Айра Уолферт. Банда Тэккера
страница №2
... было ничегозагадочного, - разве только для близких им людей. Теперь Лео был счастлив.
Он стал хозяином в доме; он видел, что его служба в экспедиции шерстяной
фирмы поддерживает семью. У отца уже не было к нему прежнего равнодушия. В
нем самом не было угнетавшей его всегда благодарности к Джо и,
следовательно, не было и ощущения униженности от бессилия его
отблагодарить. Теперь уже он помогал Джо. Он прочно обосновался в своей
квартирке и хорошо справлялся с хозяйством, прочно обосновался на работе и
с ней справлялся тоже хорошо.
Между тем Джо приобретал жизненный опыт совсем иного свойства. Кончина
матери и меры, которые принял отец, готовясь к смерти, выдвинули на первый
план Лео и отняли у Джо весь источник его энергии. И прежде чем Джо успел
найти другой источник, он оказался в зависимости от старшего брата,
которого до сих пор только жалел и перед которым всегда должен будет
стыдиться этой своей жалости. Лео хотел, чтобы Джо продолжал ученье до тех
пор, пока не приобретет какой-нибудь специальности или не станет, по
крайней мере, "человеком с дипломом средней школы". Им руководило
естественное чувство, в основе которого лежала любовь. Раньше, пока еще
братья не поменялись ролями, Джо хорошо учился. Сам Лео всегда терзался
мыслью, что он недостаточно образован. Считая самого себя хуже других и не
понимая, что причиной этому была неуверенность, которой его наградили
родители, он был убежден в своей неполноценности и объяснял ее недостатком
образования. Джо, решил он, должен стать образованным человеком.
Но Джо не шел ему навстречу. Отец и брат думали, что у него просто
такая "полоса", что это пройдет, но "это" не проходило. Напротив, дело все
ухудшалось. Джейкоб и Лео только руками разводили. Никто не знал, что Джо
привык жалеть Лео. Джо и сам уже не отдавал себе в этом отчета. Никто не
мог понять, даже сам Джо только смутно чувствовал, как гибельно для
человеческого существа, лишенного уверенности, оказаться во власти того, к
кому он привык испытывать только жалость и кто теперь не нуждался в
жалости и не мог стать предметом ее.
Джо понимал только, что каждый успех Лео, каждая даже попытка его
добиться успеха будила в нем что-то похожее на ненависть. Не к Лео. Нет,
чувство его было не столь прямолинейно. Этому мешала любовь. Это не была
даже ненависть к тому, что делал Лео. Просто бессильная, разъедающая душу
ненависть ко всему, что было вокруг. Джо казалось, что он хуже Лео. Вскоре
он и стал хуже Лео.
Но любовь между братьями продолжала жить - все такая же больная,
исковерканная и коверкающая.
Жизнь, которую Джо вел после смерти отца, рано или поздно должна была
кончиться для него бедой. И вот однажды беда стряслась. Джо было
пятнадцать лет. До сих пор ему всегда везло. На этот раз счастье от него
отвернулось.
Первое время Джо просто жил в доме Лео. Он старался быть таким, каким
был в детстве, и оправдать надежды окружающих, но у него не хватало
выдержки. Он хотел иметь свои деньги, чтобы не зависеть больше от брата.
Это было его заветным желанием. Оно заполняло его всего. Ему казалось
даже, что если он стиснет зубы, то вопьется в это желание.
Но за что бы он ни брался, чтобы заработать деньги, все как-то было не
по нем. Стоило ему устроиться на работу, как его увольняли или он сам
бросал место и снова начинал слоняться без дела и в конце концов не
выдерживал и срывался, - либо потому, что нужно было добыть денег, либо
просто потому, что надо же было чем-то заняться. А потом пугался того, что
натворил, и решал взяться за ум. Со страхом вспоминая, какому он
подвергался риску, Джо стыдился признаться самому себе, кем он стал. Тогда
он опять устраивался на место и держался дней пять, а то и неделю.
Однажды он проработал целых четыре месяца, и все уже думали, что на
этот раз он остепенился, но он снова потерял работу и снова началось
беспокойное шатание.
Джо чистил сапоги и продавал газеты, был мальчиком на побегушках и
курьером в телеграфной компании, помогал шоферам на погрузке, был учеником
на шляпной фабрике, и подмастерьем у скорняка, и рассыльным на фруктовом
рынке, и подручным в велосипедной мастерской, - в общей сложности за три
года он переменил тридцать четыре места. Чаще всего его выгоняли, иногда
он бросал работу сам. Обыкновенно его выгоняли за то, что он вступал в
пререкания, когда ему что-нибудь приказывали, и за то, что на работе он
всегда был угрюм и неуживчив.
- Слабак ты этакий! - возмущался Лео. - Распустился! Пороть тебя
некому.
Обычно, когда период безделья кончался бедой, Джо как-то всегда
удавалось из нее выпутаться, прежде чем об этом узнавал Лео. Но на этот
раз Джо чувствовал, что не может ничего придумать. Уже второй месяц он был
должен одному мальчишке, по имени Шорти, 5 долларов, которые проиграл в
пари, и, так как Шорти был парень покладистый, Джо все время водил его за
нос, обещая отдать долг, как только доберется до его фамилии по списку
своих кредиторов. Но сегодня в кондитерской, где мальчишки любили
околачиваться, когда им надоедало торчать в бильярдной, Шорти сказал:
пусть Джо выкладывает деньги, он будет ждать до восьми часов, а Джо слушал
его с таким чувством, точно давно знал, что это должно случиться. Денег у
него не было, и он не знал, где их взять.
