый Гусман Смелый, человек великой
силы, не боящийся ни диких зверей, ни разъяренных быков? Ну, сейчас ты
увидишь, как много ты выиграл, сказав мне всю правду и доверившись моему
слову, ибо ты пришелся мне по сердцу: я восхищаюсь твоими подвигами и не
могу допустить, чтобы эти мавры причинили тебе какой-либо вред и ты не
получил свободы, которой, без сомнения, заслуживаешь, если только сам не
предпочтешь остаться со мною здесь, где ты будешь располагать моей верной
дружбой с правом либо принять нашу веру, либо сохранить свою, так как
принуждения в таких делах не должно быть, а все должно делаться добровольно.
А сейчас разреши уж мне выказать наружно по отношению к тебе гнев, потому
что эти разобиженные тобою мавры могут, чего доброго, пожаловаться Великому
Султану, если я оставлю тебя на свободе.
И он приказал отвести дона Феликса в один из подвалов, где содержались
каторжники. Давид, оповещенный о случившемся, не стал скупиться на деньги -
эту лучшую опору узников - и все время пересылал их с Мендосой, сновавшим
между домом и тюрьмой, относившим пищу дону Феликсу и проводившим с ним все
свободное от работы время, к великому неудовольствию Сусанны, которая не
могла дождаться ближайшей ярмарки, чтобы в отсутствие отца удовлетворить
свои любовные вожделения.
Дон Феликс был крайне благодарен за все заботы о нем Фелисии, которая,
с того дня как призналась в том, кто она, стремилась гораздо более завоевать
его сердце, чем к тому, чтобы ответить взаимностью Сусанне, и я думаю, что
ваша милость легко этому поверит.
Так как мавры требовали выдачи им дона Феликса, царь вызвал к себе
Давида, дал ему две тысячи цехинов и сказал:
- Подкупи этими деньгами тех, кто жалуется на этого раба, и доставь его
ко мне, а я не оставлю тебя своей милостью и буду твоим защитником, пока я в
Тунисе.
Давид так и сделал, и мавры приняли деньги весьма охотно, потому что
они боялись, как бы диван (а у них это примерно то же самое, что у нас
судейская коллегия) не оказался весьма расположен к еврею, - тем более что в
их судопроизводстве - как ни говори, варварском - не существует ни
прокуроров, ни докладчиков, ни адвокатов, ни протоколистов, а все сводится к
показаниям свидетелей и применению законов: виновного казнят, а невиновного
выпускают на свободу - и делу конец.
Но вернемся к нашей истории. Саларраэс, тунисский царь, пошел с доном
Феликсом в сад, и там между ними произошел следующий разговор:
- Выслушай меня, христианин, именуемый кабальеро Гусман, по прозванию
Смелый! У шейха одного из кочевых арабских племен, живущего в шатрах, есть
дочь, прекраснейшая из женщин, родившихся в Африке. Ее руки добиваются двое
- царь долины Ботойя, что находится близ Мелильи, и я, и мы оба служим ей
верно и преданно. Ее отец хорошо понимает, что, выдав дочь за одного из нас,
он в лице другого приобретет заклятого врага, а потому не хочет ни одному
отдать предпочтение, предлагая нам решить спор между собой, поскольку он не
может ее разрезать на две части. Вопрос этот настолько трудный, что даже
христианский наместник Орана вынужден был вмешаться, чтобы водворить мир, да
и губернатору Мелильи {35} приходилось не раз обсуждать его.
Мы никак не можем договориться, потому что я теряю рассудок от любви к
Лейле Фатиме, и думается мне, что с Зулемом происходит то же самое. Шесть
дней назад он прислал мне вот это письмо (при этом Саларраэс вытащил лист
бумаги), в котором вызывает меня на поединок - пятеро против пятерых, на
копьях и ятаганах, со щитами и, конечно, согласно нашему обычаю, верхом. Он
обязуется, если будет побежден, отказаться от всяких притязаний на девушку с
тем, что если побежденным окажусь я, то и мне придется поступить так же. Я
уже подобрал себе четырех помощников из числа мавров; но теперь, хотя я и
вполне доволен ими, мне пришло в голову, что если я тебя переодену (а ты
ведь жил все время уединенно и почти никто здесь тебя не видел), то
противники тебя не узнают, да к тому же ты достаточно усвоил наш язык. Одно
только меня смущает: хорошо ли ты владеешь названными видами оружия.
- Они мне знакомы, - ответил дон Феликс, - и, для того чтобы ты в этом
убедился, давай выедем завтра утром в поле, и я покажу, как я умею орудовать
копьем и щитом, нападая, отступая, бурно налетая и обманывая врага, как умею
выхватить ятаган, подставлять щит, выбивать его у противника и пускать в ход
всякие другие приемы.
- Нет, не надо ничего такого показывать - мне вполне достаточно твоих
слов.
Дон Феликс ответил:
- Попробуй согнуть мою руку, взявшись за нее двумя своими.
Мавр попытался, но согнуть руку дона Феликса было так же трудно, как
согнуть мраморный столб.
