Лопе де Вега. Новеллы
страница №2
...ла бы напрасноПлакать о его отце {27}.
Правда, по-иному говорит об этом Овидий в своем послании:
Часть себя, неблагодарный,
В лоно ты мое вложил,
И ее приговорил
Ныне к смерти рок коварный,
Раз Дидону ждет кончина
Из-за низости твоей,
Знай, что ты убил, Эней,
Своего родного сына {28}.
Мне думается, однако, что искусство, в котором так прославился Овидий,
заставило Дидону притвориться, будто она ждет ребенка от Энея, дабы
заставить его вернуться к ней; впрочем, женщины разыгрывают не только
беременность, но даже и роды.
Но все, что произошло с Дианой, не было притворством; напротив, все это
было настолько истинным, что явилось причиной ее странствий и бед. Кажется
непостижимым, что когда люди стремятся иметь наследника, то из-за
какой-нибудь прихоти, в которой стыдно признаться или которую невозможно
исполнить, гибнет плод, а подчас и самое дерево, и что после стольких
трудностей, всех этих дорог, пройденных босыми ногами, несчастное это дитя
все же появилось на свет.
Когда прошел месяц после этого, Диана позвала Филиду и сказала ей:
- Я должна покинуть эти края; видит бог, как мне тяжело уходить отсюда,
и мои священные обязанности перед сыном могут тебе сказать об этом. Я
оставляю тебе мое дитя - этот драгоценный залог обяжет меня вернуться. Я не
могу идти в своем платье и вообще одетая как женщина, потому что в женском
платье я была несчастна. Поэтому прошу тебя, дай мне что-нибудь из одежды
тех крестьян, что служат твоему отцу или тебе; а чтобы платье это было
чистым, я из плаща, в котором пришла сюда, уже сшила себе штаны, с тем малым
искусством, какому могли научить меня мои несчастья.
Сказав это, она начала переодеваться, и никакие мольбы и даже слезы
Филиды не могли изменить ее твердого решения. Диана достала два алмазных
ожерелья, которые она носила у себя на груди, и, отдав Филиде одно из них,
более дорогое, чтобы та растила ее сына, она расплатилась вторым ожерельем
за оказанное ей гостеприимство; отблагодарить же за любовь она была
бессильна.
Наконец она завернулась в плотный плащ и, обрезав свои волосы, покрыла
деревенской широкополой шляпой головку, привыкшую к дорогим лентам, алмазам
и золоту. Диана была хорошо сложена, фигура у нее была высокая и стройная,
лицо не было чрезмерно изнеженным, и благодаря всему этому ее можно было
теперь принять за красивого юношу, похожего на Аполлона, пасущего стада
Адмета {29}. Когда она прощалась с Филидой и ее старыми родителями, все
плакали, а больше всех Лаурино, который не спускал с нее глаз. Диана все
время называла себя вымышленным именем Лисиды, и потому Лаурино, считавший
себя поэтом и музыкантом, позднее жаловался на разлуку с ней в таких стихах,
как нижеследующие, причем Филида слушала его не без ревности, что усиливало
страдания Фабио:
Хоть прожила у нас
В селении ты мало.
Ты мне милее стала
Всех женщин во сто раз.
И полон я обиды,
При мысли, что лишусь тебя,
Лисида.
От горя я б не чах,
Когда б при расставанье
Хоть проблеск состраданья
Прочел в твоих очах.
С твоим исчезновеньем
Не жизнью будет жизнь моя,
а тленьем.
Я б дни свои прервать
Был принужден тоскою,
Не верь я, что с тобою
Мы свидимся опять.
Ведь смерть не постигает
Того, кто жизнь в любовь к тебе
влагает.
Смотри, в саду цветы -
И те грустят немножко:
Ведь больше белой ножкой
Их мять не будешь ты.
Чьи ножки так прекрасны,
Что им и души и цветы подвластны.
Как я мечтал о том,
Что здесь, в саду зеленом.
Моим трудом взращенном,
Мы будем жить вдвоем!
Но раз тебя не станет,
Жизнь Лаурино, как цветы, увянет.
Сажал я птиц лесных
В темницу золотую
И ждал, что угожу я
Тебе напевом их,
Но самому, как птице,
Мне у тебя в плену пришлось
томиться.
Ручей запружен мной,
Чтоб ты в воде купалась,
Чтобы в нее вливалась
Твоя слеза порой,
Но буду у потока
Не ты, а я лить слезы одиноко.
После нескольких дней пути мужественная и несчастная Диана пришла в
одно селение, лежащее неподалеку от Бехара (заходить в Пласенсию ей не
хотелось, так как она боялась встретить своих родственников, которые там
жили). Она вышла на площадь и, став посреди нее, объявила, что ищет себе
хозяина. Один богатый крестьянин заметил ее и, восхищенный ее изящной
осанкой и красивым лицом, решил, что этот парень не пот, за кого он себя
выдает, как это и было на самом деле. Он подошел к Диане и задал ей
несколько вопросов; она ответила на них, выдумав себе имя и родину, и
кончилось тем, что он повел ее с собой. Крестьянин этот был знаком со
старшим пастухом герцога и знал, что тот искал работника, который бы
заботился о пропитании пастухов и присматривал за разными необходимыми
вещами, какие те берут с собою в поле, где пасутся большие стада, так как
прежний его работник недавно женился. Он дал Диане поесть, написал ей письмо
для старшего пастуха и отправил ее в путь, объяснив дорогу и снабдив пищей
на два дня.