"Прикидывается зайцем, а кусает, как собака", - подумал Джо.
Шорти знал, что Джо на днях пробрался в бар на Лексингтон-авеню и
вертелся там возле стойки, пока кто-то из посетителей не выложил на стойку
доллар. Джо схватил этот доллар и удрал. И теперь Шорти заявил, что либо
он получит свои 5 долларов, либо в восемь часов, когда бармен выйдет на
работу, он скажет ему, где живет Джо.
Шорти был маленький и костлявый. Ему шел уже семнадцатый год, но он
выглядел двенадцатилетним. Ему всегда казалось, что все над ним
измываются, и над ним действительно измывались. Видит бог, он получит свои
5 долларов, заявил он, а нет - так хоть поглядит, что сделают с Джо. Джо
может его избить, уложить в больницу, а только все равно он ничего этим не
добьется. Шорти ему не спустит - хоть год пролежит в больнице, а как
только выйдет оттуда, все равно пойдет к бармену и расскажет, где найти
Джо.
- Ладно, Шорти. - Джо поднял кулак и, указывая на него пальцем, сказал:
- Ты получишь свои пять долларов, а как насчет этих пяти?
- А мне наплевать, - сказал Шорти. - Я прав. Вы все придираетесь ко мне
и вытворяете надо мной всякие штуки, и всю жизнь я был у вас на
побегушках, а теперь хватит с меня - вот что. Даю тебе сроку до восьми
часов и больше ни минуты - вот что.
Шорти стоял вытянувшись, весь дрожа от волнения. Джо видел по его лицу,
что с ним творится, и внезапно подумал, что и он бывает такой же, когда
ссорится с Лео. Все же он двинулся на Шорти - медленно, подняв кулак и
постукивая по нему пальцем. Он надвигался на Шорти, грозно хмурясь, но ему
казалось, что он движется, словно во сне, и, как призрак, проходит сквозь
свои собственные мысли, притягиваемый бледным, застывшим лицом Шорти.
Потом он остановился. Он понял, что с Шорти ничего нельзя сделать. От
этого будет только хуже. Он сам не раз бывал в таком состоянии и знал, что
Шорти уперся и его уже не сдвинешь с места. Пусть это глупо, пусть он сам
понимает, как это глупо, - все равно, он сделает то, что надумал, и ничем
- ни угрозами, ни побоями - его уже не запугать.
На секунду Джо даже почувствовал жалость к Шорти, и эта жалость
почему-то пробудила в нем желание рассказать Лео, что он украл деньги в
баре. Это желание было почти непреодолимым. Мысль об этом доставляла ему
странное удовольствие, но он понимал, что это безумие, и отказался от нее.
- Ты знаешь, что бывает с фискалами? - спросил он Шорти. Он опустил
кулак и сплюнул Шорти под ноги.
- Я знаю, что будет в восемь часов, - ответил Шорти.
Джо трясло, когда он выходил из кондитерской. Он стоял на тротуаре,
засунув руки в карманы, и думал: "Вот оно. На этот раз мне не
вывернуться".
Теплый осенний день клонился к вечеру. Двери магазинов были распахнуты
настежь. Джо медленно шел по улице. В пятнадцать лет он выглядел почти
таким же взрослым, как Лео, которому шел уже двадцатый год. Лео был
несколько приземист, Джо был выше ростом, шире в плечах, плотней; он
унаследовал от отца широкую кость и крепкое, мускулистое тело. Улица уже
наложила отпечаток на его лицо, на его походку, на его речь. Хотя Джо
больше походил на взрослого мужчину, чем Лео, это не придавало ему
уверенности. Рядом с более миниатюрным братом он чувствовал себя
громоздким и неуклюжим.
Теперь он думал о том, как нелепо, что какое-то пятидолларовое пари с
Шорти должно его погубить, тогда как столько других, более серьезных, дел
сходило ему с рук.
Однако, если Лео непременно должен узнать о его проделках, пусть уж
лучше узнает о таком пустяке. "Господи, и всего-то пять долларов! - думал
он. - Мало ли где можно раздобыть пять долларов". Он поймал себя на том,
что заглядывает в магазины, мимо которых проходит, и мысленно рисует себе
пачки денег, лежащие в кассе, и смотрит на женщин с маленькими сумочками в
руках, и думает о том, как легко подкрасться сзади, схватить сумочку и
убежать. Бежать, бежать со всех ног до угла, потом за угол и шмыгнуть в
подъезд - пока женщина не подняла крик.
"Нет, - подумал он. - На этот раз я влип, и будь, что будет".
Он устал от мыслей. Остановившись перед мясной, он заглянул в раскрытую
дверь. В лавке было пусто. Мясник вышел в холодильник позади лавки.
Стащить кусок мяса было бы пустячным делом. Внезапно Джо повернулся и
пошел домой.
"Всю жизнь я только и делал, что выпутывался из беды, - подумал он. -
Надоело. Теперь будь, что будет, а я пальцем не шевельну. К черту!"
На будильнике в кухне было четыре часа, когда Джо вернулся домой. Лео
не мог прийти раньше половины восьмого. Джо бесцельно слонялся из комнаты
в комнату, не зная за что приняться. Он начал шарить по всем ящикам, и ему
казалось, что он ищет, чем бы занять руки, - починить что-нибудь, что ли,
- и внезапно понял, что ищет денег.