Через несколько дней, держа это дело в тайне, царь предложил дону
Феликсу надеть фиолетовую куртку, а поверх нее отделанную золотом кольчугу,
принадлежавшую раньше отцу Саларраэса и состоявшую из такого количества
мелких петель, что они едва были различимы. Кольчуга сверкала так, что
казалась серебряной. Из-под кольчуги, застегнутой лишь до половины груди и
подпоясанной красным кушаком, была видна куртка и кружево обшлагов: у штанов
из фиолетовой парчи, отделанных жемчугом, были золотые застежки; на голове
чалма, надетая на стальной шлем, окрашенная валенсийским кармином и
украшенная белыми и лиловыми перьями, на которую пошло шесть локтей
тончайшего бенгальского сукна; на ногах - сапожки из марокканской кожи и на
них - серебряные с позолотой и чернью шпоры; ятаган, похожий на молодой
месяц, покоился в портупее, столь плотно расшитой бисером, что не было видно
материи, которую он унизывал.
Мне кажется, ваша милость, что, читая, вы спрашиваете себя, из какого
же романса взят этот мавр? {36} Но вы не правы, потому что мавры, воспетые в
романсах, жили в Мадриде или Гранаде, а этот жил в самом сердце Туниса.
Заканчивая описание его наряда, можно сказать, что вооружен был он копьем
длиной в двадцать пять локтей (на сей раз верьте мне, уж я не преувеличиваю)
и щитом лилового цвета с арабской буквой "Ф" посредине, которая отнюдь не
означала - "Франциска", а соответствовала начальной букве имени "Фатима".
Все кто мне рассказывал об этом, говорили примерно то, что я изложил выше; и
хотя никто мне не сообщал, что лошади были тоже фиолетовые или голубые,
очень возможно, что рассказчики умолчали об этом только из ревности. Тут я
не могу удержаться, чтобы не привести того, что писал некий кабальеро одному
сеньору, посылая ему к празднику двух лошадей: "Итак, я посылаю вам лошадей,
но очень вас прошу обращаться с ними так, как вы желали бы, чтобы обращались
с вами, если бы вы были лошадью".
Наконец под призывные звуки рожков они выехали, пятеро против пятерых,
на поле боя. Царь Ботойи и все его секунданты были одеты в ярко-красные
одежды с золотой отделкой; и так как прозвучал призыв рожков, а не
каких-либо других инструментов, то все происходящее весьма походило на
праздничный турнир. Битва началась, и сначала были пущены в ход копья и
щиты. Не буду вам описывать удары, наносимые ими, так как ваша милость,
несомненно, видела кабальеро из Орана, выступавшего в цирке во время боя
быков: хотя он и вышел уже из возраста, наиболее подходящего для такого рода
упражнений, он проделывал их столь легко, что ему мог бы позавидовать любой
юноша. Секунданты царя Ботойи убили Тарифе, Беломара и Зорайде, и теперь
сражались лишь тунисский царь и дон Феликс, на которого насело сразу
четверо, ибо Зулема и Саларраэс вели бой в отдалении. Первых двух,
налетевших на него, - кажется, их звали Шариф и Селим, - дон Феликс выбил из
седла ударами копья, а еще под одним был убит конь. Мавры бросились бежать,
и дон Феликс погнался за ними, но один из них, обернувшись, на всем скаку
метнул копье, пронзившее грудь коня смелого испанца. Лошадь упала замертво
на землю, окрашивая ее своею кровью. Балоро и дон Феликс поневоле спешились,
схватившись друг с другом, а Мухаммеда лошадь понесла сквозь гущу деревьев,
так как дон Феликс обрубил ее поводья; однако, проносясь мимо того места,
где бились эти двое, Мухаммед с удивительной ловкостью спрыгнул с коня и
бросился к ним. Балоро был бербером, сыном негритянки и турка; страшный на
вид, он был очень силен, жилист и проворен. Он ловко отражал кожаным щитом
удары и ловко действовал ятаганом, точно он был легче перышка, а не весил
четырнадцать фунтов. Я нашел у Лукана {37} в начале книги седьмой, где
описываются воины лагерей Помпея и Цезаря, такой стих:
Орудуют отважные испанцы
Щитами кожаными так искусно...
Я рассказываю об этом вашей милости для того, чтобы вы знали, что в
Испании с древнейших времен употребляются кожаные щиты, перенятые у
африканских народов, где они применялись издавна, как об этом можно прочесть
у Ливия.
Появление Мухаммеда нисколько не помогло Балоро - до того сокрушительны
были удары дона Феликса. Саларраэс, заметив, что его испанец бьется,
спешившись, зараз с двумя маврами, то ли из-за расположения к нему, то ли
испугавшись, что, если его убьют, ему самому придется иметь дело сразу с
тремя противниками, что лишало его всякой надежды на победу, повернул коня и
поскакал на выручку к своему бойцу. Но дон Феликс обернулся и крикнул
по-арабски:
- Тунисский царь, кончай с Зулемом, а эти двое считай, что уже готовы.
Царь повернул коня навстречу тяжелораненому Зулеме, который еще гнался
за ним, но уже начал слабеть. Доблестный Гусман, вспомнив свое прозвище
Смелый, собрал все свои силы и, словно на него смотрела вей Испания в образе
дамы за решеткой балкона; принялся наносить маврам смертоносные удары.
