Айра Уолферт. Банда Тэккера
страница №10
...л:- Нервы у меня никуда не годятся.
Ричардс всхлипнул и выбежал вон. Он пробежал мимо Эдгара молча, еле
сдерживая душившие его слезы.
В середине дня Лео отправился к себе в банк. Надо было включить в
работу лотерейные билеты, которые принесут сборщики Спенса и Ричардса, а
заодно ему хотелось проверить, вышел ли Бауер на работу.
Бауер был на месте. Он, видимо, дожидался прихода Лео. Не успел тот
переступить порог передней, как Бауер выскочил из бухгалтерии и торопливо
прошел через коридорчик в комнату сортировщиков, навстречу Лео.
- Я немедленно ухожу, - громко сказал он.
Лео досадливо прищелкнул языком.
- Дайте мне хоть шляпу-то снять, - сказал он и направился мимо Бауера к
вешалке в комнате сортировщиков.
Бауер следовал за ним по пятам.
- Я ухожу, и никто не имеет права меня удерживать, - крикнул он. Его
даже сводило всего от бешенства. Видимо, он долго взвинчивал себя для
этого разговора, а теперь ожидал удара и готов был его парировать.
Все сортировщики повернули головы. Делила вышла из комнаты, где
работала на арифмометре, и неподвижно стала в дверях, прижав руку к горлу.
Джус улыбался, Мюррей тоже улыбался, но улыбка получалась натянутой.
Пай-ай покачивал головой.
- Никто не имеет права удерживать вас от чего бы то ни было, - сказал
Лео, обращаясь к Бауеру, - даже если бы вы вздумали прыгнуть с моста или
еще что-нибудь в этом роде.
Бауер так сильно дрожал, что стекла его очков, казалось, дребезжали. Он
все еще стоял пригнувшись, словно готовясь к прыжку. Пересохшие губы
тряслись.
- Я вам уже объяснил, на что вы идете, - продолжал Лео.
- Вы меня не удержите! - кричал Бауер. - Ни вы, ни кто другой, есть еще
законы в нашей стране. Я ухожу. - Он топнул ногой. Его всего трясло. -
Ухожу, ухожу! - взвизгнул он и снова топнул ногой. - Хочу уйти и уйду.
Никто не помешает мне уйти сейчас, сию минуту!
Несколько секунд он стоял, сверкая глазами; ненависть в его глазах
брызгала сквозь стекла очков. Вдруг он вытянул руку. Лео отскочил в
сторону. Но Бауер хотел только взять пальто и шляпу. Он сорвал их с
вешалки и выбежал вон из комнаты.
Бауер бежал легко. Хоть он и был нескладен, но бегал легко, на носках,
при этом ноги его словно царапали пол, как когти животного, запертого в
клетку. Он громко хлопнул дверью, и эхо выстрелом отдалось в тишине.
- Зачем ему вообще было приходить! - крикнул Лео, глядя на захлопнутую
дверь. Затем повернулся к сортировщикам и развел руками: - Вот горячка, -
сказал он.
Никто не ответил. Все молча глядели на него. Он показал на уборную и
засмеялся.
- Так спешил, - сказал он, - что помчался не в ту сторону. - Никто не
засмеялся. - Так торопился в уборную, - хихикнул Лео, - что помчался не
туда, куда нужно. - Он снова захохотал. Но в комнате по-прежнему стояла
тишина.
Служащие один за другим медленно принимались за работу, Лео чувствовал,
что они больше не на его стороне. Не то, что неделю тому назад, когда
Тэккер еще не был его компаньоном.
2
Лео в этот день должен был встретиться с Джо для дальнейших
переговоров. Теперь он не мог уйти. Бросить все на одного Мюррея было
невозможно. Кроме того, ему хотелось побыть со своими служащими и
попытаться снова завоевать их расположение. Значит, придется рассказать
Джо о Бауере. Лео не хотелось об этом говорить брату. Он сочувствовал
Бауеру. Он сам испытывал такое же отвращение и к торговле шерстью после
своего банкротства, и ко всякому делу, из которого его изгоняли. Ни за
какие блага мира его бы не затащили обратно. Но сказать про Бауера
придется. Никакой другой причины для отсрочки такого важного свидания Лео
придумать не мог.
Свидание решили отложить на вечер. Когда со всеми вопросами было
покончено и братья остались одни, Джо сказал, что сам займется Бауером и
позаботится о том, чтобы тот завтра же явился на работу.
- Я бы не хотел этого, - возразил Лео. - По-моему, если мы его отпустим
на все четыре стороны, мои служащие увидят, что наши отношения остались
прежними. Хочешь уйти, уходи - дело твое и риск твой. Тогда им нечего
будет бояться. И тогда никто не подумает уходить.
Джо ответил на это, что надо иметь в виду весь синдикат в целом, а не
один только банк Лео.
- Твои служащие тебя любят, - сказал он, - но ведь в большинстве
случаев банкиры не имеют никакого влияния на своих работников. Ты сам это
прекрасно знаешь. Пустячный предлог, и они уйдут. Надо некоторое время
держать их в руках. Ты сам это знаешь.
- Знать-то знаю, но мне это не по душе.
- Да ты даже не знаешь, как мы это сделаем.
- Мне все равно, как бы ни сделали. У меня другие взгляды.
- Дисциплина нужна в любом деле.
- Знаю, знаю, но...
- Ты ведь прекрасно понимаешь, если Бауер уйдет беспрепятственно, за
ним последуют очень многие в других банках.
- Можно же иначе... По-хорошему... Они должны любить...
- Если они нас не любят, черт с ними со всеми. Уволим всех, когда
найдем им замену. Но только, когда мы захотим, а не когда им захочется. И
не всех сразу. Не с места в карьер, когда у нас уйма работы и нет времени
заниматься такой мелочью, как постановка дела в каждом банке.
Лео потер лоб. Потом глаза. Пальцы его скользили вниз по лицу,
оттягивая и теребя мясистые щеки.
- По правде говоря, - сказал он, наконец, - у меня не хватает духа на
такого рода дела.
- Что ты имеешь в виду под такого рода делами? - воскликнул Джо. - В
любом деле надо считаться с фактами.
- Да, но так, как вы действуете...
- Ничего не понимаю. Это мне нравится - "такого рода дела"! Каждое дело
должно использовать все, чем оно располагает: свой актив, кредит, доверие,
наконец, репутацию, определенную репутацию, создавать эту репутацию и
поддерживать ее. Чем дело располагает, тем оно и должно пользоваться и как
можно лучше. Разве неправда?
- Не спрашивай меня, где правда и где неправда, - сказал Лео, - я этого
больше не знаю.
Бауер был поручен заботам Луиса Джонстона, шофера Тэккера, которому Джо
велел доставить Бауера к нему в контору в среду, к десяти утра. Джонстон
осведомился, ехать ли ему одному.