Он не надеялся найти деньги, но все-таки искал, а потом подумал, не
попросить ли у Лео пять долларов. "А на что они тебе?" - спросит Лео, и он
ему ответит: "Я, видишь ли, проиграл пари". Джо услышал, как он сам над
собой расхохотался. Если бы Лео знал, что Джо бьется об заклад на деньги,
он наверняка решил бы, что Джо уже одной ногой в тюрьме.
Он заглянул во все ящики, какие только были в доме, и во все миски,
горшки и кастрюльки. "Этот скряга и десяти центов на столе не оставит без
того, чтобы не приколотить их гвоздем", - сказал себе Джо. Он пошарил за
картинами, и в умывальнике, и в башмаках у Лео. Он вдруг решил, что у Лео
непременно должны быть где-то припрятаны деньги. Раньше он никогда не
думал о деньгах Лео, но сейчас, поразмыслив над этим, пришел к выводу, что
Лео ни за что не истратит все до последнего цента, как бы ни был ничтожен
его заработок. Лео - кладезь всех добродетелей, настоящий пай-мальчик, как
в книжках. Джо чуть не вывернул наизнанку башмаки Лео, шаря в них. Он
ощупал подкладку старого пиджака Лео и даже своего старого пиджака. Лео
мог запрятать туда деньги, он знал, что Джо к старым вещам никогда не
притронется, а Лео хранил их потому, что вообще никогда ничего не
выбрасывал.
На подоконнике стоял цветочный горшок с землей, но в нем ничего не
росло. Джо потыкал землю карандашом и взволновался, когда карандаш уперся
во что-то твердое. Это был просто камешек. Джо его выковырнул, взвесил на
ладони и усмехнулся. Но под этой усмешкой крылась безнадежность. Он
перелистал все книжки Лео, и все свои школьные учебники, и все книги,
оставшиеся от отца. Потом пошел в чулан и вытащил оттуда сундук, в котором
Лео хранил кружевное белье из приданого матери. Он перебрал все вещи до
одной и даже осмотрел обивку сундука, ощупывая все выпуклости, ища, не
спрятаны ли там деньги.
Ползая на четвереньках, он заглядывал под шкафы и за плинтусы, ощупывал
одну половицу за другой, проверяя, не поднимается ли какая-нибудь из них,
и, наконец, уселся на полу, бесцельно блуждая взглядом по ножкам столов и
стульев. Потом встал, решив заглянуть еще в одно, последнее, место,
которое приберегал к концу, потому что знал, что деньги там. Они должны
были быть там, и он знал, все время знал, что они там, и только нарочно
тянул, притворяясь, что ищет их в других местах, чтобы оставить приятное
напоследок, чтобы под конец было хорошо, было радостно.
Последним местом была картонная коробка, в которой Лео хранил сувениры,
оставшиеся от родителей: фотографическую карточку, бумажник отца, портмоне
матери, ее подвенечное платье, туфельки матери и ботинки отца, и отцовский
парадный костюм, рубашку и галстук. Между вещами Джо нашел сберегательную
книжку на имя Лео. В книжке не было отмечено ни одной выдачи - только
вклады; большинство их не превышало 3 долларов, были вклады и по 15
центов. Всего на книжке лежало 267 долларов 35 центов.
- Вот так штука! - вырвалось у Джо. Он был ошеломлен и даже испуган. Он
опасливо оглянулся. - Ну, конечно, - произнес он вслух. Голос его
прозвучал громко, в нем слышалось удивление, и злость, и страх. - А чего
же еще от него ждать! - Слова упали в тишину. Джо услышал разбуженное имя
слабое эхо и ощутил тишину и одиночество пустой квартиры. Он сунул
сберегательную книжку в карман, спрятал картонку, задвинул сундук на место
и довольно долго еще возился, приводя в порядок все, что перевернул вверх
дном во время своих поисков.
Он прошел на кухню и поставил на огонь кастрюлю с водой. Он решил
сварить суп на ужин - густую мясную похлебку с бобами, крупой и
всевозможной зеленью, которую продавали связанную в пучки специально для
супа. Чувство удивления и страха не покидало его. Он посолил воду, опустил
в нее мясо и уселся на табурет, ожидая, когда суп закипит.
Уголь в топке горел беззвучно. Беззвучно сгущались сумерки. Джо долго
сидел в полумраке и тишине, ни о чем не думая. Потом он вытащил из кармана
сберегательную книжку, перелистал ее и посмотрел на последнюю запись: 267
долларов 35 центов. И облизнул губы. Он сделал это торопливо и
непроизвольно. Так облизывает губы голодный при мысли о хлебе.
Джо не знал, что станет он делать, когда придет Лео. Он знал только -
дело серьезное. Приближалась решающая минута. Что-то должно произойти, и
от того, что произойдет, зависело многое.
Джо не сознавал, что принял решение уже давно, еще в ту минуту, когда
стоял с Шорти в кондитерской. Он уж и так достаточно низко пал из-за своих
чувств к Лео, а теперь хватит, пора положить этому конец. Он не думал о
том, как он это сделает и сделает ли вообще. Он думал только о том, что
вот Лео скопил так много денег - из ничего, из 12 долларов в неделю,
которые он теперь получал после повышения по службе - скопил всего за три
года.