Мухаммеда, не успевшего прикрыться щитом, он хватил ятаганом так, что
раскроил юноше голову до самых плеч, и, как под ударами дровосека в горах
Куэнки падает высокая сосна, тот упал на землю, раскинув руки.
Оставшись один, Балоро решил отомстить за смерть своих трех товарищей
и, полагаясь на свою физическую силу, подскочил к дону Феликсу и схватился с
ним врукопашную, уверенный в том, что во всем мире не найдется равного ему
силача. Но он жестоко ошибся: дон Феликс повторил описанный Софоклом подвиг
Геркулеса {38}, поднявшего сына Земли на воздух; но только, когда дон Феликс
опускал своего врага на землю, то стукнул его так, что из того чуть не дух
вон. Не успел Балоро отдышаться, как дон Феликс уже выхватил ятаган и,
искромсав судорожно извивающегося у его ног варвара, оставил его так, как
оставляют для обозрения на залитой кровью арене свирепого быка. Затем он
бросился на помощь к царю с таким пылом и стремительностью, словно битва еще
не начиналась.
Когда Зулема увидел у ног своих четыре окровавленных трупа, он
закричал, что сдается. Саларраэс, хоть и был варваром, все же, из уважения к
его царскому сану, даровал ему жизнь, ограничившись тем, что отобрал у него
ятаган и щит. Дон Феликс подобрал разбросанное возле трупов оружие, поправил
сбрую на лошади Мухаммеда и, стремя в стремя с царем, нагруженный этими
трофеями, вернулся в город, где никто ничего не знал о сражении и где
поэтому их прибытие вызвало чрезвычайное удивление, словно раскаленное поле
битвы было амфитеатром римского цирка. Фелисия хватилась дона Феликса,
начала его искать, а когда увидела, то не было конца возгласам восхищения и
радости, слезам и объятиям.
Саларраэс сулил дону Феликсу великие награды и выгоды, если только он
согласится остаться у него на службе. Но, зная о горячем желании дона
Феликса вернуться на родину, царь удовольствовался тем, что задержал его до
дня своего бракосочетания с прекрасной Фатимой. На свадебных торжествах дон
Феликс выделялся благородными манерами, и все взирали на него, как на чудо
природы. Никто не метал дротики в цель с такой ловкостью, никто не мог
показать такой силы рук.
Когда договорились о его освобождении и когда наступил час отъезда,
царь щедро одарил его алмазами, жемчугами, серебряными и золотыми изделиями.
Сусанна горько оплакивала отъезд Мендосы, уезжавшего вместе с доном Феликсом
в Испанию. Но при прощании Мендоса по секрету сказав ей, что он - женщина, и
это во мгновение ока излечило ее несчастную любовь, словно произошло некое
чудо. Давид также поднес дону Феликсу, как спасителю своей жизни, богатые
дары - парчу, шелк и драгоценности. Сусанна подарила Фелисии нитку чистых,
крупных и ровных жемчужин, стоившую семьсот эскудо. Все провожали их,
беспрестанно обнимая и проливая слезы.
Они вышли в море, покинув город, прославленный Миципсой {39}, который
заселил его греками, - хотя теперь в нем насчитывается вряд ли более восьми
тысяч очагов, - а ведь, если верить истории, этот город был когда-то
столицей древней Нубии, находившейся между Ливией и Атлантидой, там, где
возвышался заслуживший вечную славу Карфаген и где разыгралась трагедия
Софонисбы {40}. Путешественники плыли на этот раз более счастливо и вскоре
смогли приветствовать берега Испании.
Несколько дней они провели в Картахене, откуда дон Феликс отправил
письмо своим родственникам. Уже в Мурсии он получил ответ, где его извещали,
что старший брат его скончался, не оставив наследников. Там же Мендоса
переменил платье и снова стал Фелисией. Дон Феликс отвез ее в одно из
эстремадурских селений, откуда был родом его отец, и там выдал замуж за
бедного, но родовитого дворянина, выделив ей в качестве приданого шесть
тысяч дукатов. Дон Феликс представил Фелисию как свою кузину, чему указанный
дворянин легко поверил, так как ходили слухи о ее высоком происхождении.
Чувствую я, ваша милость, что вы сильно сомневаетесь в любви Фелисии и
равнодушии к ней Гусмана Смелого. Ведь она делила с ним тяготы плена в
мавританских землях, подвергая себя лишениям, делила одиночество и была его
утешением, а потому, скажете вы, было бы неблагодарностью пренебречь ее
любовью. Клянусь вашей милости, что я и сам плохо понимаю, как это могло
случиться, и могу лишь заметить, что пребывание в плену нередко соединяло
животных различных видов, порождая между ними нежную привязанность, и что
человек никогда не должен полагаться на себя, в подтверждение чего можно
привести многочисленные примеры. Данте описывает любовь деверя и невестки,
не решавшихся признаться друг другу в своем чувстве, ибо грех кровосмешения
чрезвычайно тяжек {41}, а брат его, муж Франчески, был владетельным князем.
Но влюбленные целые дни бывали вместе, и однажды случилось им проводить
время, читая историю о любви Ланселота, Рыцаря Озера, и королевы Джиневры,
как это рассказано в "Аде" самой несчастной дамой:
Мы предавались на досуге чтенью
Романа о влюбленном Ланселоте,
Любовью воспылав, мы объяснились {42}.