Еще не увидев Дианы, старший пастух принялся смеяться над письмом, над
своим другом и над нею; он позвал других работников и все они сговорились
подшутить над мнимым юношей. Старший пастух спросил у нее, откуда она родом,
и Диана ответила, что из Андалусии, а если кожа у нее не смуглая, как бывает
обычно, то потому, что она долго находилась в лесу, где она могла загорать
ровно столько, сколько хотела. В конце концов Диана сумела дать ему такие
ответы и проявить столько веселости и бойкости, защищаясь от острот и хитрых
вопросов крестьян, что старший пастух остался доволен и повел ее в свой дом.
В тот же вечер, услышав, как она напевает вполголоса, доставая из
колодца воду, чтобы наполнить корыто, предназначенное для домашнего скота,
он спросил, не умеет ли она играть на каком-нибудь инструменте, как это
обычно водится среди андалусских пастухов. Диана ответила, что играет на
лютне, разгоняя этим иногда свою грусть, к которой она предрасположена от
рождения. Лисандро - так звали старшего пастуха, - удивленный тем, что она
играет на инструменте, так редко встречающемся в деревне, несколько изменил
к ней свое отношение.
С неменьшим вниманием смотрела на мнимого юношу Сильверия, дочь его,
которая не отрывала глаз от Дианы с тех пор, как та появилась в их доме.
Мне кажется, что ваша милость найдет, что это само собой разумеется, и
скажет: раз у старшего пастуха была дочь, то она должна была непременно
влюбиться в переодетую девушку.
Не знаю, было ли это на самом деле так, но я повинуюсь нити моего
рассказа, и пусть ваша милость запасется терпением и узнает, что Сильверии
было семнадцать или восемнадцать лет, а возраст этот требует подобных
чувств. Неподалеку жил один студент, который поглядывал на нее и изучал курс
права больше по своим фантазиям, нежели по всяким Бартуло и Бальдозр,
которых он привез с собой из Саламанки.
Лисандро послал к нему за музыкальным инструментом, который, хоть он и
не был лютней, можно было настроить и приспособить к голосу певца. Студент
принес его и имел полную возможность послушать с улицы, как Диана пела:
_Бесконечные гоненья
За обман претерпевая
И тоски не избывая,
Я забыл про наслажденья_.
Кто полюбит всей душой,
Но взаимности лишится,
Тот напрасно будет тщиться
Снова обрести покой.
Что мне в радости былой,
Если горе и волненья,
Недоверьем упоенье
Отравили с давних пор
И сломили мой отпор
_Бесконечные гоненья_?
Если ты любви своей
Сердце отдал безоглядно,
И ловил признанья жадно,
И не устоял пред ней.
То в безумстве юных дней
Ты раскаешься, рыдая.
Раз ошибка роковая
Мной была совершена,
Я страдаю, стыд сполна
_За обман претерпевая_.
В споре с чувством прав всегда
Разум, людям данный богом.
Потому по всем дорогам
И летит за мной беда,
Что в прошедшие года,
Глас рассудка побеждая,
Страсть и пылкость молодая
Мне не позволяли жить,
Запретив себе любить
_И тоски не избывая_.
Сердце мне печаль грызет
И терзает страх ревнивый.
Я - как грешник боязливый,
Что небесной кары ждет.
Ах! Пускай любовь пройдет,
Ибо если увлеченья,
В душу заронив сомненья
И вселив в нее боязнь,
Обрекли меня на казнь,
_Я забыл про наслажденья_.
Эту песню Диана пела потому, что ни одна из тех, что были ей известны,
не подходили так к ее несчастьям, и спела она ее так хорошо, что ни по
голосу никак нельзя было принять ее за женщину, ни по наряду нельзя было
угадать, что она не мужчина. Сильверия совсем потеряла голову, увидев, что к
внешним достоинствам Дианы еще добавляется такое дарование.
Мне кажется, что этот рассказ представляется вашей милости скорее
пастушеским романом, чем новеллой, но я полагаю, что происходящие в ней
события не потеряют из-за этого своей прелести, и признаюсь вам, что нет
большего удовольствия, чем излагать их.
Прошло несколько дней, и Сильверия стала добиваться благосклонности
Дианы и беспрерывно старалась сделать ей что-либо приятное. Наконец однажды,
во время праздника, оказавшись наедине с нею в небольшом саду, где было
больше деревьев, чем цветов, как это обычно бывает в деревне, Сильверия
принялась расспрашивать Диану о ее родине, о причине, побудившей ее покинуть
свой край, а также - не была ли она уже влюблена, несмотря на свой юный
возраст, - в противном случае намереваясь предложить ей свое собственное
сердце.
На все эти вопросы Диана отвечала умно и весьма осмотрительно; она
сказала, что женитьба отца заставила ее уйти из родного дома, - тут она не
поскупилась на слова, описывая жестокость своей мачехи. Но в эту минуту в
саду появились гуляющие, и разговор оборвался, к большому огорчению
Сильверии, которая не отрывала от Дианы своего завороженного взгляда.
Крестьяне втихомолку посмеивались над робостью Дианы; поэтому, чтобы не
навлекать на себя подозрений, она стала ухаживать за поселянками, которые
приходили в дом ее хозяина, и поскольку дом этот был большой и в нем было
много слуг и служанок, там постоянно бывали танцы. Диана вышла танцевать, и
застенчивость ее сразу же прошла, к большому удовольствию деревенских
девушек, а в особенности сестры того самого студента, о котором я уже
упомянул, - надо сказать, что она была ученой красоткой и охотно читала
книги о рыцарях и о любви.