Нет, даже меньше, чем за три. После похорон отца у них оставалось 20
долларов, и они сообща положили их на книжку. А месяцев через пять, когда
на книжке лежало уже 32 доллара, Джо, поссорившись с Лео, выбежал из дому,
опрометью бросился в банк и взял с книжки все деньги, ни слова не сказав
об этом Лео, - он хотел совсем убежать из дому, хотел стать сам себе
хозяином, на этот раз он окончательно решился. Но он не убежал. Вместо
этого он болтался с деньгами в кармане и кончил тем, что купил золотые
часы за 20 долларов и складной нож за доллар, а остальные деньги просадил
в карты, на скачках и на бильярде. Лео он сказал, что часы стоят 32
доллара и что это прекрасное помещение капитала. "Их всегда можно заложить
в случае чего", - объяснил он. Но Лео велел ему убрать от него часы
подальше, сказав, что разобьет их вдребезги, сколько бы они ни стоили,
если они попадут ему в руки. Значит, Лео завел новую сберегательную
книжку, уже после истории с часами, скопил все эти деньги в два, в два с
половиной года.
Джо не завидовал Лео, но он не чувствовал и радости от того, что дела
их идут хорошо и кое-что отложено про черный день. Для него столбики цифр
в сберегательной книжке были картой, по которой он мог прочесть всю их
будущую совместную жизнь: он видел Лео солидным, преуспевающим
коммерсантом, неуклонно идущим в гору, и себя - всегда в теки, всегда на
положении неудачника, обузы для семьи, неудачника, которого жизнь улицы
засасывает все больше и больше, пока не засосет совсем. Быть может, она
уже засосала его, Мысль эта только смутно шевельнулась в мозгу. Это была
даже не мысль, а безотчетный страх. Джо сидел неподвижно, прислушиваясь к
своему страху, и сам не понимал, чего он боится.
"Самое лучшее, - решил он наконец, - уехать и начать все сначала. Вся
беда в том, что я слишком слаб. Пока есть Лео и я знаю, что он обо всем
позаботится, я не стану работать. А вот если бы нужно было работать, чтобы
не умереть с голоду, я бы и сам сумел прокормиться".
Джо знал, прекрасно знал, что он неглуп и весьма изворотлив.
Когда Лео вернулся домой, Джо, не дав ему даже снять шляпы, заявил, что
должен сообщить нечто очень важное. Он слышал, что в Канзас-Сити можно
хорошо подработать. Он сказал "Канзас-Сити" потому, что, по его
представлениям, это было где-то очень далеко и звучало солидно. Он
собрался с духом и добавил: на фабрике мясных консервов. Потом,
вглядевшись в лицо Лео и не прочтя там ничего, кроме недоверия, добавил
еще: - Это очень доходное дело, миллионеров там хоть пруд пруди.
Голос у него задрожал, и он подумал: "Если бы случилось чудо, если бы
один-единственный раз в жизни случилось чудо!" И он представил себе, как
Лео бел лишних слов протягивает ему деньги, и вот он уже сидит в поезде и
едет в Канзас-Сити. Но он знал, что этого никогда не будет - так, во
всяком случае, никогда не будет. "Если бы только Лео знал, - думал он, -
как это было бы замечательно, если бы он дал мне эти деньги, вот сейчас,
сейчас, сию минуту, когда они мне так нужны. Взял бы да и дал, просто так,
ни о чем не спрашивая, дал бы и сказал: "На вот, бери, желаю удачи!"
Лео все так же хмуро, с недоверием смотрел на него.
- Мясные консервы делают в Чикаго, - сказал он.
- Ну, а мне говорили про фирму в Канзас-Сити.
Лео видел, что Джо лжет, но это его не особенно тревожило. Он хотел
было подробнее расспросить Джо, заставить его сознаться, что он ничего ни
о какой фирме не слышал, и сразу покончить с этим делом. И Джо ждал, что
Лео сейчас припрет его к стенке своими вопросами, и лихорадочно старался
припомнить, где именно находится Канзас-Сити и что такое консервная
фабрика, и кто из товарищей мог ему об этом сказать. Но Лео решил не
тратить времени попусту.
- Как же ты думаешь туда попасть? - спросил он напрямик. - Пешком
пойдешь?
Вопрос был неожиданный, он застал Джо врасплох.
- Об этом я и хотел с тобой поговорить - попросить у тебя немного
денег, - сказал он.
- У меня?
Вопрос прозвучал резко, и Джо продолжал неуверенно:
- Да, долларов семьдесят пять или сто, чтобы я мог поехать туда и
взяться за дело, по-настоящему взяться за дело. Сотню долларов или... ну
сколько ты можешь мне уделить.
Его просительный тон тронул Лео.
- Джо, - начал он, но, взглянув в разгоряченное лицо брата, в его
жадные глаза, остановился. - Хорошо, - сказал он, - я не отказываюсь
помочь тебе, если ты хочешь взяться за дело. Но почему не сделать все
по-человечески? Подыщи себе здесь работу. Я помогу. Найдешь место,
подработаешь денег, тогда и поезжай, куда хочешь.
Джо с отчаянием поглядел на него.
- Там меня не станут дожидаться, - тихо сказал он.
- Ну да, я понимаю, но ты ведь сейчас не можешь этим воспользоваться...
Что же я-то могу тут поделать?
- Ты мог бы дать мне денег, если бы захотел.
- Кто? Я? А где я их возьму?.
- У тебя есть деньги.