А Петрарка вспоминает о них в главе III "Триумфа любви":
Любовники из Римини, что плачут,
Друг друга сжав в объятье безнадежном,
потому что брат, который убил их, был владыкой Римини.
На родине дона Феликса встретили очень хорошо, так как он вернулся
туда, куда так долго стремилось его сердце, богатым, цветущим и изящным
кабальеро. Он привлек внимание жителей города, и в первую очередь - тех, кто
нуждался в его милостях, ибо со всеми был щедр и великодушен. Когда весть о
каком-либо нуждающемся доходила до него, никто не уходил из его дома, не
получив утешения. Он помогал бедным, стоял за правду, восстанавливал мир, и
не было ни одного человека, который, по какой бы то ни было причине отказал
ему в своем уважении. Все студенты настолько почитали дона Феликса, что
подвиги его беспрестанно восхвалялись в латинских и кастильских стихах.
Восхищение им доходило до тоге, что, когда он шел на народное празднество,
народ кричал: "Да здравствует дон Феликс!", а тот, кто не присоединял к этим
возгласам своего голоса, считался завистником, сколь бы почетное положение
он ни занимал.
Дон Феликс был опаснейшим турнирным бойцом, и не было человека,
способного с ним померяться силами. Иногда он надевал на себя такие тяжелые
доспехи, что их не могли поднять два человека; а он, упав во время боя на
землю, поднимался на ноги необычайно легким прыжком. Он выбирал самых диких
жеребцов, на каких никто не решался сесть, а он вспрыгивал на них и сразу их
укрощал, подчиняя своей воле силой одних шенкелей; кони перед ним дрожали,
покрывались холодным потом, падали на колени и в конце концов смирялись. Он
умел ловко и изящно жонглировать двумя шпагами и двумя палицами. Подобная
сила и ловкость сочетались в нем с умением изящно писать и говорить,
Беспечный и не подвластный силе и козням любви, уверенный, что уж на
родине-то ему ничто не грозит, он, столь сильный от рождения,
проповедовавший свободу, сдался ребенку, но ребенку столь древнему, что он,
пожалуй, лишь на два часа моложе вечности.
Как хорошо изобразил Альциат могущество этого ребенка {43}: он
побеждает львов и смиряет молнии!
В сиянии победном
Любовь смиряет самых
Суровых и упрямых.
Изабелла, сестра отважного кабальеро по имени Леонардо, одного из самых
знатных жителей города, а может быть, и всей Испании, была прелестнейшей
дамой. Дон Феликс, весьма тщательно скрывая свою любовь и владея своими
чувствами, честно завоевал расположение дамы и намеревался закрепить его
браком, а пока что довольствовался лишь красноречивыми взглядами да еще тем,
что иногда, подобно поклонникам других дам, проживавших на той же улице,
устраивал в ее честь серенады. И однажды музыканты спели так (думается мне,
что ваша милость устала слушать бесконечную прозу и не прочь сделать
передышку, прочитав стихи):
Здесь, меж лугов цветущих,
Где Мансанарес летний {41}
Очей моих слезами
Опять наполнен щедро;
Здесь, в тишине безлюдной,
Где на мое томленье
Лишь соловьи порою
Ответят грустной трелью;
Здесь, меж стволов иссохших
И почернелых веток,
Где и весной не в силах
Уже воскреснуть зелень
И где лишь древо скорби,
Лишь кипарис, как прежде,
Растет, со мной в печали
Соперничая тщетно, -
Прекрасная Филида,
Тоскую по тебе я:
Ведь чем от цели дальше,
Тем нам она любезней.
Я говорю: "О море,
Быть может, ты заметишь
Следы моей пастушки
На отмелях прибрежных,
Вблизи которых много
Кораллов разноцветных,
Что славной Барселоне
Дают доход несметный.
Тогда в грозу и бурю,
Когда швыряет пену
В лицо далеким звездам
Высокомерный ветер,
Ты ей скажи: "Филида,
Порой грожу я смертью
Тем, кто к отчизне дальней
Плывет по горькой бездне;
Но тот смельчак, что в гавань
Твоих объятий рвется,
Пойдет ко дну в пучине
Печали беспредельной".
О море, даже вздыбив
Валы, как горы снега,
Чтоб туч они коснулись
И через миг исчезли,
Ты не превысишь горы
Ревнивых подозрений,
Которые Филида
Мне заронила в сердце.
О море, оросить мне
Позволь слезами берег,
Чтоб ты волной смело их
И превратило в жемчуг.
Едва ли кто, Филида,
Из пастухов, чьи песни
Над Тахо раздаются,
Предугадать сумел бы,
Что до границ испанских,
До самого прибрежья
Твоим следам вдогонку
Мои домчатся пени.
Ужели ты забыла,
Как здесь, под сенью леса,
Я омывал когда-то
Слезами лик твой нежный,
И мне они, сливаясь
С твоей слезой ответной,
Порой казались чище,
Чем слезы звезд небесных!
Здесь я с тобой простился
И здесь кончину встречу
Затем, что жив я только,
Пока с тобой мы вместе.
Спеши, моя Филида!
Я на пороге смерти,
Которая страдальцам
Дарует утешенье".