- Конечно, одному, - сказал Джо, - просто скажите, что я хочу его
видеть и что это важно. - Джонстон стоял в нерешительности. - А если что
будет неладно, - добавил Джо, - сами ничего не предпринимайте, позвоните
мне.
Шофер Тэккера был здоровенный, почти квадратный детина покладистого,
общительного нрава. От долгих лет шатания по морям, в свою бытность
матросом и в годы сухого закона, он сохранил что-то соленое и озорное. Но
теперь он был уже немолод, облысел и, когда снимал шляпу, лысина придавала
ему глуповато-простодушный вид.
Джонстон подкатил к дому Бауера на тэккеровской машине. Это был квартал
в восточной части Бронкса, застроенный многоквартирными домами средней
руки, и не успел появиться на улице роскошный автомобиль, как его облепила
стая ребятишек. Они слетались со всех сторон, как воробьи на хлеб.
Джонстон подозвал мальчугана постарше.
- Присмотришь за машиной - дам пять центов. Будешь отгонять ребятишек?
Мальчугану было лет девять, Джонстон удивился, почему он не в школе.
Куртка на нем топорщилась от нескольких поддетых под нее свитеров, но руки
и лицо посинели от холода.
- Ладно, - сказал он, - дело нетрудное.
Джонстон протянул ему пять центов.
- Если увижу, когда вернусь, что ребятишки в машину не лазили, и она
будет такая же чистенькая, как сейчас, получишь еще десять. - Он вытряс на
руку мелочь. Там были только монеты в один цент и в двадцать пять. -
Только сам разменяй, - добавил он.
- Я разменяю в лавке, мистер.
- Ну смотри, я скоро вернусь, минут через пять, через десять, так что
ты, можно сказать, ни за что, ни про что получишь пятнадцать центов, а
легкий заработок легко тратится.
- Никого не подпущу. Будьте покойны.
- Смотри не истрать все сразу со своей милашкой.
- Ну да, я не из таких.
Мальчишка тут же с остервенением накинулся на своих приятелей.
- Давай, давай, ребята, проваливай! - командовал он, грозно замахиваясь
кулачонками. Они уже не были ему приятелями, а только препятствием к тому,
чтобы заработать десять центов.
В парадном, у почтовых ящиков, Джонстон сразу нашел звонок к Бауеру.
Только у него на ящике была карточка с фамилией, на соседнем было
нацарапано карандашом что-то неразборчивое, а у остальных и вовсе ничего
не было. "Сразу видно, что немец, - подумал Джонстон. - Все аккуратно,
честь по чести, все равно, как на корабле". - Но дверь на лестницу была
открыта, и он не воспользовался звонком.
Квартира Бауера была на четвертом этаже. Деревянная лестница тонула в
буром, пропахшем кислятиной, полумраке. Джонстон быстро взобрался наверх и
очутился перед дверью, на которой кнопками была прикреплена еще одна
карточка: "Фредерик И.Бауер"; адрес и номер телефона фирмы были аккуратно
зачеркнуты чернилами. На стук Джонстона, приоткрыв дверь, выглянула
женщина. Это была жена Бауера, Кэтрин, еще молодая, но уже расплывшаяся.
Темные волосы в беспорядке свисали вокруг бледного лица. Сквозь щелку она
подозрительно оглядела Джонстона, который отступил на шаг и снял шляпу,
чтобы показать ей свою лысину. Этому фокусу его научил один знакомый
агент, уверявший, что, отступая на шаг, внушаешь людям доверие, а
Джонстону казалось, что вид его лысины внушит еще больше доверия.
- Мистер Бауер дома? - спросил он.
- А вы кто будете?
- Я из конторы.
Ни слова не говоря, она распахнула дверь, повернулась и пошла. Прикрыв
дверь, он прошел за ней на кухню. Темноволосая девочка, сидя на полу,
укладывала сломанную куклу в постель из тряпочек. Пересохшее белье висело
на веревке, протянутой от стены к стене. На покрытом клеенкой столе, среди
кофейных луж и крошек, стояла не убранная с утра посуда; крошки попали
даже в масло и облепили его, как мухи.
- Простите, здесь такой беспорядок. - Кэтрин, видимо, была смущена. -
Он сейчас выйдет.
- Я знаю, что значит хозяйство, когда в доме ребята, - сказал Джонстон.
- По-моему, матери семейства все простительно.
Он засмеялся, и Кэтрин ответила ему улыбкой.
- Позвольте вашу шляпу, - сказала она.
Он отдал шляпу, и она повесила ее на гвоздь, вбитый в дверь. Она
хотела, чтобы Джонстон снял и пальто, но тот ответил, что зашел на
минутку. Тогда она предложила кофе.
- Он уже заварен, - сказала она.
Джонстон отказался, сославшись на совет врача не злоупотреблять этим
напитком. Он улыбнулся ребенку, сидевшему на полу. Это была деланная
улыбка взрослого, не очень-то знающего, как обращаться с детьми. Девочка
перестала играть и уставилась на него. Тогда он спросил, как ее зовут. Она
не ответила. Тут он заметил, что позади него из-за двери выглядывают еще
двое ребятишек: мальчик лет трех и девочка чуть постарше. Игравшая на полу
девочка была самая старшая. На вид ей было лет шесть, но Джонстон решил,
что ей должно быть меньше, иначе она не сидела бы дома, а училась бы в
школе.
Меньшие ребята нерешительно переступили через порог и вошли в комнату,
старшая встала с пола, и все трое молча спрятались за спиной матери.
Платьишки на них были грязные, в дырах, волосы нечесаны.
- Дока они у меня ходят в чем попало, все равно вымажут.
- На ребятах все так и горит, на них не напасешься, - поддакнул
Джонстон.
В уборной, яростно рявкнув, хлынула, а потом громко зажурчала вода.
Дверь в дальнем углу кухни возле самой раковины раскрылась, и на пороге
показался Бауер. Он был одет, но без верхней сорочки, в одной майке и в
домашних туфлях.
Джонстон перенес свою деланную улыбку с детей на Бауера.
- Я из конторы, - объяснил он. - Мне надо с вами поговорить.
- Пройдите в комнату, - предложила миссис Бауер. - Ребята, смотрите у
меня! - Голос ее зазвучал громко и сердито. - Не сметь ходить за отцом!
- Вы можете говорить со мной здесь, - сказал Бауер. - У нас с вами нет
секретов. - Он еще не сообщил Кэтрин, что ушел из банка. Джонстон
пристально посмотрел на него, и Бауер опустил глаза. - Оставайтесь все
здесь, - скомандовал он, - нет у меня никаких секретов. - Он внезапно
ощутил потребность в присутствии семьи.
Бауер сел за кухонный стол. Ему хотелось пересилить свое беспокойство.