- У меня? Откуда? Где я возьму столько денег - сто долларов!
- Довольно врать! - сказал Джо. Он поднял голову. Он уже не стыдился
своей вынужденной лжи, не боялся, что его уличат. Лео заставил его лгать и
бояться этой лжи, заставил клянчить и стыдиться того, что он клянчит. Но
теперь он все это позабыл, потому что Лео сам солгал.
- У тебя есть деньги! - крикнул он. - Ты отнял их у меня.
- Вот так новость! - сказал Лео.
- Да, - сказал Джо, - может быть, для тебя это и новость, однако ты
пять лет подряд отбирал у меня деньги, а теперь я хочу получить их
обратно.
- Какие деньги? Которые я брал у тебя на хозяйство, если ты не успевал
спустить их коту под хвост?
- На хозяйство, - слышали мы эту песню! - Джо выхватил из кармана
сберегательную книжку и потряс ею над головой. - А как вам это понравится?
Здрасте, как поживаете! - Он швырнул книжку на кухонный стол и стоял,
выпрямившись во весь рост, дрожа от злости.
Лео, нахмурившись, посмотрел на книжку. Затем повернулся к Джо.
- Где ты ее взял? - спросил он.
Джо внезапно вспомнил, как он, словно вор, шарил в притихшей пустой
квартире.
- Не все ли равно! - крикнул он. - Отдавай деньги, которые ты у меня
украл.
Лео в упор посмотрел на брата, потом подошел к плите, поднял крышку и
заглянул в кастрюлю с супом.
- Я не шучу, - сказал Джо. Он выпятил нижнюю губу, сощурил глаза, сжал
кулаки. - Отдавай мои деньги!
Лео быстро обернулся.
- Хочешь прибить меня, благо ты здоровенный, как бык? - язвительно
сказал он. Это был нечестный ход. Лео понимал, что это нечестно. Он
отлично знал, как Джо стыдится того, что он такой громоздкий и неуклюжий,
но Лео был низкоросл и по-своему тоже ощущал свою неполноценность.
Поэтому, как все низкорослые люди, он наносил удары высоким туда, куда мог
достать - пониже пояса.
- Не знаю, что я с тобой сделаю, - сказал Джо и вдруг заорал, совсем
потеряв самообладание: - Я за себя не отвечаю! Выкинуть такую штуку!
Выкинуть такую штуку со мной! Да я тебе голову проломлю, слышишь, если не
отдашь моих денег!
Теперь уж и Лео рассвирепел. Он нагнул голову и постучал пальцем по
макушке.
- Валяй, - сказал он. - Мне с такой дубиной, как ты, не совладать.
- И проломлю! - Джо уже сам не понимал, что говорит. - Не дразни меня!
Не то посмотришь! Посмотришь! - Он поднял кулаки и замолотил ими по
воздуху.
Лео стоял, все так же нагнув голову, - ждал, смотрел, насмехался.
- От тебя можно было этого ждать, - сказал он наконец.
- Ты украл мои деньги! - кричал Джо. - Мне вот подвернулся хороший
случай, а ты украл мои деньги и спрятал их, и я должен был искать их, как
вор, да еще могу упустить случай!
- Хорошо. Расскажи толком. Что там такое в Канзасе? Ковбои? Ты хочешь
стать ковбоем?
- А тебе какое дело? Я могу распоряжаться своими деньгами, как хочу.
- Если это твои деньги, - сказал Лео, - ступай в банк и получи их.
Отправляйся в Канзас и паси коров. Поезжай на Юкон рыть золото. Скатертью
дорога.
- Ты сам должен пойти со мной в банк. Без тебя мне ничего не дадут.
- Почему же, раз это твои деньги, как ты говоришь?
- Ты же знаешь, что мне одному не дадут.
- Так ты хочешь, чтобы я пошел с тобой и преподнес их тебе в подарок?
Однако у тебя губа не дура. Многого захотел.
- Это мои деньги.
- Интересно знать, как ты до этого додумался? Я голодал и холодал,
чтобы отложить лишний цент на книжку. Это обеды, которых я не ел, фрукты,
которых я не покупал, новые носки и рубашки, без которых я обходился. Я
таскался на работу пешком и в снег и в дождь в рваных башмаках, так что
лед набивался в дыры, лишь бы сберечь два цента и положить их на книжку. А
ты это делал? Что-то не припомню. Нет, ни разу! Да ты и не работал совсем.
- Неправда, я приносил деньги. А фруктов я тоже не ел.
- Что ты приносил? Те три-четыре доллара, что заработал еще до того,
как Колумб Америку открыл? Ты это о них? Или те гроши, которые ты
раздобывал, когда тебе надоедало шляться по пивным или еще черт знает где?
А кто кормил тебя и одевал все эти шесть лет? А что стоили кровать, в
которой ты спишь, крыша над головой... золотые часы? Где, кстати, твои
часы?
Лео вдруг заметил, что часов у Джо нет, и тут же припомнил, что давно
их не видел. Месяц назад Джо продал за 4 доллара свои золотые часы,
стоившие ему 20 долларов.
Джо беспомощно озирался по сторонам. Взгляд его упал на будильник.
Стрелки показывали пять минут девятого, и Джо вспомнил о Шорти и бармене.
- Я отдал их в починку, - сказал он.