Обратив внимание на эти концерты, хотя то, что на них пелось, и было
написано не для данного случая, а относилось к турнирам и празднествам,
Леонардо заключил, что дон Феликс ухаживает за его сестрой или, как теперь
принято говорить, ведет себя с нею галантно, - ведь всякое время приносит с
собою свои новенькие словечки. Леонардо весьма расстроился, ибо был
чрезвычайно осторожным, достойным кабальеро, и, не желая ссориться с особой
столь уважаемой, как дон Феликс, поместил Изабеллу, весьма этим огорченную,
в монастырь. Однако дон Феликс в ответ на эти хлопоты дона Леонардо начал
действовать так, как если бы рука Изабеллы была ему уже обещана, и Изабелла,
связанная обязательством, хоть и не давала к этому повода, согласилась стать
женой дона Феликса. Договорившись об этом через посредство лиц благородного
происхождения, она покинула монастырь, и они вступили в брак. Леонардо
особенно этому не противился, прежде всего потому, что дон Феликс известен
был своей знатностью, а кроме того, еще потому, что, будучи человеком
разумным, признал, что нельзя препятствовать супружеству двух людей, которые
любят друг друга, ибо сказано: "Кого бог соединил, человек да не разлучит"
{45}.
Слава дона Феликса среди горожан и студентов достигла тем временем
такой степени, что его всюду встречали приветственными кликами. Но некоторые
кабальеро этого города, побуждаемые завистью, сговорились его убить, и хотя
паж одного из них предупредил дона Феликса о грозящей ему опасности, он не
пожелал принять никаких мер предосторожности и не стал скрываться.
Заговорщики нанесли ему свыше сорока ран, и слуги принесли его к жене в
таком состоянии, что Изабелла не надеялась, что он останется в живых.
Здесь будет уместно рассказать о происшествии, случившемся с неким
знатным итальянцем, читавшим однажды вечером "Амадиса Галльского" {46}.
Когда он дошел до того места, где герой, под именем Вальтенебрес, изображен
лежащим на скале в пустынной местности под названием Пенья-Побре, то, не
обращая внимания на множество слуг, смотревших на него с удивлением, он
начал рыдать и, ударив кулаком по книге, воскликнул: "Maledetta sia la donna
que tal te ha fatto passare!" {Да будет проклята дама, заставившая тебя
вытерпеть такое! (Итал.).}
Прошу вас, не отчаивайтесь, ваша милость, ибо дон Феликс уже
выздоравливает; мужество не вытекло вместе с кровью из его ран, сила духа
его удержала в теле жизнь. Другой на его месте, без сомнения, умер бы; он,
однако, выжил, на удивление самой природе.
Когда дон Феликс выздоровел, он велел поставить на площади шатер,
увешанный всякими девизами, и встал на рассвете у его входа, приказав в
качестве вызова трубить в трубы и бить в барабаны. На доне Феликсе были
белые с золотом доспехи, яркий плюмаж соломенно-желтого и белого цветов,
расшитые золотом и серебром чулки, белые сапоги, на плече копье, в левой
руке шпага; и со щита свешивалось объявление с вызовом на поединок,
прикрепленное к дощечке, поддерживаемой тремя шнурками золотого, желтого и
белого цветов. Вид дона Феликса внушал ужас. Поднятое забрало открывало
гневно сверкавшие глаза и черные усы - словно траур по тем жизням, которым
он угрожал.
Так простоял он на месте целую неделю, и ни один кабальеро не вышел в
поле, или, как говорили древние, на ристалище. По истечении этого времени
его слуга, конный и в полном вооружении, коснулся щита, на котором висел
вызов. Дон Феликс вышел из шатра и проскакал вместе с этим слугою
расстояние, равное броскам трех копий, после чего так ударил своим копьем в
землю, что она задрожала, а копье разлетелось на кусочки. Затем он
направился домой, и все население города проводило его шумными и
восторженными кликами. Прошло несколько дней, и завистники, которые и тут
нашлись, - хотя, казалось бы, истинная доблесть не должна порождать зависти,
- довели все случившееся до сведения короля, обвинив дона Феликса в том, что
он будто бы хотел взбунтовать этот город. Произвели, как водится, следствие,
и так как у зависти никогда не бывает недостатка в лжесвидетелях, то их не
замедлили и на этот раз найти. Дон Феликс был приговорен к обезглавливанию
на эшафоте и для этой цели был доставлен в столицу.
Весть об этом дошла до достойнейшего кабальеро, светлейшего сеньора
дона Луиса Энрикеса де Кабреры, адмирала Кастилии, герцога Медина и графа
Модика (деда того самого, который сейчас является главой этого славного
дома), достойного и щедрого вельможи. Он прочитал записку дона Хауна
Австрийского, в которой подтверждался вышеописанный подвиг, совершенный
доном Феликсом при захвате турецкой галеры, и, посетив его в тюрьме,
проникся к нему уважением настолько, что стал ходатайствовать перед его
величеством о сохранении ему жизни.
Король, также весьма благосклонный к дону Феликсу за проявленное им
мужество и понимавший, что в жизни трудно не нажить врагов, помиловал дона
Феликса, но при этом запретил ему возвращаться в родной город.