Для этого надо было принять непринужденную позу, облокотиться на стол, но
мешала неубранная посуда. Локоть его на мгновенье повис в воздухе над
грязными тарелками. Тогда Бауер откинулся на спинку стула. Руки его
неловко свесились. Он поднял их и сложил на коленях.
- Не пойму, чего это вы волнуетесь, - сказал Джонстон. - Мистер Минч
велел мне передать, что хочет вас видеть в десять часов, только и всего.
Миссис Бауер обошла стол, стала позади мужа и оперлась на спинку его
стула. Дети медленно пошли следом и сгрудились за ней, внимательно
разглядывая Джонстона. На мгновение Бауер почувствовал себя в своем
гнезде. Почувствовал, что они - одна семья, эти человеческие существа,
которых он собрал вокруг себя, которым дал жизнь, приют, пищу, чтобы
защитить себя от остальных людей.
- Джо Минч? - спросил он. В голосе его звучал вызов.
- Да, он самый, - ответил Джонстон. - А разве в фирме есть еще
какой-нибудь мистер Минч?
Бауер собирался с силами. Джо Минч - это то, чего он больше всего
опасался. Он собирался с силами, чтобы победить страх. Но когда он
попробовал выпрямиться, то голым плечом случайно прикоснулся к руке жены.
Он подскочил от испуга, резко обернулся к жене и взвизгнул:
- Оставьте меня в покое, ради всего святого! - сердито посмотрел ей в
лицо и вдруг с отчаянием подумал, что обращаться к жене бесполезно. Все
равно она его не поймет.
На окрик мужа Кэтрин отшатнулась. Дети зашевелились за ее спиной. Бауер
встал и повернулся к Джонстону:
- Скажите мистеру Джо Минчу от моего имени, что я не приду. Я свободный
американец и поступлю так, как мне нравится.
- Постой, постой, приятель. Я-то ведь ничего об этом не знаю. Мне
велено передать, я и передаю, так что на меня нечего злиться.
- Буду злиться на кого мне угодно. Я свободный американец, и никто мне
не смеет приказывать в моем собственном доме.
Мальчик заплакал и стал тянуть мать за подол. Она раздраженно
вырывалась, стараясь понять волнение мужа. Плач ребенка быстро перешел в
частые скрипучие звуки и затем в рев.
- Молчи ты! - прикрикнула на него миссис Бауер и оттолкнула его ногой.
Мальчик залился еще громче, кинулся к ней и вцепился ей в юбку.
- О господи! - крикнул Бауер.
Миссис Бауер подхватила мальчика на руки и стала успокаивать его,
ласково шепча ему что-то. Она не спускала испуганного взгляда с Джонстона.
Мальчик, всхлипывая, прижался головкой к ее плечу.
- У меня машина внизу, - сказал Джонстон, - я могу вас подвезти, а то
идите одни, как хотите.
Бауер дернул головой. Слово "подвезти" прозвучало в его ушах, как удар
бича, - уж очень часто он слышал его в кино.
- Скажите вашему Джо Минчу, - произнес он слабым визгливым голосом, -
чтобы он потрудился прийти сюда, если собирается меня прикончить.
- Что это значит, в конце концов? - Джонстон возмущенно повернулся к
миссис Бауер. - Ваш муж с ума сошел, что ли?
Обе девочки вдруг тоже заплакали. Миссис Бауер не ответила Джонстону.
Она накинулась на детей:
- Вы что это? - прикрикнула она на них. - Не понимаете разве, что
взрослые говорят о важных делах?
Девочки уткнулись головой ей в юбку. Она пыталась их отстранить, а они
упорно старались зарыться еще глубже. Кэтрин с трудом сохраняла
равновесие. Только одна рука была у нее свободна, другой она держала сына.
Тогда, схватив меньшую за плечо, она оторвала ее от себя, потом оторвала
вторую.
- Противный, злой дядя, - хныкала старшая.
Потом обе снова кинулись к матери и, отпихивая друг друга, стали жаться
к ее коленям, стараясь спрятаться как можно глубже. Теперь уже вся тройка
дружно ревела.
- Тише, тише! - закричал Бауер. - О господи Иисусе, заткнетесь вы или
нет, наконец! - Он повернулся, высоко взмахнул кулаком и изо всей силы
хватил им по столу. Чашка подскочила и опрокинулась, расплескав по клеенке
остатки кофе. Это его окончательно взбесило. - Молчать! - взвизгнул он,
словно обращаясь к дребезжавшей на столе посуде, потом обернулся к жене и
детям: - Уйми их, сию же минуту!
Девочки все крепче прижимались к матери. Она чувствовала, как их
маленькие тельца дрожат и отчаянно стараются как можно глубже зарыться ей
в юбку. Чувствовала, как малыш силится запрятать голову в ее плечо. Она
беспомощно взглянула на мужа:
- Я их уведу отсюда, - сказала она.
- Нет, - сказал Бауер, - ничего подобного! - Он еще не мог примириться
с тем, что он одинок, что нет у него семьи, которая в трудную минуту была
бы ему поддержкой и защитой, что он не дал ни жене, ни детям стать для
него настоящей семьей. - Это их дом. Пусть уходит он. Все, что надо
сказать, я сказал.
- Если вы сейчас наденете рубашку, - сказал Джонстон, - я вас подожду и
подвезу на машине.
- Вот как? - сказал Бауер. Голос его потерялся в детском плаче. Он сам
начинал чувствовать себя потерянным в этом многоголосом вопле. - Вот как?
- отчаянно крикнул он. - Да? Вы так думаете? Ну так убирайтесь к чертовой
матери, вы и ваш Джо Минч! - и он вышел из кухни.
Джонстон посмотрел ему вслед. Потом перевел взгляд на детей. Голова у
него трещала от шума. Он улыбнулся миссис Бауер.
- Я человек холостой, - сказал он. - К таким вот штукам не привык.
Он не спеша пошел за Бауером. Прошел каморку, где спали дети, такую
узкую, что ему пришлось протискиваться боком между кроватью и стеной, за
ней оказалась другая такая же тесная каморка - спальня, потом клетушка
побольше - столовая, которой, видимо, пользовались редко, и очутился в так
называемой гостиной.
Бауер сидел в кресле, в углу, мрачно уставившись на пожарную лестницу
за окном. Ощущение собственной беззащитности подымалось в нем, накатывало
и распадалось брызгами, как морская волна. Он отдавался этому чувству,
погружался в него, то подымаясь вверх, то стремглав падая вниз,
захлебываясь в водовороте, который слепил ему глаза и сдавливал горло,
будто его душили чьи-то цепкие руки. Шаги Джонстона так резко оборвали его
мысли, что он подскочил.
- Куда вы лезете? - закричал он. - Как вы смеете вламываться ко мне в
дом!
Но Джонстон был уверен в победе и знал, что ему надо лишь спокойно
постоять, поговорить, и Бауер, конечно, сдастся.
- И чего вы только сами себя расстраиваете? - уговаривал он Бауера. -
Бросьте дурака валять. Поедем со мной, послушаете, что вам скажет Джо. Что
вы от этого теряете?