Однако все это огорчало Сильверию, и как-то вечером, сжигаемая
ревностью, она со слезами на глазах стала говорить Диане о том, как она
несчастна оттого, что не заслужила ее расположения, подобно другим девушкам;
обиднее всего то, что, не любя ее, самую несчастную из всех, она заставляет
ее умирать от ревности своей благосклонностью к сестре студента. Видя, что
дочь хозяина влюбилась в нее, Диана настолько прониклась к ней состраданием,
что чуть было не призналась ей, что она женщина, как и сама Сильверия;
однако, опасаясь, что сразу же может обнаружиться, кто она такая, и что это
приведет, пожалуй, к большим неприятностям, она притворилась, будто рада
слышать все это, и немного успокоила ревность Сильверии, уверив ее, что у
нее хватало смелости заглядываться на других девушек, но не на нее, потому
что ее останавливало должное почтение к ней, как к дочери своего хозяина, но
что теперь она загладит свою вину перед нею. Сильверия поверила этим
обещаниям и была очень довольна. Она взяла руку Дианы и, хотя та противилась
этому, поцеловала ее два раза, охладив пламя своего сердца снегом ее руки,
если только можно назвать охлаждением то, что лишь усиливало сердечное
пламя.
Любовь Сильверии стали уже замечать в доме; недаром говорят, что
любовь, деньги и заботы скрыть невозможно: любовь - потому, что она говорит
глазами, деньги - потому, что они сказываются в роскоши того, у кого они
водятся, а заботы - потому, что они написаны на челе человека.
Диана, очень этим обеспокоенная, ждала случая, чтобы расстаться с домом
старшего пастуха, но все ее здесь так любили, что ее больше стало тревожить
опасение показать себя неблагодарной, нежели мысль об опасности, угрожавшей
ее жизни. Но судьбе ее было угодно, чтобы произошло то, что редко случается
и чего не могла ожидать Диана, привыкшая к тому, что судьба к ней всегда
враждебна. Однажды герцог де Бехар, охотясь в этих местах, заночевал в доме
своего старшего пастуха, о котором он слышал от своего майордома, и знал о
нем еще потому, что тот посылал ему часто подарки, которыми герцог всегда
был очень доволен, ибо деревенские лакомства радуют вельмож больше, чем вся
роскошь и великолепие их дворцов.
Желая развлечь герцога, старший пастух послал, понятное дело, за
Дианой, которая понравилась герцогу, и попросил ее спеть что-нибудь.
Пришлось студенту принести свою лютню, хотя и сделал он это весьма неохотно,
так как ревность терзала его невыносимо. Диана настроила лютню и, при общем
внимании, спела следующее:
Зеленеющие рощи,
Лес, любви немой свидетель,
Ваши ясени и вязы
Помнят пастуха, как прежде.
Хоть за то, что я когда-то
С вами дружен был, деревья,
Вас молю я внять с участьем
Жалобам моим и пеням.
Вы услышите, дубравы,
Как я буду лютне нежной
Вторить не стихом, а вздохом
И стенаньем, а не песней.
Болен я. Нет, лгу я, выбрав
Слово робко и неверно:
Я погиб, теряя больше,
Чем приносит мне победа.
Я погиб, хоть побеждаю.
Ибо к столь высокой цели
Я стремлюсь, что жизни стоит
Мне триумф моих стремлений.
Лес и рощи, умирая
От любви к очам прелестным,
Рад я смерти, ибо вижу
В них свое изображенье.
Я хочу, но не решаюсь
Описать вам их приметы;
В них, хоть смею обожать их,
Я глядеть еще не смею.
Их любя, я жизнь теряю,
Ибо жить, чтоб в них смотреться,
Мне не позволяет робость,
Мне препятствует смущенье.
Если б цвет их описал я,
Сразу догадались все бы:
"Гибнет он из-за Хасинты,
Чьи глаза ночей чернее".
Вы мне скажете: "В долине
Черные глаза нередки".
Да, но ни одним такую
Прелесть не дарует небо.
Верьте мне, густые рощи,
Я бы близок не был к смерти,
Если б предо мной так живо
Эти очи не блестели.
Лес, не одинок я, ибо
Многим выпал тот же жребий,
Многих через те же очи
Озарила жизнь надеждой.
Ибо я благодеяньем
Счел бы гибель, став их жертвой.
Горько лишь, что уж недолго
В эти очи мне глядеться,
Пусть в огонь очей Хасинты
Глянут те, кем я осмеян;
Растопить два эти солнца
Могут даже гору снега.
Был до первой встречи с ними
Сам я льдины холоднее,
Но растаяло покорно
Сердце в их лучах победных.
Эти очи не жестоки,
Доброта их беспредельна,
Если даже, лес и рощи,
Я достоин этой чести!
Я надеждою и страхом
До того уже истерзан,
Что и дня прожить не в силах,
Глаз - убийц моих - не встретив.
Их заметив, прихожу я,
Малодушный, в дрожь и трепет,
Но никто так упоенно
Не дрожал еще вовеки.
То, что больше нам знакомо,
Мы обычно меньше ценим;
Я ж, чем больше узнаю их,
Тем влюбляюсь в них сильнее.
В честь их громко оглашаю
Я поля хвалой столь лестной,
Что журчанье вод смолкает
И стихают вздохи ветра.
Становлюсь я, их увидев,
И безмолвней, и слабее,
Чем родник, чей бег сковали
В полночь ледяные цепи.