Дон Феликс поселился в своем имении поблизости от этого города, но
впоследствии все тот же названный нами сеньор, который счел такую помощь
подобающей своему высокому положению, добился для дона Феликса разрешения
жить у себя на родине, где я и познакомился с ним. Он был уже в преклонном
возрасте, но по-прежнему проявлял все ту же доблесть, потому что телесные
изъяны не умаляют величия души.
Вот вам, сеньора Марсия, история Гусмана Смелого. Если же вы находите,
что в ней недостаточно любовных приключений и слишком много сражений, то
могу вам посоветовать прочитать "Пастуха Галатеи" {47} - роман, в котором
можно найти все, что только есть по части любви, этой царицы человеческих
чувств, с которой может сравниться лишь ревность - незаконное дитя наших
страстей, плод недоверия и душевной тоски, ярость оружия и тревога
словесности {48}. Но об этом мы поведем речь уже не здесь, а в книге под
названием "Лавр Аполлона" {49}, которая последует за этой.
Эспинела {50}
Величают ныне барды,
Чтоб богов не свергли с неба,
Гонгорой и Борхой Феба,
А Венеру Леонардой.
Гера сделалась Гальярдой,
Переименован Пан
В Марио, Амур-тиран -
В Сильвио, а у Паллады
С Марсом спор - кого же надо
Звать из них двоих Гусман.
Не удивляйтесь тому, что это стихотворение, обычно называемое
"десимой", я озаглавил "эспинела"; такое название дано в честь маэстро
Эспинеля, изобретателя этой поэтической формы. Точно так же некоторые строфы
называют сапфическими в честь Сапфо {51}.
ПРИЛОЖЕНИЯ
А. А. Смирнов
Лопе де Вега как новеллист
В гигантском литературном наследии великого испанского писателя Лопе де
Беги (около тысячи пьес, двенадцать поэм, множество разнообразнейших
стихотворных и прозаических произведений) четыре его новеллы занимают весьма
скромное место. Они мало привлекают внимание исследователей и обычно
рассматриваются скорее как биографический факт, чем как литературное
явление.
Действительно, условия, при которых они возникли, весьма своеобразны.
Лопе было пятьдесят три года, когда, в 1616 г. на одном поэтическом
состязании в Мадриде он познакомился с Мартой де Неварес Сантойно. Он был
прославленным драматургом, приближенным герцога де Сесса, священником и
слугою святейшей инквизиции. Марте было около двадцати лет, и она была женою
крупного мясоторговца. Лопе пылко влюбился, и молодая красавица, увлеченная
открывшимся ей миром культуры и поэзии, откликнулась на его чувство. Вскоре
благодаря влиянию Лопе в административных сферах Марте удается добиться
развода по суду.
Марта стала для Лопе "десятой музой", по выражению писателя, и он ее
прославлял в стихах и в прозе под целым рядом псевдонимов - Марсия,
Леонарда, Амариллис и т. д. В 1618 или в начале 1619 г. Лопе посвящает ей
написанную им ранее и переделанную для нее комедию "Валенсианская вдова",
приблизив к характеру Марты образ главной героини. В 1621 г. он посвящает ей
другую комедию - "Женщины без мужчин", шуточное изображение города амазонок,
завоеванного объединенными усилиями Геркулеса, Тесея. Ясона и Тиндарея. Мы
сейчас лишены возможности установить, связано ли и здесь посвящение пьесы с
намеком на какую-либо черточку в характере Марты или же дело сводится к
выполнению заказа любительницы галантной мифологии. Характер остальных
произведений, связанных с личностью Марты, также колеблется между
выполнением заказа и панегириком; в число их входит и несколько чудесных
сонетов к Амариллис, напоминающих своей восторженностью сонеты Петрарки.
После четырнадцати лет безоблачного счастья Марта Неварес внезапно
ослепла. Стараниями врачей удалось отчасти вернуть ей зрение, но тогда
несчастную постигла новая беда - она лишилась рассудка. Благодаря
заботливому уходу Марта начала оправляться и от нового недуга, но в конце
1632 г, она, по не вполне ясной причине, умерла, оплаканная Лопе в
трогательной элегии "Амариллис" (два пастуха рассказывают историю этой
любви). Надо думать, что смерть Марты ускорила кончину и самого Лопе,
сошедшего в могилу в 1635 г.
Из всех посвященных Марте де Неварес произведений, созданных Лопе,
теснее всех других связаны с ее личностью четыре новеллы. Они были написаны
по ее настойчивой просьбе: первая - "Приключения Дианы" - издана в 1621 г.,
остальные три - в 1624.
Новелла в век позднего Возрождения была в Испании мало развита: Испания
не имела своего Боккаччо, как не имела она хотя бы и своей Маргариты
Наваррской. Родина новеллы - Италия, страна по всему ходу своего развития
глубоко демократическая, что и обусловило раннюю победу в ней
реалистического восприятия жизни и того синтеза гуманистической культуры с
народностью, который сделал ее в XV-XVI вв. передовой страной Европы в самых
различных областях науки и искусства. Из всех литературных жанров новелла в
Италии - какую бы разновидность ее мы ни взяли: новелла сатирическая,
авантюрная, эротическая и т. д. - особенно насыщена колоритом и движением,
этими двумя типичными признаками ренессансного искусства.