- Если я ему нужен, он знает, где меня найти. Какое он имеет право мне
приказывать?
- Да разве это приказание, если, человек хочет с вами поговорить,
сказать вам что-то? Зачем же понапрасну сердить его?
Бауер не ответил. Высоко подняв голову и крепко сжав губы, он опять
посмотрел в окно. К нему снова вернулось ощущение, словно его настигает и
уносит волна. И вдруг ему показалось, будто он давно знал, что к нему
явится человек от Джо Минча и скажет, что тот требует его к себе, а он
будет упорствовать, но потом сдастся и пойдет.
- Хорошо, - сказал он, наконец, - послушаем, что он скажет. Но если он
вздумает командовать мной, он еще об этом пожалеет. Вот увидите.
Джонстон, стоя в дверях спальни, смотрел, как Бауер одевается. Когда
Бауер открыл дверцу стенного шкафа, Джонстон изумился: в шкафу был такой
образцовый порядок, какого он никак не ожидал, гляди на всю обстановку
дома. Галстуки были аккуратно сложены, башмаки поставлены на колодки,
шляпы убраны в картонки. Все белье было разложено по полкам, а не свалено
в кучу, кое-как. Это был оазис среди общего домашнего хаоса -
свидетельство одиночества Бауера в собственной семье. Шкаф был его
владением. Всем остальным в доме ведала Кэтрин.
Мужчины вышли на кухню. Джонстон снял с гвоздя свою шляпу.
Угомонившиеся было дети при виде мужчин снова вцепились в юбку матери.
- Я еду в город, - сказал Бауер.
Кэтрин озабоченно посмотрела сначала на Джонстона, а потом на Бауера.
Ее взгляд дольше задержался на лице мужа. Это был беспокойный взгляд,
полный заботы и нежности, смирения и одиночества, просительный и
встревоженный взгляд. Бауер не заметил его. Он старательно отворачивался
от жены.
- Ну что ж, - сказала она неуверенно, - я думаю, может, это и лучше.
- Какое мне дело, что ты думаешь, - отрезал Бауер. - Мне наплевать, что
ты думаешь или не думаешь и думаешь ли вообще, так что помолчи лучше!
Лицо Кэтрин залила краска негодования. И все же выходка Бауера, видимо,
не очень ее удивила. Казалось даже, что она этого ждала. Она, конечно, не
могла знать, как подействовало на Бауера то, что она не умела создать ему
достойную обстановку, что на столе стояла грязная посуда, что она не
сумела унять детей, а главное то, что она не сумела решительно вступить в
борьбу против Джонстона и избавить от нее мужа. Бауер объяснить ей этого
не мог, потому что сам не отдавал себе ясного отчета, а она этого знать не
могла. Редко когда она догадывалась, почему он ее шпыняет. Да и сам Бауер
почти никогда этого не понимал. Но для нее такое обращение стало
привычным.
Бауер вышел раньше, чем Кэтрин нашла слова, чтобы выразить свое
негодование, но Джонстон мельком на нее взглянул. Он увидел на ее лице
гнев и увидел страх. Ему хотелось как-то утешить ее, но так ничего и не
придумав, он с виноватой улыбкой отвернулся и стал спускаться по лестнице
вслед за Бауером.
Пока мальчуган бегал менять деньги, чтобы получить свои десять центов,
Бауер молча дожидался в машине, уткнувшись носом в воротник. Джонстон
терпеливо стоял на тротуаре, на ветру, ни о чем не думая, желая только
одного - чтобы скорее вернулся мальчишка, потому что ноги у него начали
стынуть.
Мальчишка, оказавшийся хитрецом и оптимистом, вернулся с пятью монетами
по пять центов. Две монеты он взял себе, а остальные отдал Джонстону.
Потом остался стоять против него с просительной улыбкой честного
пай-мальчика. Джонстон посмотрел на свои пятнадцать центов. Он уже было
хотел сжать кулак и опустить деньги в карман, но вдруг совершенно
неожиданно для себя отдал их мальчику. Ему припомнились дети Бауера, и это
его растрогало. Он слишком мало в чем разбирался, чтобы в жалкой судьбе
детей Бауера, - в их сиротстве при отце с матерью, в их одиночестве, -
винить мир бизнеса, в котором принуждены были жить их родители. Он просто
жалел всех детей.
- Эх, напал ты, парень, на простака! - сказал он.
Мальчик взял деньги и одним прыжком подскочил к машине, чтобы открыть
перед Джонстоном дверцу. Ему казалось, что, подрабатывая какую-нибудь
мелочь таким путем, он поступает честно, хорошо и во всех отношениях
похвально. И даже то, что он разогнал своих товарищей, оказалось кстати,
теперь можно все деньги проесть самому и ни с кем не поделиться.
Джо тоже был уверен в победе. Он внимательно и терпеливо выслушал
Бауера и только изредка вставлял замечания о том, что он хотел бы избежать
всяких трений в конторе, что он стремится к тому, чтобы всем было хорошо.
Когда Бауер выговорился и Джо почувствовал, что все упорство его
испарилось и остался один только страх, Джо внезапно сказал ему, что
напрасно он сам накликает на себя беду.
- Мы пошли вам навстречу, вы это очень хорошо знаете, - сказал он, - но
терпенье наше может лопнуть, и мы предупреждаем вас, - как вы с нами
поступаете, так и мы с вами поступим.
- Что вы сделаете? - спросил Бауер.
Джо помолчал.
- Сейчас мы в таком положении, - сказал он, - что нам нужна поддержка
всех наших служащих, особенно тех, кто занимает ответственную должность,
как, например, вы.
- Вы не можете заставить меня остаться! - вскрикнул Бауер. - Как вы
можете меня принудить? Что вы хотите сделать?
Снова наступило молчание.
- Я хочу быть другом своих служащих, - сказал Джо. - Я убежден, что со
временем мы будем с вами дружно работать. Я не хочу быть хозяином, который
приказывает сделать то-то и то-то. Я хочу быть таким хозяином, у которого
служащие сами все делают, по собственному желанию.
- Если я сейчас встану и уйду отсюда, как вы можете меня удержать? Что
вы сделаете, чтобы меня удержать? Если я сейчас возьму и скажу, что не
останусь, и выйду отсюда?
Джо на секунду призадумался.
- Вы как-то все принимаете шиворот-навыворот, мистер Бауер, - сказал
он, наконец. - Если у вас там какие-нибудь трения с Лео, я сделаю все,
чтобы это уладить. Брат - человек разумный, не может того быть, чтобы вы
не сговорились. Ведь вы давно с ним работаете.
- Нет! Я отказываюсь. Вот и все.
Джо пристально смотрел на Бауера. Он сидел слегка наклонившись вперед и
не менял положения, пока Бауер не опустил глаза. Тогда, не повышая голоса,
он четко и ясно сказал:
- Вы сделаете так, как я велю, мистер Бауер, иначе мне придется вас
убить.