Я такою страстью полон,
Что не раз, когда согреться
Мог я зноем глаз Хасинты,
Мерз я, робкий, в отдаленье.
Если б меньше я любил их,
Был бы с ними я смелее,
Ибо чем сильнее чувство,
Тем во мне отваги меньше.
Но клянусь вам, лес и рощи,
Мне милей мои мученья
Даже той нетленной славы,
Что дарует людям небо.
Я признаюсь, что туманит
Ревность разум мой нередко.
Ибо нет любви, с которой
Не взяла бы дани ревность.
Я ревную - и не только
К пастухам, моим соседям,
Но и к камню, на который
Бросит взгляд Хасинта мельком.
Даже на себя взираю
Я с ревнивым подозреньем:
Если я ей мил - то значит,
За другого принят ею.
Я слежу за ней повсюду,
Ибо я прикован крепко
К ножкам девушки - глазами,
К сердцу - каждым помышленьем.
По пятам за ней хожу я
И молю с тоскою небо,
Чтоб оно одних уродов
Посылало ей навстречу.
Мне всегда разбить на части
Зеркало ее хотелось,
Чтобы двух Хасинт не видеть -
И одной не устеречь мне.
Но меня вы, как ни плачу,
Лес и рощи, не жалейте:
Ведь о всех своих терзаньях
Забываю я пред нею.
Наружность Дианы весьма понравилась герцогу, ко когда он услышал, как
ее нежный голос с таким изяществом и искусством пропел стихи, которые мы
здесь уже привели, восхищение его еще усилилось. Он спросил ее обо всем, о
чем в подобных случаях спрашивают сеньоры, ибо сеньоры всегда задают много
вопросов и именно поэтому так мало знают о жизни бедняков. На вопрос, откуда
она родом и кто ее родители, - а это больше всего интересовало герцога, -
Диана ответила, что ее воспитал в Севилье один человек, которого она
называла отцом, и что раз в два месяца к нему являлся какой-то незнакомец;
он приносил с собою деньги и письма и передавал ему то и другое. Это навело
ее на мысль, что отцом ее был другой человек, более знатного рода и живущий
далеко от Севильи. И вот однажды, когда ее названый отец был в хорошем
расположении духа, она попросила его сказать ей, кто ее настоящий отец, так
как знала уже, что она не его дитя, но что ни в тот раз, ни впоследствии ей
не удалось ни лаской, ни услужливостью заставить его ей ответить, хотя он и
обещал всякий раз сделать это завтра, клянясь, что не может открыть ей это
без разрешения того незнакомца. Так, продолжая каждый день давать обещания,
он заболел и когда наконец захотел открыть ей тайну, то уже не мог говорить
и вскоре умер.
Оставшись одинокой и беспомощной, она не смогла овладеть никаким
ремеслом, хотя готовности к этому у нее было достаточно.
Тогда она решила сделаться пастухом и навсегда поселиться в деревне,
чтобы проводить время в уединении, ибо, не зная, кто ее родители, она
пребывала в большой печали. Никакая другая причина не могла склонить ее к
этому: ведь она хорошо понимала, что этот путь не сулит ей никаких благ в
будущем.
- В этом ты ошибался, - возразил герцог, - потому что я желаю взять
тебя с собою туда, где тебя будут уважать так, как ты того заслуживаешь, ибо
большая жестокость твоей звезды заставлять тебя, одаренного столькими
талантами, жить среди этих темных людей, и с твоей стороны было бы большой
неблагодарностью по отношению к небу, если бы твои дарования не нашли
должного применения или были бы вовсе скрыты.
Диана поцеловала руки герцога с учтивостью и торжественностью, которым
она научилась в лучшие времена, и приняла оказанную ей милость со словами,
полными скромности и благоразумия, еще увеличившими расположение к ней этого
вельможи, который, приказав снабдить ее всем необходимым, увез ее вместе с
собой. Трудно было бы сравнить с чем-нибудь отчаяние Сильверии, если бы не
было совершенно обратного ему чувства радости, охватившего ревнивого
студента, который, увидев, что Диана уезжает, был столь же счастлив, сколь
несчастны были Сильверия и его сестра, отметившие ее отъезд обильными
слезами.
Можно ли сомневаться, сеньора Леонарда, в том, что ваша милость уже
давно желает узнать, что стало с нашим Селио, о котором, с тех пор как он
отплыл в Индии, наша новелла, кажется, совсем позабыла. Да будет известно
вашей милости, что то же самое делал неоднократно и Гелиодор со своим
Феагеном, а иной раз и с Хариклеей {31}, для большего удовольствия своих
слушателей скрывая от них до поры до времени то, что ожидает его героев.
Селио, когда он плыл в Индии, постигла большая беда: во время
разыгравшейся бури, несмотря на искусство моряков, были сорваны все канаты,
тросы и прочие корабельные снасти, и сам он едва не погиб среди неумолимых и
жестоких волн.
Вообразите себе общую суматоху, крики: "Взять рифы!", "Поднять флаг!",
"Впереди мель!", попытки наладить порядок, обезумевший ветер, корабль,
потерявший управление, и Селио, который, как и корабль, потерял управление
своими чувствами. Его страшила лишь мысль о потере Дианы, представлявшейся
ему солнцем Антарктики, и он повторял, словно подражая Марциалу {32},
римскому поэту, из-за которого вашей милости лучше совсем не знать
латинского языка:
Волны, дайте мне дорогу,
А когда вернусь, убейте.