Он взял со стола сберегательную книжку и торопливо пробежал глазами
столбцы цифр: 3.00; 3.00; 3.00; 0.20; 3.00; 3.00; 3.10; 0.25. Ему хотелось
найти такую сумму, про которую он мог бы сказать, что это он дал ее Лео, и
потребовать ее обратно, но не находил такого вклада. Он захлопнул книжку,
зажав ее между ладонями.
- Я отдавал тебе на хозяйство все деньги, какие зарабатывал, - сказал
он. - А они шли не на хозяйство - они шли сюда. - Он швырнул книжку на
стол. - Отдай деньги! - крикнул он. - Я не позволю тебе больше калечить
мою жизнь. Это мои деньги, и я хочу получить их обратно.
- Калечить твою жизнь? Это я калечил твою жизнь?
- Да, ты! Ты! Кто же, как не ты, заставляет меня делать то, чего я не
хочу? А как только я чего-нибудь захочу, кто мне не дает ходу? Отдавай мои
деньги, сейчас же отдавай, не о чем больше толковать.
Джо опять взглянул на будильник и подумал, что бармен уже, верно, пошел
за полисменом.
- Ты живешь, как бродяга, а я виноват? - сказал Лео. - В школу ходить
не желаешь, работать не желаешь, а я виноват? Я, что ли, заставляю тебя
шататься по улицам круглые сутки?
- Да, да, ты, именно ты! Я был бы ничуть не хуже других, но ты мне шагу
ступить не давал. Смотри, смотри, - он показал на часы, - время идет!
Лео не повернул головы.
- Куда это оно идет? - спросил он в бешенстве, сам не сознавая, что
говорит.
- Отдавай мои деньги, - вот и все. Ты только оставь меня в покое, уж я
как-нибудь проживу. Отдавай деньги, слышишь, отдавай!
Лео глядел на него в упор.
- Да, уж ты проживешь! - крикнул он. Доля правды в обвинении, брошенном
ему Джо, глубоко его уязвила, и он сразу высказал все, что накопилось у
него на душе. - Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не вижу, куда ты
катишься, господин висельник? Ты думаешь, я не знаю, что было у
бакалейщика Рива, у сапожника Метнера? А эта девка, эта шлюха, с которой
ты валяешься черт знает где, по всяким грязным углам, лижешься с этой
заразой да лазишь по карманам! Ты думаешь, я этого не знаю? Ты так и
норовишь сесть в тюрьму, господин висельник! А как сядешь, скажешь,
небось, что я виноват!
- Что? Что ты мелешь? - пробормотал Джо. О чем это ты, о ком? Обо мне?
- А ты думал, я ничего не знаю? Я только молчал - вот и все. Что ж,
валяй! Мне-то что за дело! Ступай хоть на виселицу. Расти бандитом. За
решетку захотелось? Пожалуйста! Мне-то что! Что толку с тобой говорить?
Сунешь нос в твои дела, так ты, пожалуй, еще голову мне оторвешь.
- Ты сам не знаешь, что говоришь!
- Ладно. Пусть я не знаю. Пусть я не вижу, что творится у меня под
носом. Но только говорю в последний раз: ты от меня ничего, кроме добра,
не видел. Никогда ничего, кроме добра, не видел. И лучше ты меня не
доводи, не то я вышвырну тебя из дому, вышвырну на улицу - там тебе и
место. Ты форменный бандит, вот ты кто!
Лео взмахнул руками, опустил их, отвернулся и, уставясь на кастрюлю,
старался овладеть собой. Потом сказал:
- Я хочу ужинать, - и пошел к буфету за тарелкой.
Циферблат будильника смотрел Джо прямо в лицо. Он вздрогнул и поспешно
отвел от него взгляд. Он уже не думал, только чувствовал. Все, что он
натворил в своем беспокойном шатании по улицам, все его поступки,
перечисленные и названные по имени, потрясли его. Они представлялись ему
совсем иными, когда он их совершал и когда после о них думал. Теперь он
почувствовал, что ошибался, что прав Лео, а не он.
Лео видел его поступки так, как видело их общество, а общество должно
видеть правду. И если ему, Джо, эти страшные, отвратительные преступления
раньше казались всего-навсего проступками, которые он совершал невольно,
не по своей охоте, а потому и не чувствовал за собой вины, то это
получалось только потому, что сам он не был частицей общества. Только
потому, что он был выброшен из этого общества; теперь это стало ему ясно.
Желание бежать охватило его. Бежать - ибо он почувствовал себя
отщепенцем, которого все ненавидят и который ненавидит всех. Бежать от
страха перед Лео, которому все известно, от своей ненависти к нему, от
полисмена, от бармена, от Шорти. Все тело рвалось отделиться от пола, но
мысли, спутавшись в клубок, парализовали волю. И он стоял, прикованный к
месту, раздираемый всеми страхами и всеми злобами и еще какой-то новой
боязнью перед новыми, неведомыми преступлениями, которые за дверью дома
подстерегают отщепенца без гроша в кармане.
Он все стоял на том же месте, дрожа от волнения. Он смотрел на Лео, а
сам напряженно прислушивался, не раздаются ли уже шаги полисмена на
лестнице, и в голове у него словно отрывалось что-то и куда-то
проваливалось. Внезапно с его губ сорвались слова. Он не понимал, что он
говорит. Он крикнул что-то, и сам не расслышал что. Он понимал только, что
кричит и что кричать нельзя. Нужно упасть перед Лео на колени и вымолить у
него денег и убежать от полисмена.