Бауер отвернулся. Голова его была опущена. Он, казалось, смутился. Он
ожидал чего-нибудь подобного с той минуты, как, поступив на работу к Лео,
связался с гангстерами. Он думал, что когда ему это скажут, - так вот
коротко и ясно скажут, - он умрет. Вскрикнет и умрет. А теперь он даже не
испугался. Кроме неловкости, он ничего не ощущал. Лицо его горело от
стыда.
- Видите, - сказал Джо, - я с вами вполне откровенен. Сегодня же
возвращайтесь на работу и бросьте артачиться. Тогда все будет хорошо.
Бауер не мог поднять головы. В груди у него что-то накипало, он это
чувствовал и чувствовал, как отвисают его разгоряченные щеки. Мурашки
поползли по рукам и ногам, потом по всему телу. Потом дрожь волной
пробежала по спине, залила мозг и забурлила в затылке.
- Ну, как? - спросил Джо. - Договорились?
Бауер встал. Ноги были как ватные. Поднимаясь, он вынужден был
опереться руками на стул. Джо протянул ему руку, и Бауер прикоснулся к ней
безжизненными пальцами.
- Мы не хотим никаких неприятностей, - сказал Джо. - Если у вас будут
недоразумения с Лео или с кем бы то ни было, сообщите мне, и я приложу все
усилия, чтобы это уладить. - Он потрепал Бауера по плечу и выпроводил его
за дверь, и в эту среду Бауер работал.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. БИЗНЕС ПРАВОСУДИЯ
1
На следующее утро, в четверг, в начале одиннадцатого кто-то позвонил в
Главное полицейское управление и высоким, срывающимся от волнения голосом
заявил, что в квартире под ним, на Эджком авеню, - лотерейный банк.
- Минутку, - ответил полисмен у коммутатора. - Линия капитана Фоггарти
занята. Не вешайте трубку. - Но оказалось, что он говорит в пустоту.
Неизвестный дал отбой.
Четверть часа спустя тот же срывающийся от волнения фальцет вызвал
капитана Фоггарти и, когда их соединили, опять сообщил, что в нижней
квартире кто-то содержит лотерею.
- Я человек семейный, у меня жена, дети. - Высокий голос дрожал. -
Мне-то ничего, но куда это годится... Разве позволительно, чтобы на глазах
у детей творились такие вещи?
Волнение неизвестного злило Фоггарти.
- Нельзя ли без истерики! - бросил он в трубку.
- Как? Что вы сказали, простите, я не расслышал. Как? Что?
- Я сказал: говорите спокойнее и дайте мне записать.
Капитан записал адрес банка, спросил имя неизвестного и когда тот
явится с письменной жалобой.
- Вы что это? - Голос испуганно задребезжал в трубке. - Хотите меня
заманить?
- Да успокойтесь вы, - сказал Фоггарти. - Куда заманить? Чего вы
сдрейфили?
В тишине кабинета капитан услышал собственный голос. Тишина, как
зеркало, отражала звуки. Грубые слова, сказанные резким голосом, не
понравились ему. Против всех правил полицейской работы Фоггарти сразу
сбавил тон.
- К нам то и дело обращаются с такими заявлениями, - сказал он. - Ну
что вам стоит приехать, это же чистейшая формальность; мы по крайней мере
будем знать, что это не шутка, а то нам уж очень часто приходится выезжать
зря.
По безучастному молчанию аппарата Фоггарти понял, что говорит в
пустоту.
- Алло, - сказал он и подождал. - Эй, вы там, алло, черт вас возьми! -
и стал дергать рычаг.
Дежурный у коммутатора ответил:
- Ваш собеседник повесил трубку, капитан.
- Черт вас побери, - заорал Фоггарти, - какого дьявола вы разъединяете!
- Да нет, сэр, - возразил дежурный, - он сам повесил трубку. Ваша линия
и сейчас соединена, а он повесил трубку. Он уже второй раз так делает.
Молодой, исполненный служебного рвения голос дежурного разозлил
Фоггарти не меньше, чем испуганный голос неизвестного. Испуганный голос
означал для него срочную работу, голос же, исполненный служебного рвения,
говорил о честолюбии.
- Мне показалось, что он здорово напуган, - сказал полисмен, - верно,
боялся, что, если долго будет висеть на телефоне, мы установим его номер.
Фоггарти был уже староват для своей должности, и люди напористые
внушали ему опасение.
- Впредь извольте заниматься своим делом и не фантазировать, - отрезал
он. - Мне нужно, чтобы меня правильно соединяли и не разъединяли во время
важных разговоров, а ваши фантазии мне ни к чему.
Дежурный у коммутатора тоже начал злиться.
- Есть, сэр, - сказал он. - Что я могу поделать, если он бросил трубку?
- Он помолчал, не зная, стоит ли попытаться еще раз поразить капитана
своей расторопностью, и обиженной скороговоркой продолжал: - По разговору
он не похож на негра, а говорит, что живет в негритянском квартале.
Капитану это не пришло в голову. Теперь он ухватился за эту мысль, но
она столкнулась с привычным для него страхом перед "напористостью", и
после недолгой борьбы страх, как всегда, победил.
- Откуда вы знаете адрес? - заорал Фоггарти. - Вы что, подслушиваете?.
- Нет, сэр. Что вы, сэр! Он мне сказал свой адрес, когда звонил в
первый раз. Ваша линия тогда была занята.
- Будете подслушивать разговоры начальников - вылетите вон... Ясно?
- Есть, сэр. Я не подслушивал, сэр. Никогда не подслушиваю, сэр. Это
несправедливо, сэр, ведь я только что вам объяснил.
- Ладно. Хватит. И зарубите себе на носу, что я вам сказал. - Фоггарти
повесил трубку и, гневно уставившись на аппарат, подумал: "Поставлю я
этого ретивого сукина сына на место".
Коммутатор то и дело вызывали. В короткие передышки дежурный размышлял:
"Этот толстопузый Фоггарти расселся там наверху, распустил свое жирное
брюхо, да еще придирается, сам не зная, к чему".
Честолюбивый дежурный заставил капитана Фоггарти призадуматься над
полученным доносом о лотерее. Лотереи, собственно, в его ведение не
входили. И если бы его не заставили задуматься, он, конечно, ничего бы не
предпринял, разве только ему подали бы официальную письменную жалобу. Но и
тогда он ограничился бы тем, что переслал бы ее начальнику районной
сыскной полиции капитану Миллетти. Но чем больше он размышлял, тем труднее
ему было закрыть глаза на перспективы, которые открывал перед ним этот
донос.
На другое утро, в пятницу, он вызвал сыщика третьего разряда Бернарда
Ф.Игана и велел ему произвести расследование.