У божественного Гарсиласо {33} есть подражание этим строкам:
Вам не простится смерть моя, о волны.
Дорогу дайте мне, и пусть погубит
Меня при возвращении торнадо {34}.
Мимоходом я замечу вашей милости, что многие невежды, считающие себя
людьми знающими, приходят в ужас оттого, что Гарсиласо, в стихах которого
встречаются подобные слова, называют королем испанских поэтов. Но торнадо и
другие слова, которые встречаются в его творениях, в то время были в ходу,
и, значит, люди нашего века не должны столько мудрствовать и говорить, что
если бы Гарсиласо родился сейчас, то он не смог бы свободно обращаться с
нашим обогатившимся языком.
Но, может быть, вашей милости безразлично, что говорят о Гарсиласо? Так
сказано было в одной песне, которую пели на музыкальном вечере у одного
вельможи:
Любой ваш том, Боскан {36} и Гарсиласо,
Ныне стоит два реала,
Что совсем не так уж мало,
Хотя б вы к нам сошли с высот Парнаса.
Я осмеливаюсь писать вашей милости обо всем, что мне подвертывается под
перо, так как мне известно, что вы не обучались риторике и потому не знаете,
как осуждает она длинные отступления.
Потерпев крушение, Селио на своем корабле после столь длительной бури
достиг одного острова где-то у берега Африки, куда некоторые суда заходят за
пресной водой, хотя идти за ней должен целый хорошо вооруженный отряд,
которому не следует забывать об опасности, потому что остров этот охраняется
маврами, видавшими много зла от испанских галер и прочих кораблей. Корабль,
на котором находился Селио, настолько пострадал от бури, что не мог
продолжать свой путь, и его решили починить. Путешественники и хозяин сошли
на землю, и сделали они это не без радости, потому что во все времена земля
была человеку родной матерью, а вода злою мачехой.
Они пообедали на траве, которая служила им скатертью, и после этого
обеда, самого спокойного за все путешествие, потому что сейчас у них был
устойчивый стол, хозяин корабля, зная о печали Селио, стал его упрашивать
поведать ему о ее причине. Селио, обладая характером мягким и уступчивым,
рассказал ему, кто он, что с ним произошло и кого он разыскивает, - так, как
обычно рассказывается в комедиях, - ведь существует же один поэт, пишущий
комедии, который одним махом успевает настрочить три листа романса.
- В том краю, - сказал ему хозяин корабля, - живет мой дядя, владеющий
большей частью того богатства, которое я везу на своем корабле. Однажды
вечером я зашел к нему, чтобы дать отчет в барышах от прошлого плавания.
Получив указания касательно того, что делать дальше, я распрощался с ним, и
когда почти в полночь проходил по одной из улиц, меня окликнула с балкона
незнакомая мне дама и спросила, настал ли час, на что я ей ответил, что для
этого любой час хорош. Тогда она спустила мне ларец, полный денег и
драгоценностей, и сказала, чтобы я подождал ее у ворот. Не знаю, какой бес
толкнул меня на столь бесчестный поступок, но я пустился во всю мочь бежать
по улице, не дожидаясь продолжения этого приключения, потому что есть такие
истории, которые развиваются благополучно до второго действия, а в третьем
неожиданно кончаются очень плохо. В Севилье я заложил эти драгоценности для
покупки нужных мне вещей, твердо решив при этом, что, если бог поможет мне
вернуться из путешествия, то я возвращу их хозяину. Но если вам, судя по
вашему рассказу, знакома эта дама, то вот ее алмаз; взгляните, может быть вы
его узнаете.
У Селио, который сразу же узнал перстень, подаренный им Диане вместе с
первым его письмом, перехватило дыхание; он не мог и даже не знал, что ему
ответить, особенно,, когда моряк добавил, что если бы он рассказал ему обо
всем в Севилье, то ему незачем было бы отправляться на поиски
Дианы, так как он знал достоверно, что она не отплыла вместе с армадой.
Селио, узнавший всю правду и убитый ею, сказал этому человеку, что перстень
этот был его первым подарком Диане и что незачем думать о возвращении
драгоценностей, потому что дама эта была благородной особой, и его могут
обвинить в грабеже, а это будет стоить ему жизни, так что пусть он не
говорит никому об этом и пользуется ими, вернув ему один лишь перстень, ибо
ничто другое не может его утешить. Но никакие усилия Селио - ни его просьбы,
ни угрозы - не могли заставить этого варвара отдать ему перстень.
Слова разжигают ссору не меньше, чем действия; Селио и судовладелец
переходили от слов к оскорблениям, пока не вышли окончательно из себя,
потому что крайняя противоположность любви вовсе не разлука, не ревность, не
забвение, не корысть или знатность, а ссора. Дело дошло до того, что Селио
нанес хозяину корабля два удара кинжалом, которые стоили тому жизни. Люди с
корабля сбежались на шум, и хотя Селио отчаянно защищался, его схватили и
отвели на корабль, который, законопаченный и приведенный в порядок, отплыл с
попутным ветром, увозя в индийскую Картахену {36}, закованного в цепи Селио.
И пока он находился в пути, корабельный писарь составил небольшую записку
обо всем случившемся, для того чтобы Селио не мог отрицать убийство хозяина
корабля, так как он утверждал все время, что убил его как человека,
укравшего его честь и сокровище его жизни.