В Испании, в силу особенностей ее исторического развития, глубоко
внедрились в народное сознание принципы католицизма и монархизма,
осмыслявшиеся как символы национального и политического единства страны.
Отсюда - известного рода догматизм и морализм испанского национального
мышления, заставляющие говорить об испанском Возрождении со значительными
оговорками и ограничениями.
Буйное своеволие итальянской новеллы было здесь не ко двору.
Литературный антагонист Сервантеса, Лопе де Вега в данном случае, как и
в целом ряде других, имеет с ним в своем творческом методе немало общего.
"Назидательные новеллы" Сервантеса (едва ли не самые ранние из вполне
оригинальных по сюжетам испанских новелл) {Полностью сборник "Назидательные
новеллы" был опубликован в 1613 г. Почти все другие, более ранние новеллы
Сервантеса, являются переводами или пересказами иноземного материала (см. К.
Н. Державин. Сервантес. М.-Л., Гослитиздат, 1958, стр. 293-294).}, ненамного
предшествуя новеллам Лопе, ориентируют его на идеальные образы и на
положения, характерные для испанской моральной мелкодворянской проблематики,
притом с ярким колоритом места и времени: тайная любовь с серенадами,
дуэлями и похищениями, переодевания девушек в мужское платье, скитания
героев у себя на родине и на чужбине с пастухами, плутами, кондотьерами и
конквистадорами. Две новеллы Лопе заканчиваются счастливо, две трагически,
но во всех звучит вера в жизнь, призыв к борьбе и надежде, а главное - мысль
о том, что, если герой выполнил свой жизненный долг, свое "назначение", он
может счесть свой путь свершенным и уйти из жизни со спокойной совестью и
моральным удовлетворением. Это одно из тех сочетаний эпикуреизма и
скептицизма, каких в XVII в. было так много на Западе, еще не освободившемся
от религии.
Новеллы Лопе - хороший пример того, что можно назвать "энергетизмом"
испанской литературы Золотого века. В пьесе Аларкона "Сеговийский ткач" есть
двустишие:
Тот, кто сердцем благороден,
Чуть помыслил - уж свершил.
Таковы герои пьес Лопе, таковы же и герои его новелл. Ни минуты
передышки! Ни на миг без движения! Вечная жажда новых впечатлений, открытия,
замыслов. Только бы деятельность! А на что она направлена - почти
безразлично. И потому мы вынуждены мириться с тем, что великий драматург,
чаровавший всю Испанию, в своих новеллах даже не пытается разработать сюжеты
или сколько-нибудь постараться согласовать характеры с фабулой. В новеллах
Лопе господствует некоторая условность, в отличие от главных его источников
и образцов - Сервантеса и итальянского новеллиста XVI в. Банделло. Нарушение
элементарных правил стиля и композиции можно встретить здесь на каждом шагу.
Не ищите в новеллах правдоподобия, последовательности, логики, равновесия,
экономии средств: повествование вьется причудливой лентой. Автор растягивает
и сжимает свой рассказ, упрощает и вдается в подробности, вводит новые
мотивы, оставляя их затем без развития, вставляет столько декоративных
стихов, сколько ему вздумается, а еще чаще прерывает рассказ отступлениями,
бесконечными и разнообразными, все равно о чем, лишь бы они нравились
слушательнице. В противном случае - пусть она их не читает, а просто
опускает, как он не раз и предлагает ей делать. "Наскучили стихи? Выпускайте
их, не читайте. Не верите точности? Измените, как найдете лучше. Я на все
согласен, лишь бы вам угодить". Им владеет Lust zum Fabulieren {Жажда
рассказывать (выражение Гете, нем.).}.
Не доходя нигде до открытого пародирования, Лопе, подобно Боярдо и
Ариосто (недаром упоминаемых им, правда ошибочно, в связи с историей
новеллы, в начале "Приключений Дианы"), постоянно привносит нотку юмора при
передаче главного сюжета, хотя бы весьма трогательного, и включает, словно
фарсы или интермедии, множество шуток, анекдотов или просто разрозненных
комических черточек. И не удивительно: с давних пор примесь комического была
могущественным средством заострения трагического и усиления нежного,
трогательного элемента.
Повествование должно быть предельно легким и непринужденным - другого
закона Лопе не признает. Чтобы понравиться, рассказ должен быть принаряжен.
Лопе рассыпал по страницам новелл множество цитат из древних авторов,
главным образом римских, реже - греческих (Вергилий, Сенека, Ювенал, Лукан,
Теренций, Аристотель, Плутарх и т. д.), мифологических сравнений,
всевозможных шуток, анекдотов, порою весьма забавных (о том, как крестьянин
выучил наизусть "Верую", как другой крестьянин "подарил" зайца рыцарю,
отнявшему его силой, о низенькой невесте на высоких каблуках, о наусниках,
придающих усам грозный вид, об актере, угодившем требовательному зрителю, и
т. д.), насмешек над поэтами и драматургами, над литературными вкусами,
неологизмами, и т. п. Сюда же относятся вставные письма и стихи. Это стиль,
созданный не Лопе, а другим писателем эпохи - Антонио де Грварой, который и
ввел его в моду. Но Лопе своеобразно его разработал, внеся в него шутливость
и изумительное добродушие.