- Нарушение 974-й статьи, - пояснял он Игану. - Но я хочу, чтобы вы
действовали совершенно самостоятельно. От районной полиции держитесь
подальше.
Иган был тугодум. Когда он, стоя навытяжку, выслушивал приказания
начальства, мозг его деревенел не меньше, чем спина, и он ничего не
понимал, пока не получал возможности собраться с мыслями наедине. Но тут
до него сразу дошло, что Фоггарти хочет напакостить начальнику районной
сыскной полиции капитану Миллетти. Глаза его настороженно выпучились,
словно встали на цыпочки. Пусть кто угодно пакостит Миллетти, только не
он. Слишком это рискованно. Мясистое лицо Игана от волнения сразу
осунулось. У него вошло в привычку разговаривать с самим собой, и теперь
он втихомолку сказал: "Это семейному-то человеку", - подразумевая,
конечно, себя.
Перемена, происшедшая в Игане, бросилась Фоггарти в глаза, и он на
мгновение задумался. Следствием этого раздумья явилась некоторая неясность
его дальнейших распоряжений.
- Я хочу, чтобы вы пошарили и нашли человека, который там живет и
говорит не так, как негры. Человек, говорящий не так, как негры, в самом
банке меня не интересует, разве только что никого другого не обнаружится.
Я хочу знать вот что: живет ли в доме не связанный с банком человек,
который говорит не как негры. - Он чувствовал, что получается очень
путано, и спросил: - Вам ясно?
- Да, сэр. Я захвачу бланки для переписи.
- Хорошо, хорошо, ладно. Это уж дело ваше. Но разыщите мне этого
субъекта, ответчика, фу-ты! доносчика, который говорит не как негр, и
возьмите себе на заметку, чтобы сцапать его, когда он мне понадобится.
Сюда его не приводите. Просто лично мне и устно донесите обо всем, что
удастся о нем разузнать. Я хочу знать, тот ли он, за кого себя выдает.
"Так уж, видно, мне на роду написано, - думал Иган, - вечно вертеться
между двух огней". - Он имел в виду перекрестный огонь, который вели
Фоггарти и Миллетти. Они дрались за повышение по службе, и все считали,
что у Миллетти шансов на успех больше. Миллетти был моложе и умнее
Фоггарти, и приятнее, и связи у него были куда солиднее. Значит, если
Фоггарти проиграет, Иган проиграет вместе с ним. Став начальником,
Миллетти примется перетряхивать все отделение, а Фоггарти будет думать
только о себе, не такой он человек, чтобы позаботиться и об Игане. Чтобы
спасти свою шкуру, он отдаст Игана на растерзание Миллетти. Это еще
простительно, а то он просто может с перепугу на все махнуть рукой.
- Все ясно, сэр, - сказал Иган, и его голубые глаза на мясистом красном
лице растерянно замигали.
Фоггарти, заметив все возрастающее беспокойство Игана, встал со стула.
- Подойдите сюда на минутку, - сказал он, прошел в дальний угол комнаты
к окну и повернулся, поджидая Игана. Чтобы успокоить сыщика, он решил
оказать ему доверие. Он заговорил тихо, прямо в ухо Игану, почти не шевеля
губами, чтобы секретарь не расслышал. - Я вам сейчас все объясню, - сказал
он, - чтобы вы в случае чего знали, как быть.
Они стояли лицом к секретарю, молодому полисмену, который, склонившись
над бланком наряда, усердно его заполнял. Фоггарти и Иган уставились на
него отсутствующими взглядами, под которыми он беспокойно заерзал, но
видели они его не больше, чем стоявшую в комнате мебель.
- Это строго секретно, - сказал Фоггарти. - Вам я могу довериться,
потому что вы, мне кажется, умеете держать язык за зубами.
"Должно быть, - подумал Иган, - он всем в отделе таким манером рот
заткнул. Я новенький, теперь моя очередь попасть в переплет и покрывать
его, чтобы самому уцелеть".
- В лотерейном бизнесе что-то творится, - сказал Фоггарти, - мне
кажется, нам не мешало бы разнюхать, в чем там дело.
"Если я увильну от этой работы, - думал Иган, - Фоггарти завтра же
сунет меня обратно в полицейский мундир, а если примусь за нее, - меня при
первой же возможности разжалует Миллетти. Дело обстоит именно так, и
обстоит прескверно". Иган пытался остановить свой взгляд на спине
секретаря. Но из этого ничего не получалось. Глаза его прыгали с одного
плеча на другое. Сначала он видел правое плечо и локоть, потом левое плечо
и локоть, а середина расплывалась туманным пятном. "На такие тонкости я не
гожусь", - думал он. И мысль эта отдавалась в его мозгу, как стон.
"Человек делает свое дело, - говорил он себе, - что им еще надо?"
- Миллетти на прошлой неделе разгромил лотерейный банк, - продолжал
Фоггарти, - это первый крупный банк, который он вообще разгромил, и, как
говорят, довольно-таки солидный. Кажется, банк Минча. А насколько мне
известно, целых три-четыре года у Минча там была хорошая заручка.
- Это тот самый Джо Минч, что с Тэккером? - спросил Иган. - Минч-Фазан?
- Нет, не он, и это очень важно. Банкира зовут Лео Минч. Он брат Джо,
кажется, старший, но, по-видимому, он не имеет ничего общего с Тэккером.
Он работает самостоятельно. Так вот какова общая картина, и я хотел бы
знать, что там происходит.
- Есть, сэр.
- Вам все понятно?
- Да, сэр.
- Вы понимаете, в чем тут дело? Человек имеет лотерею, у него хорошая
заручка, но Тэккер держит его на привязи. Он ею не пользуется, если я не
ошибаюсь, а я думаю, что не ошибаюсь, но эта привязь существует, ведь
Джо-Фазан - брат Минча. Значит, так: у Джо-Фазана есть брат, его банк
разгромили, а тут появляется какая-то неизвестная личность и добивается,
чтобы полетел еще один банк. Понимаете? Может быть, в этом ничего
особенного и нет. Может быть, налет на брата Фазана просто результат ссоры
или вымогательство, а может быть, у кого-нибудь оказалась заручка получше,
в общем, пустяки, понимаете?
Если это что-нибудь серьезное, он прибережет дело для Холла, думал
Иган. Он даст ему все козыри в руки и будет дожидаться повышения.
- Может быть, - продолжал Фоггарти, - и этот телефонный звонок тоже
следствие ссоры: кто-нибудь обозлился на банк, что-нибудь в этом роде, а
может, этот тип говорил правду, и он действительно живет с детьми над
таким притоном, и ему это не по душе. Но я ничего не знаю. Вы понимаете?
Возможно, это что-нибудь серьезное, а возможно, и ерунда. Я не знаю, но
хочу знать, вот и все.
- Если это серьезное дело, Холл тоже захочет узнать, - проговорил Иган.
- А при чем тут Холл?