В конце концов его поместили в тюрьму. Надо сказать, что в этих краях
не было губернатора, и так как они были недавно завоеваны, то в них было
великое множество всяких бесчинств и грабежей; они были непокорными из-за
своей отдаленности и пестрыми по своему населению из-за всякого рода
алчности {37}. А ведь, как сказал Плиний Старший, "самое отвратительное
правительство - это то, которое потворствует толпе".
Тем временем Диана служила герцогу, который, видя, как она следит за
его платьем и что она сама чисто и опрятно одевается, сделал ее вскоре своим
майордомом, потому что она во всем проявляла хороший вкус и охотно исполняла
его желания, а ведь никто не может хорошо служить, если не старается быть
приятным тому, кому служит.
Между тем, король Испании решил завоевать Гранаду {38}, и призвал к
себе грандов, среди которых герцог был не из последних. Получив королевское
послание, он сразу же созвал слуг, которые должны были его сопровождать, и
велел их всех одеть в дорогие и красивые ливреи. У Дианы за все время ее
службы не было более радостного дня; она решила, что, если только Селио ее
ищет, то ни в каком другом месте, кроме как при дворе, он не сможет ее
найти. Окружающим было так приятно видеть ее веселой, что все желали ей
счастья, ибо все ее уважали за то, что с каждым она была приветлива и
разумна, а это столь необходимо во дворцах, что если кто-нибудь надеется
достичь высокого положения, но не ладит с другими и не умеет к ним
приспособиться, то он не сможет сохранить милости своего господина, и чужая
зависть будет всегда препятствовать его стремлениям.
Во время путешествия положение Дианы упрочилось, и герцог стал
проявлять к ней еще большую любовь, ибо в дороге и в тюрьме всегда рождается
дружба и ярче проявляются способности человека. Однажды они уже готовились
тронуться в путь, и герцог попросил Диану спеть одну из тех песен, которые
она обычно пела. С милой покорностью она начала:
Лес, любви приют тенистый.
Смолкни, не шуми под ветром,
Ибо вновь мои терзанья
Я хочу тебе поведать.
Лес, не сетуй, что безмолвье
Я нарушил скорбной песней,
Отдыхая от страданий
Под твоей безлюдной сенью.
Если ж ты сочтешь докучной
Эту повесть долгих бедствий,
Знай, что изливать печали
Нам не возбраняет небо.
Расскажи я об удаче.
Мы бы радовались вместе;
Будь же другом и в несчастье,
Вняв моим унылым пеням.
Ты ведь помнишь поселянку,
Чья божественная прелесть
Пламенем двух звезд, как солнце,
Озаряет все на свете?
Ту, которая умеет
Быть зверей жестокосердней
И, пронзая сердце наше,
Лгать, что это сердце зверя?
Из-за ревности к пастушке,
Мне внушавшей лишь презренье
Глупостью, и безобразьем,
И влюбленностью своею.
В ярости она рассталась
С ей наскучившей деревней.
Унося с собою радость,
Унося с собою небо.
Лес, не испытав разлуки.
Ты со мной тоску не делишь;
Нет, и ты тоскуешь, ибо
Ждешь весны четвертый месяц.
Мне ж пришлось намного дольше
Жить на склонах и в ущельях
Гор, чье пламя на свободу
Жаждет выйти из-под снега.
Лес, я опасаюсь многих
Пастухов, ее соседей,
У которых меньше чувства,
Но, наверно, больше денег.
Лес, узрев ее, ты скажешь,
Что не в силах человека
К ней не воспылать любовью,
А ко мне - враждой и местью.
Знаю я, никто не смотрит
На нее без вожделенья;
Как же верить ей могу я,
Если ревность гложет сердце?
Заживо я умираю
Из-за вечных опасений,
Что другой счастливым станет,
Чтоб меня несчастным сделать.
Я писал ей, что отныне
Предаю любовь забвенью,
Но того, кто умирает,
Не спасет обман от смерти.
Жду я, что она напишет
Мне хотя б два слова нежных,
Чтоб ее мне было можно
Умолять о возвращенье.
Но она, моей тоскою
И безумной страстью тешась,
Говорит, чтоб не питал я
На ее возврат надежды,
Чтоб не слал я ей записок,
Почитая их за вексель,
По которому уплаты
Я потребовать осмелюсь.
Вслед за ней ушел я в горы
В скорбном ожиданье встречи,
Поверяя мраку ночи
Малодушное томленье.
В хижину я к ней явился
И, заметив, что успела
Стать она еще прекрасней,
Укрепился в подозреньях.
Лес, кто любит, но в разлуке
Подавить не может ревность,
Тот любви не знает, ибо
Нет любви, где нет смиренья.
Тех, кто дорог нам, мы сами
Приукрашиваем в гневе.
Веря, что владеть другому
Красотой придется этой.
Я пошел назад и клялся
Всей душой отдаться мщенью,
Но, сто раз отдав ей душу,
Вижу я, что мстить мне нечем.
Все продвигались вперед, восхищенные остроумием и изяществом Дианы,
которые проявлялись во всем; особенно был ею доволен герцог, решивший
оказать ей милость: он уже оказал бы ее, если бы видел, что Диана не прочь
жениться, потому что у него с герцогиней уже несколько раз заходил разговор
о том, чтобы женить нового майордома на камеристке герцогини, которую та
любила и баловала, но Диана всеми возможными способами избегала того, что
было для нее невозможно.
Герцог расположился в столице со всею роскошью, подобающей такому
вельможе, как он. Он часто бывал во дворце, и Диана всегда его сопровождала
в его карете; она превратилась в неусыпного Аргуса {39}, стремясь увидеть на
улицах или во дворах и галереях королевского дворца Селио, который,
закованный в цепи, пребывал в индийской Картахене.