Время Лопе де Беги было эпохой борьбы двух стилей - вычурного
(гонгоризм, культизм), который возглавлялся поэтом Гонгорой, и ясного,
прозрачного, решительным сторонником которого был Лопе де Вега. Но
последнему это не мешало иногда увлекаться цветистостью речи и сложными
метафорами: в новеллах такие ухищрения нередки, особенно во вставных стихах.
Впрочем, в них почти всегда чувствуется оттенок шутливости, столь привычный
в этих новеллах.
Жанр, избранный Лопе, очень своеобразен и требует совсем особых
критериев: то, что в другом случае составляет безусловный недостаток, здесь
является достоинством, и наоборот. Критиковать композицию новелл с точки
зрения логики или классических правил очень нетрудно. Но при этом можно
проглядеть самое очаровательное, что в них есть. Это - полная внутренняя
свобода, непринужденность, скажем смело - небрежность, придающая им
воздушную легкость {Таков же и язык их, полный вольностей и погрешностей,
делающих ряд мест, по мнению специалистов, занимавшихся новеллами Лопе,
непонятными. (Мы были вынуждены перевести некоторые темные места по
догадке.) Правда, текст первого издания новелл Лопе сильно испорчен. Но,
независимо от этого, язык новелл отличается большей степенью разговорности,
чем та, какая обычно встречается в литературных произведениях. Один
исследователь нашел в них фразу, содержащую двенадцать относительных
местоимений ("который", "которого", "что"). Есть просто непонятные слова,
неправильные синтаксические конструкции и т. п. Но именно это и придает
стилю Лопе непринужденность, сообщающую ему особую прелесть.
Само собой разумеется, переводчик лишен был средств передать эти
особенности языка Лопе.}.
Лопе знает лишь линейное построение фабулы с вольным пользованием
временем, путем наращивания действий и событий, без возврата к прежнему,
повторного анализа, углубления.
Для чего в "Мученике чести", в эпизоде столкновения Фелисардо с
Алехандро, так выразительно подчеркивается, что первый был брюнет, а второй
блондин? И для чего в той же новелле дальше дается детальная топография
Константинополя, описываются причуды и странности султана и рассказывается
история падения и гибели Насуфа-паши, никак не связанного с героем и его
судьбой? Такие вопросы можно задавать десятками. Особенно удивляют
отступления, например экскурс об игорном доме, рассуждения о тактике
служащих при дворе ("Приключения Дианы"), об угодничестве и соперничестве
слуг и об урожае на стихи, о грозных усах, о власти любви над ревностью
("Мученик чести"), об опасности промедления, о мстительности женщин, о
задачах мужа, об опасности хранения писем ("Благоразумная месть"), о
любопытстве женщин и защищающем голову котелке, о неуменье примириться с
отказом, о сравнении доблести с красотой и умом, о плохой стрельбе мавров
или географические детали ("Гусман Смелый").
Особую группу составляют отступления самокритические, направленные на
собственную литературную технику и на жанровые условности. Лопе извиняется
за свои слишком частые отступления, посмеивается над применением им самим
условных мотивов, над своим притязанием на точность, над своими ошибками и
забывчивостью... К тому же роду ласкового подшучивания над читателем или
прекрасной заказчицей новелл относится и грандиозная выдумка о саморанских
быках со всем дальнейшим в момент волнующей встречи на море Фелисардо с его
возлюбленной и сыном, введенная, по уверению Лопе, чтобы замаскировать его
неспособность передать весь пафос сцены, всю силу чувств, охвативших его
персонажей.
Внутренняя свобода, полнейшая естественность и непринужденность
Лопе-рассказчика позволяют ему обрести полную независимость от утвердившихся
в его среде и как будто бы в его творчестве взглядов, суждений, оценок. Мы
встречаем в новеллах Лопе такие мысли, каких не решились бы у него
предположить и которые рисуют священника, сотрудника святейшей инквизиции,
своего человека в среде высшей аристократии, певца дворянской чести в
несколько неожиданном и необычном свете.
Всем известно, каким диким изуверством с точки "рения гуманности и
каким великим бедствием для испанского народа было издание в 1609 г. королем
Филиппом III, под давлением верхушки испанского духовенства, указа об
изгнании из пределов страны, под предлогом государственной измены, морисков
(испанских мавров), с конфискацией всего их имущества, за исключением того,
что они смогут унести с собой в руках. Десятки тысяч трудолюбивых семей
оказались разрушенными и разоренными, ремесло и промышленность, особенно на
юге страны, потерпели страшный урон, и плодороднейшая, цветущая область
Испании Андалусия была превращена в иссохшую степь, так как кастильцы,
занявшие земли мавров, оказались не в состоянии перенять восточную систему
искусственного орошения. Лживость ссылки на нелояльность морисков была
очевидна всякому здравомыслящему человеку, но страх перед инквизицией был
так велик, что ни один писатель не осмелился высказать открыто свое мнение.
Сервантес не промолчал, но он прибегнул к эзоповскому языку и в главе 54
части II "Дон-Кихота" рассказал историю мавра Рикоте, предварив ее
панегириком мудрости и справедливости короля Филиппа III и его духовника...
И вот, только со значительно меньшим количеством благонамеренных оговорок,
делает то же Лопе де Вега, рисуя судьбу "мученика чести" - лояльнейшего ...