- Не знаю, я ведь просто так спрашиваю.
- Значит, по-вашему, Деккер уже больше не прокурор?
- Как будто прокурор.
- Так вот, я дал вам поручение, выполняйте его как положено, и вам не о
чем беспокоиться.
Так он и сделает, думал Иган. Его-то связи после выборов вылетели в
трубу, теперь он прицепится к этому новому уполномоченному и весь отдел
потащит за собой, а потом, когда тот отправится куда-нибудь в Олбани, на
Уолл-стрит или в Вашингтон, мы все останемся с носом. Вот сукин сын!
Ему-то, конечно, наплевать, что с нами будет.
- Я хочу вам еще кое-что сказать, для вашей же пользы, - продолжал
Фоггарти. - Деккер пока что прокурор. Человек, избранный населением города
Нью-Йорка по всем правилам. Больше вы ничего знать не знаете и действуете
соответственно. Что бы Холлу ни хотелось разузнать, пусть разузнает сам.
Видел я на своем веку трех или четырех таких птиц "особо уполномоченных".
Все они норовили очернить наше Управление, Нами, мол, командует партийная
машина, не станут они пользоваться нашими услугами. Они, видите ли, не
могут нас допустить к расследованию, а должны иметь собственных
следователей. Ну и ладно, черт с ними. Не связывайтесь с ними, вот мой
совет.
- Они приедут и уедут, а мы отдувайся, - сказал Иган.
- Совершенно верно. Я лично ничего не имею против Холла. Наоборот, он
мне нравится, и, говорят, он дело свое знает неплохо, но то, что ему надо
разузнать, пусть разузнает сам. Вот если он придет к нам и попросит,
тогда, конечно, мы окажем ему всяческое содействие.
- Так точно, сэр.
Фоггарти старался думать о лотерее, но мысль о Холле по-прежнему не
давала ему покоя. Если Холл серьезно задумал бороться с местной партийной
машиной, тогда для Фоггарти есть расчет примкнуть к нему. Но если Холл,
добившись повышения, тут же смотается, то Фоггарти, связавшись с ним,
попадет впросак. С Фоггарти происходило то же, что было в свое время с
Лео, когда тот чувствовал, что человек, которому перевалило за пятьдесят,
теряя деньги, теряет вместе с ними и всю ценность оставшихся ему последних
лет жизни. Фоггарти уже недалеко было и до отставки. Если он перекинется к
Холлу и ошибется или если не перекинется к Холлу и ошибется, у него уже не
будет времени для того, чтобы поправить дело. Он решил выждать. Посмотрю,
что узнает Иган, говорил он себе, и если это окажется интересным для
Холла, тогда подумаю. Он сам понимал, что старается только выгадать время.
И через год, и через два, думал он, я все буду так вот выжидать, когда уже
вообще будет поздно, когда уже ни черта не сделаешь.
- Да что вы все Холл да Холл? - набросился он на Игана. - Приказ вы
получаете от меня, и точка, а если вам это не нравится, я найду
кого-нибудь другого.
- Да я просто так, в голову пришло.
- Так выбросьте это из головы и думайте о том, что вам говорят. Имеется
субъект, который утверждает, что живет над банком. Он чем-то напуган и
говорит не так, как говорят негры. Я хочу знать, причастен он к банку или
нет. Вы только разыщите его. Ничего с ним не делайте. Если он к банку не
причастен, превосходно, это мне и надо знать. Банк тоже не трогайте.
Только выясните, там он или нет, и сколько людей потребуется для налета.
Вам все ясно?
- Так точно, сэр.
Иган отдал честь и повернулся кругом. При штатском платье это выглядело
довольно нелепо. Выходя из кабинета Фоггарти, он сказал себе: "Все-таки я
довел его до белого каления. Плюнуть в глаза - так зашипело бы!"
Заботы о повышении в должности были для Игана делом новым. За
восемнадцать лет своей службы в полиции он дважды держал экзамен на
сержанта и дважды проваливался. После этого он решил, что лучшее, на что
он может надеяться, - это долголетняя жизнь в качестве постового
полисмена, а после выслуги лет - непродолжительная жизнь постового
полисмена в отставке.
И такая жизнь не казалась Игану слишком плохой. Он был крупный,
ширококостный мужчина, так что его ногам приходилось носить довольно
тяжелый груз. Поэтому первой его заботой был уход за ногами. Второй
заботой, не менее важной, - борьба с одиночеством на посту. И для ног и
против одиночества существовало немало средств. Иган применял их и считал,
что жизнь его вполне приемлема; во всяком случае, опасаться ему было
нечего - хоть провались все на свете, а он до самой смерти свое жалованье
два раза в месяц получать будет. Он мог бы быть счастлив, но счастлив он
не был. Видели вы когда-нибудь счастливого полисмена?
Очень тяготило Игана одиночество, на которое его обрекала служба. В
рабочие часы, регулируя уличное движение, постовой Иган вел жизнь
отшельника. Он стоял посреди непрерывно движущегося потока машин, стоял по
восьми часов в сутки шесть дней в неделю, и ему казалось, что живет он в
какой-то воздушной пещере. Он не был впечатлительным человеком, но когда
машины с безмолвными, бесстрастными людьми скользили мимо него и
единственными долетавшими до него звуками были звуки механические, ему
мерещилось, что он уже не на земле. В его воздушной пещере живыми звуками
было шуршанье шин, визг и дребезжание металла. Моторы чихали и издавали
тяжелые вздохи, потом замирали, затем снова приглушенно вздыхали и сопели
и рыдали, как железные чудовища. Эти звуки и проносившиеся мимо беззвучные
люди наводили Игана на мысль, что он находится на другой планете, где
господь бог сотворил людей не из плоти, а из металла. А иногда ему
начинало казаться, что и сам он вовсе не человек, а рычаг какой-то
многомоторной машины.
Чтобы убить время, он начинал играть в такую игру: стоя неподвижно и
прислушиваясь к приглушенному шуму, он был то деталью машины, которая
сразу исчезает, как только надвигается другая деталь, то цилиндром, по
которому движется поршень. Автомобили были поршнями, а он стенкой
цилиндра. Оттого, что их разделяла стенка, поршни работали бок о бок
слаженно и хорошо, а не будь стенки, они неминуемо столкнулись бы и
разлетелись вдребезги. Он выставлял вперед грудь-стену и бесстрастным, как
стена, взглядом следил за скользившими мимо машинами, которые подчас
проходили так близко, что ветер шевелил полы его шинели.
Наскучит Игану играть в стену, он начинает вслух разговаривать сам с
собой: - Эй, вы! а ну-ка, поднажми! - кричит он на машины. Потом нежно
уговаривает себя быть поосторожнее: - Уж очень вы, мистер Иган, рискуете,
зарабатывая хлеб насущный. - Он критикует машины и сидящих в них людей: -
Ай-ай-ай, бесстыдники, что делают!