Король часто выходил на балкон, с которого были хорошо видны ворота
замка, чтобы наблюдать через оконные стекла, как прибывают гранды.
Судьбе Дианы, которая уже устала от разных превратностей, было угодно
сделать так, чтобы однажды, когда экипажи въезжали в ворота и выезжали из
них, какой-то слуга допустил грубость по отношению к герцогу, и так как все,
кто был с герцогом, пришли в замешательство, потому что придворными они
стали совсем недавно, то Диана, к счастью упражнявшаяся когда-то со своими
служанками на тех вороненых шпагах, которыми пользовался Октавио, ее брат, и
Селио, мгновенно соскочила с подножки кареты и никто не успел даже
оглянуться, как она нанесла оскорбителю ловкий удар кинжалом. Это вызвало
общее смятение, конец которому положило властное вмешательство герцога,
приказавшего Диане следовать за ним до самых дверей королевской приемной.
Король принял герцога, и так как он, говоря с ним, не переставал
улыбаться, герцог спросил, что вызвало улыбку его величества. На это король
ответил: "Ловкость вашего дворянина, который нанес удар кинжалом человеку,
допустившему по отношению к вам дерзость". Герцог, видя, что государь в
хорошем расположении духа, стал ему расхваливать и превозносить достоинства,
дарования и мужество Дианы так, что король пожелал ее видеть; и Диана
предстала пред королем и поцеловала его руку. Осанка Дианы, ее изящество,
скромность и непринужденность манер побудили короля попросить у герцога,
чтобы тот уступил ему своего верного слугу. Герцог ответил, что, хотя он
чрезвычайно им дорожит, все же с самого начала аудиенции он намеревался
предложить его государю.
Ваша милость, сеньора Леонарда, вероятно, довольна улучшением в судьбе
Дианы, так как она стала служить королю Испании и за несколько дней в такой
мере завоевала его любовь, что в тысяче разных случаев он поступал по ее
усмотрению, и постепенно через ее руки стали проходить все более
значительные и важные бумаги. Но я заверяю вас, сеньора Леонарда, что Диану
не радовало все это, потому что душа ее разрывалась между двумя Селио,
которые были далеко от нее - один в Индиях, другой близ Пласенсии. Один - ее
супруг, а другой - сын.
Дарования и услуги Дианы настолько усилили любовь к ней короля, что
перед тем, как герцог покинул двор, король отблагодарил его за все, что он
сделал для Дианы: по просьбе герцога король назначил его командором
Алькантары {40} и пожаловал его младшему брату шесть тысяч дукатов
содержания.
Красота голоса Дианы во дворце не осталась тайной, хотя в своем новом
положении и при новых занятиях она старалась скрыть его. Так уже повелось,
что, достигнув положения в обществе, человек отворачивается от муз, ибо
ошибочно считает, что тому, кому небо даровало способность к пению,
рисованию или сложению стихов, недоступны иные занятия, и говорит об этих
своих способностях как о чем-то позорном. Но ведь известно, что Александр
играл на лире и пел, а Октавиан сочинял стихи {41}, что, однако, не помешало
первому завоевать чуть ли не всю землю, а второму поддерживать на ней мир.
Сын одного знатного вельможи ухаживал за придворной дамой, которой
чрезвычайно хотелось послушать пение Дианы, чья наружность и ум не были ей
неприятны. С большой настойчивостью она стала просить своего возлюбленного,
чтобы тот уговорил Диану спеть ей как-нибудь вечером. Диана, чтобы не
навлечь его неудовольствия и полагая, что ничего не случится, если об этом
узнают, около часу ночи спела на террасе следующее:
Лес, мне жизнь давала много
Поводов слагать напевы,
Случаев мечтать о славе
И причин влюбляться нежно,
Ты тоску мою узнаешь,
Ты поймешь мое блаженство,
Ибо зазвучит мой голос
Под твоей безмолвной сенью.
Лес, излить свои печали
Побоялся я в деревне,
Где подслушает их зависть.
Чтобы осквернить насмешкой.
Здесь же, в чаще, я спокоен,
Ибо, если и лепечет
Ключ, моим словам внимая,
Он забудет их мгновенно.
Долго пленником томился
Разум мой в дворцах Цирцеи,
Покоряясь безотрадно
И страдая безответно.
Как ее пороки видеть
Мог он, превращенный в зверя?
Нет, плоха любовь такая,
О которой сожалеешь!
Но владычицу иную,
Друг мой лес, избрал теперь я.
Красоту ее бессильно
Описать воображенье.
Очи - словно две картины...
Нет, сравнение неверно:
То, что дивно на картине,
В жизни лучше несравненно.
В них гляжу я и, ликуя,
Их считаю чудом света,
Ибо, словно два светила,
Эти очи чудно блещут.
В них живут два живописца,
Двое юношей прелестных.
Кем и я в очах-картинах
Был подчас увековечен.
Эти очи сообщают
Красоту двум аркам черным,
Ибо все, что рядом с ними,
Украшает их соседство.
И природой и богиней,
Украшающей в апреле
Луг и лес нарядом новым,
Пурпур губ ее расцвечен.
Алых роз, даримых маем
Смертным людям в честь Венеры,
Роза уст ее багряней;
Но она грозит мне смертью.
Эта роза - из кораллов,
А под ними - нити перлов,
И о них не я словами,
А она расскажет смехом.