- Нет! Ругайся не ругайся - все равно на этот раз ты так от меня не
отделаешься! - орал он. - Нет! Нет!
Лео ставил тарелку на стол. Он рывком повернулся к Джо.
- Я предупреждал тебя, - сказал он с яростью.
- Нет, нет! Слышишь - нет! - Каждый мускул на лице у Джо дрожал, а
взгляд был прикован к Лео. - Ты не отделаешься тем, что будешь все валить
на меня. Это ты виноват. Ты украл мои деньги. Подавай их. Слышишь,
подавай! Я убью тебя, если не отдашь! - Джо схватил со стола тяжелую
фарфоровую сахарницу.
- Я предупреждал - не выводи меня из терпения, - сказал Лео.
- Видишь это? - Джо поднял сахарницу, посмотрел на нее, понял, что у
него в руке, и посмотрел на Лео. - Отдавай мои деньги, вот и все! -
крикнул он. - Слышишь! Отдавай, или я убью тебя.
Лео испугался. Выпрямившись и вытянув руку, он указал на дверь.
- Убирайся вон из моего дома, - сказал он.
- Нет, не уйду. - Джо поднял сахарницу над головой. - Отдавай мои
деньги! Последний раз: отдавай мои деньги!
Джо хотелось убить. Сахарница тряслась и звенела, словно рвалась у него
из рук. Лео поверил, что Джо сейчас швырнет сахарницей ему в голову, и
присел. Лицо его исказилось от страха. Джо увидел лицо брата, его
вытаращенные глаза, - и вдруг почувствовал, как из груди у него рвется
вопль, и швырнул сахарницу об пол. Потом подскочил на месте, изо всей силы
топнув обеими ногами. Комната заходила ходуном.
- Отдавай мои деньги! - взвизгнул Джо.
Он подбежал к плите. Сахарница не разбилась. Она покатилась,
подпрыгивая, и сахар рассыпался по полу. Он заскрипел у Джо под ногами.
Этот скрип тысячью иголок вонзился ему в уши. Джо схватил с плиты кастрюлю
с супом и что было сил швырнул ее об стену. Она ударилась с треском, обдав
стену супом, и полетела на пол, а Джо смотрел прямо перед собой и ничего
не видел.
- Я убью тебя! - крикнул он снова и со всей силой ударил ногой о плиту.
Боль обожгла ногу и разлилась по телу, и он ударил еще и еще и, взвыв от
боли, продолжал колотить о плиту ногой, с каждым ударом воя все громче и
громче.
Лео глядел на Джо во все глаза.
- Что с тобой, Джо? - спросил он. Голос его звучал сдавленно. Он
медленно направился к Джо; в глазах у него было смятение.
- Джо, - сказал он. - Ты попал в беду. Джо, дружище?
- Не подходи!
Лео остановился.
- Отдавай деньги, вот и все!
- Что с тобой стряслось, Джо? Расскажи мне.
Джо беспомощно огляделся вокруг. Казалось, он искал, что бы еще
изломать, исковеркать. Будильник бросился ему в глаза - было уже четверть
девятого - и сберегательная книжка на столе; Джо подскочил к столу и
схватил книжку.
- Отдавай мою долю - крикнул он, - или я разорву эту книжку к черту!
- Ну, ну, ты смотри! - Лео старался придать своему голосу твердость, но
в нем было слишком много тревоги за Джо.
Еще до прихода Лео Джо положил на стол ножи и вилки. Внезапно он сгреб
их и швырнул в окно. Раздался треск, стекло рассыпалось на множество
звенящих осколков.
Братья стояли, глядя друг на друга. Глаза у обоих потемнели от страха.
Ножи, вилки и осколки стекла упали на пожарную лестницу, и слышно было,
как они со стуком и звоном скачут по ступенькам или, проваливаясь между
ними, падают вниз и ударяются об асфальт.
- Ну! - крикнул Джо. - Доволен ты теперь? Вот до чего ты меня довел!
Лео хотел что-то ответить, но не успел. Джо бросился к двери, все еще
сжимая в руке сберегательную книжку. Слова уже готовы были сорваться у Лео
с языка, но дверь захлопнулась, и он услышал шаги брата. Джо так
стремительно бежал вниз, что казалось, будто что-то очень тяжелое с
грохотом скатывается с лестницы.
"Сумасшедший мальчишка, - подумал Лео. - Чуть не убил меня". Он начал
подметать рассыпанный по полу сахар и осколки стекла. "Что с ним станет, с
таким оголтелым?" - думал он и достал тряпку, чтобы вытереть разлитый по
полу суп.
В то время как Лео подтирал пол, Джо спешил к товарной станции на реке
Гарлем. Он залезет в товарный вагон и проберется на Запад. "В
Канзас-Сити", - думал он и недоумевал, зачем, собственно, это ему нужно и
что он там будет делать, и все-таки говорил себе: "Нет такого человека,
который помешал бы мне пробраться в Канзас-Сити".
А Лео, ослабев от страха, думал: "Вылил мой ужин на пол, оставил меня
голодным, все изломал в доме, да еще, видите ли, я виноват. Что же это за
человек?"
Джо ждал, лежа у полотна. "Если кто вздумает мне помешать, получит, как
Лео".
Лео обмыл кусок мяса и сделал себе сандвич, но есть ему не хотелось. Он
постоял, растерянно глядя на сандвич, приминая его пальцами, потом
спустился вниз искать Джо.