Он кричит во всю глотку, а из-за шума его совсем не слышно. Люди видят
только его широко раскрытый рот и напряженное от крика большое красное
лицо, но не слышат, что он кричит, да кричит ли он вообще. "Странный
способ развлекаться, - думает он, - а все-таки, какое ни на есть, а
развлечение".
Когда внезапно наступает тишина, крик Игана раздается по всей улице, и
тогда прохожие оборачиваются на него. Тут он принимает озабоченный и
деловитый вид и говорит сам себе: "Это не я, это кто-то другой". А как
только грохот возобновляется, он, ухмыляясь, громко говорит:
- Вот засыпался! - а когда шум нарастает, орет: - Внимание! Внимание!
Бернард Иган засыпался при всем честном народе, посреди улицы, напротив
витрины Гимбелса!
Проносится мимо роскошная машина, и Иган становится навытяжку и ловко
отдает честь.
- Смир-р-р-но! - кричит он и щелкает каблуками. Если кто-нибудь из
седоков, думая, что его приветствуют, сделает ему ручкой, Иган, ехидно
погрозив пальцем, кричит вдогонку: - А-а-а, черти, подлизываетесь к
властям! Совесть у вас нечиста, мистер Доллар!
Шоферы и седоки начали узнавать Игана, и ему случалось ловить на себе
чей-нибудь пристальный взгляд. От этого ему становилось неловко, и он
опускал глаза.
- На сегодня спектакль отменяется, - бурчал он в землю, - деньги
обратно получите в кассе. "На меня скоро будут пальцами показывать, -
думал он. Потом добавлял: - Я явно схожу с ума". На минуту его охватывала
тревога. "До чего же я дойду? - спрашивал он себя. - Ведь день ото дня все
хуже и хуже".
Однако к рождеству дело обернулось отлично. Люди, которым он целый год
кричал и махал рукой, прислали ему коробки десятицентовых сигар, бутылки
виски, конверты с долларовыми и пятидолларовыми бумажками и галстуки. В
анкете, проведенной как-то бульварной газеткой по поводу "самого
жизнерадостного нью-йоркского полисмена", 121 читатель голосовал за Игана,
и он удостоился одной из пятидолларовых поощрительных премий. Первый приз
в 1000 долларов получил его коллега, что стоял на посту у Центрального
вокзала, где движение было сильнее и одиночество тягостнее.
- У Центрального вокзала, - объяснял Иган жене, - постоянно ходят одни
и те же такси. Ну, а постоянным проезжим, конечно, легче судить о нраве
человека.
Летние месяцы были для Игана мукой мученической. Пока мэр удосуживался
разрешить полисменам снять шинели, можно было сто раз испечься от жары.
Разомлевший в парном воздухе город, казалось, уже не имел сил производить
достаточно шума, чтобы заглушить выкрики Игана. Оберегая ноги, - зимой от
промерзшей мостовой, летом от раскаленного асфальта, - Иган устроил себе
на перекрестке маленький деревянный помост. Но в очень жаркие дни даже
помост не спасал Игана, и ему приходилось уходить на тротуар и прятаться в
тени высокого здания.
В один из таких дней Иган безучастно стоял в неподвижно нависшем зное.
Одну ногу он держал на тротуаре, другую на водосточном желобе. Сначала он
ставил на тротуар правую ногу, потом левую, потом опять правую и снова
левую, каждый раз перенося тяжесть с одной на другую и дожидаясь, чтобы
прошло какое-то время, а когда ему казалось, что времени прошло
достаточно, он опять менял ногу. Он физически ощущал, как течет время. Оно
тянулось, словно бесконечная веревка. Мгновениями он даже чувствовал, как
он стареет, будто веревку эту вытягивали и сучили из него самого. Секунда
за секундой от его тела отделялось по волоконцу, и было ясно, что скоро от
него ничего не останется, и он будет мертв и превратится в скелет.
Терпеливо и безучастно наблюдал он, как стареет, и ждал, чтобы тенистая
прохлада всосалась в него. Но от тела тоже шло тепло, как от печки.
Насколько прохладнее, когда отводишь руку, а не держишь ее близко к себе,
думал он.
Из растущей тени домов налетали струйки прохлады. Они отгоняли и
отметали зной от его тела. Он наблюдал это. Он наблюдал, как бежит время и
как он сам стареет, и как его тело всасывает в себя прохладу, а зной бежит
от прохлады и трепещет в воздухе, и струйки ветра - легкие и хрупкие
соломинки веника - отметают зной, как пыль. Над головой щелкал сигнал
светофора. Щелкнет, помолчит и снова щелкнет. Двинулся поперечный поток
машин. Опять щелкнет, помолчит и снова щелкнет. Двинулись машины с севера
на юг и с юга на север.
Вдруг его ушей достиг громкий треск разлетевшегося в щепы помоста. Он
резко обернулся и увидел, как по его помосту на перекрестке проезжает
автомобиль.
- Эй! - крикнул он.
Безмолвные, безучастные люди в машине, должно быть, не слышали его. Они
не обернулись и спокойно продолжали свой путь.
Иган не разглядел их лиц. Его внимание было приковано к дощатому
настилу помоста, который так скорежился и расщепился, словно воздел руки к
небу. Когда Иган поднял голову, машина уже проскочила, и в ее заднем
оконце он успел заметить только затылок молодого человека.
- Стой, черт тебя дери! - закричал он. - Стой!
Иган свистнул. Машина будто даже прибавила скорость. Голова в заднем
оконце исчезла. Иган вскочил на подножку проезжавшего мимо такси.
- Гони за ней! - скомандовал он, указывая рукой на машину.
Он может пришить им три, даже четыре статьи, соображал Иган: порчу
чужой собственности, бегство с места происшествия, отказ подчиниться
должностному лицу при исполнении служебных обязанностей, превышение
скорости. И он все свистел и свистел. Всякий раз, когда свисток прорезал
воздух, люди оборачивались и глазели на него. Несколько человек выбежали
из-за угла. Автомобили замедляли ход, а некоторые, приняв свисток на свой
счет, останавливались. Но машина, проскочившая через помост Игана, все
набирала скорость. Она неслась вперед, бешено петляя, то выскакивая из
потока машин, то снова ныряя в него.
Гнев Игана улегся. Впервые ему пришло в голову, что он, может быть,
впутался в серьезную историю. Тут пахло столкновением интересов, и потому
дело становилось нешуточным. Иган вдруг понял, что, стоя на самом виду, на
подножке такси, он представляет собой прекрасную мишень. Во-первых, думал
он, помосту грош цена. Он занес руку за спину и стал вытаскивать револьвер
из кобуры. Началось, думал он. По существу, он не верил в возможность
перестрелки. Никогда еще ему не приходилось разряжать револьвер на посту.
Вот оно, настоящее дело, говорил он себе.
Машина, за которой гнался Иган, круто пове...