Руки у нее - как мрамор,
Пальцы - как Амура стрелы:
Ведь лучи из льда бросало 6
Солнце, будь оно из снега.
Я смолкаю, ибо знаю,
Что, продолжив восхваленья,
Буду принят за счастливца, -
Я же лишь безумец бедный.
Расскажи я, как возвышен
Дух в ее прекрасном теле,
То, как в зеркале, предстал бы
Всем ее рассудок светлый.
И не три, а больше граций
Появилось бы у древних,
Если бы они увидеть
Грацию ее успели.
От красы ее жестокой
Я шесть лет спасаюсь бегством.
Но с лихвой свиданьем каждым
Долг оплачен шестилетний.
Не живу, а умираю
Я от встречи и до встречи.
Я клянусь бежать и тут же
Думаю о возвращенье.
Я исполнен странным чувством -
Смесью ревности с блаженством,
Ибо к собственному счастью
Я испытываю ревность.
Я погиб, коль правдой станет
То, что мне всего страшнее,
И боюсь об этом думать.
Чтоб не пасть от страха мертвым.
К несчастью или, вернее, к счастью Дианы, ее пение услышал один
придворный, пользовавшийся милостью короля, но не заслуживший расположения
этой дамы. Он рассказал об этой серенаде королю и при этом всячески поносил
Диану. Король, который слышал ее пение, но пропустил его мимо ушей, составил
приказ, обрадовавший многих придворных, осуждавших предпочтение, которое он
оказывал Диане, ибо причиной его не были ни благородное ее происхождение, ни
заслуги на мирном или военном поприще. Король знал о множестве беспорядков,
происходящих в Индии, и ему было известно, что при дворе начали завидовать
Диане, по-прежнему называвшей себя во дворце Селио, за то, что их клевета не
лишила ее королевской милости; поэтому он назначил ее правителем и
генерал-капитаном всех недавно завоеванных владений и поручил ей наказать
преступников, повинных в убийствах, о которых каждый день в Испанию
приходили донесения. Диана не могла отказаться от этого назначения и,
поцеловав руку своего государя, вместе с его срочными распоряжениями и
необходимым количеством людей отбыла из Вальядолида {42} в Севилью, где
стояла армада и собирались люди, желавшие отплыть на ней, и так как уже
дошли слухи о невиданных сокровищах той земли, то таких желающих было
бесчисленное множество.
Диана проезжала через Толедо, свою родину, и так как там новость
взволновала всех дам и кавалеров, то весь город вышел, чтобы посмотреть на
нового вице-короля, красота и необыкновенный ум которого славились во всей
Кастилии. Вышел на улицу и брат ее Октавио, и когда Диана увидела его среди
множества других людей, она залилась слезами, задернула занавески своей
кареты и, бросившись на подушки, едва не потеряла сознания. Она не захотела
останавливаться в Толедо, и когда город почти скрылся из глаз, открыла окно
и, горестно вздыхая, стала смотреть на родные стены.
Уже в Севилье судьба Дианы стала к ней добрее; послав благоприятную
погоду, она помогла ей добраться до желанной земли, - где ее встретили
приветственными возгласами испанцы и индейцы. Зная, что следует почитать и
бояться того, кто наказывает и награждает, а также видя незапятнанность ее
рук и твердость ее суда, а возможно, еще и потому, что она казалась им
человеком юным и целомудренным, они прозвали ее солнцем Испании.
Многих, тщательно разобрав их дела, она отправила в Испанию, других
велела лишить жизни и в полной тайне похоронить в могиле моря, если только
оно было в тех местах. Наконец Диана прибыла в Картахену. Обходя тамошние
тюрьмы, она обнаружила в одной из них Селио, и хотя он сильно похудел и
изменился в лице, она его сразу узнала, потому что любовь, живя в крови,
мгновенно приливает к сердцу и сообщает правду душе. Диана должна была не
показывать свою радость, но лишь с трудом смогла она ее скрыть. Она спросила
о причине его заключения и хотела освободить его, но два брата убитого -
богатый купец и воинственный капитан корабля, которые до тех пор держали его
в тюрьме под следствием, - подняли шум и стали взывать к справедливости, что
сделало невозможным для Дианы выпустить задержанного на свободу. Тогда она
приказала всем выйти из комнаты и велела, чтобы он сам рассказал ей обо всем
случившемся, дав ему слово дворянина облегчить, насколько возможно, его
участь, если только он скажет правду. Селио, почувствовав - и весьма
основательно, - что вице-король проникся к нему большим расположением, хотя
об истинной причине этого он и не догадывался, подробно рассказал ему обо
всем, что с ним случилось: о своей толедской любви, об исчезновении Дианы, о
том, что он испытал, пустившись ее разыскивать, в том числе и о том, что
человек, которого он убил, оказался вором, укравшим ее драгоценности. Он
объяснил, что, так как человек этот не пожелал вернуть ему алмаз, бывший
первым залогом его любви, это привело его в исступление и продолжило цепь
его несчастий. Диана смотрела на Селио и еле сдерживала слезы; но сердце ее
обливалось кровью, как залили бы слезы ее лицо, если бы она была одна.
Она велела увести Селио и тайно приказала своему дворецкому, чтобы его
окружили заботливым уходом. Каждый день она беседовала с ним и каждый раз
просила его рассказать ей свою историю, и это чрезвычайно удивляло Селио,
заметившего, что вице-король не хочет, чтобы он говорил с ним о чем-либо
другом.
Закончив все, что она должна была сделать в этой стране, - наказав
виновных и раздав верноподданным...