Шорти стоял у подъезда и, увидав Лео, подошел к нему.
- Ваш брат дома, мистер?
- Нет, - ответил Лео.
Клочки сберегательной книжки белели на тротуаре; в сточной канаве тоже
валялись обрывки. Все страницы были вырваны, скомканы, растоптаны. Обложка
разорвана пополам. Лео тщательно подобрал все клочки.
- Когда он придет, - сказал Шорти, - передайте ему, что я даю еще
неделю сроку. Скажите только: Шорти просил передать, что подождет еще
неделю, но не больше.
- Ты к нему не лезь, - сказал Лео. - Он хороший малый, и ты оставь его
в покое; и ты, и вся твоя шайка. Если ты еще хоть взглянешь на него, я вас
всех в тюрьму упрячу, понял?
А Джо в это время сидел в пустом товарном вагоне. Он сидел, опустив
голову на руки; раскачиваясь в такт с подрагиваниями вагона, он думал о
том, что полисмен, верно, уже пришел и объясняется с Лео. Джо слышал скрип
сахара под ногами, и этот звук проникал до самого его сердца. Он слышал
звон разбитого стекла, и ему казалось, что это звенит у него внутри. Он
видел себя на тротуаре перед домом: он рвал, комкал, топтал ногами
сберегательную книжку.
И всякий раз, как он вспоминал что-нибудь скверное, что он сделал
брату, его корчило, как от боли, и он старался пересилить эту боль и
говорил себе: вот он разбогатеет, вернется из Канзас-Сити домой и покажет,
кем он стал, - один, без его помощи.
"Все будет хорошо, - думал Джо, - как только он перестанет надо мною
верховодить".
Лео стоял на пороге своей квартиры. Он чувствовал, что Джо не вернется.
Тишина в квартире казалась ему живой - она шевелилась и надвигалась на
него.
А Джо сидел, уткнувшись головой в руки, закрыв руками глаза. Но глаза
были открыты, и лицо Лео маячило перед ним, желтое и потное; губы дрожали,
а глаза бегали, как зверьки в клетке. Джо закрыл глаза и замер, стараясь
не качаться в такт вагону. Лицо Лео исчезло.
"Все будет хорошо, - сказал себе Джо, - когда я о нем позабуду".
Отныне врагом Лео стало одиночество. Он долго ждал, что Джо вернется, а
потом съехал с квартиры и снял комнату со столом в одной семье по
соседству.
Ему сдали комнату, освободившуюся после женитьбы Гарри, сына хозяйки.
Потом в течение двух лет вся семья ждала, что Лео сделает предложение
Сильвии, и Сильвия тоже ждала.
Когда Лео думал о Сильвии, он называл ее про себя "самой что ни на есть
домовитой красоткой". У нее было круглое лицо и небольшие круглые карие
глазки, и волосы обрамляли ее лицо круглым каштановым валиком. Ее
хозяйственные таланты были под стать ее красоте. Они были так же
внушительны, надежны и привлекательны. Но если Лео и тянуло к Сильвии, то
вместе с тем он не чувствовал никакой потребности жениться на ней или хотя
бы полюбить ее. Единственно, что ему нужно было, - это подавить в себе
неуверенность. Жить в семье, где на него смотрят как на полезного
человека, делать нечто полезное и тем завоевывать симпатию и уважение
окружающих или, по крайней мере, их невраждебное безразличие, - этого было
с него довольно. Поэтому он и не догадывался, что Сильвия хочет выйти за
него замуж или что он сам мог бы захотеть жениться на ней.
Но однажды, помимо его воли, дело приняло иной оборот. Как-то после
ужина чувство благодарности, вызванное ощущением довольства, побудило его
сказать матери Сильвии:
- Мне теперь и не верится даже, что я ваш жилец, - я совсем врос в вашу
семью.
- Правильно, - сказал отец Сильвии, - вы занимаете комнату Гарри и его
место в семье.
Но миссис Коппер оказалась расторопней своего супруга.
- Да, да, - сказала она. - Придет время, когда вас и не зазовешь к нам.
- Да куда же я от вас уеду? - засмеялся Лео. - Разве что вы вздумаете
повысить плату, а иначе я до самой смерти буду жить здесь; я к вам прирос,
как ноготь к пальцу.
- Ах, не говорите, - сказала миссис Коппер. - Я знаю нашу Сильвию. Она
захочет быть хозяйкой в собственном доме.
Улыбка сползла с лица Лео.
- Мама! - крикнула Сильвия, но тут же овладела собой. - Какое это имеет
отношение к Лео? - спросила она. Она видела, что Лео в смущении нагнулся
над тарелкой, и, сердито тряхнув головой, потупила глаза.
Миссис Коппер пропустила мимо ушей слова дочери. Она наклонилась к Лео.
- Вы должны это понимать, если хотите быть счастливы с нею, - сказала
она. - Моя Сильвия не из тех ветрогонок, которым все равно, где жить, хоть
бы в меблированных комнатах. Прошлась тряпкой, махнула половой щеткой, и
ладно. Сильвия - домовитая девушка, настоящая хозяйка. Это у нее в крови.
- Да перестань же! - крикнула Сильвия. - При чем здесь Лео? Перестань!
- Н-да... - Лео принужденно засмеялся. - Что здесь, собственно,
происходит? Сдавайся, руки вверх?
- Полюбуйтесь-ка! - Голос мистера Коппера и его вытянутый указательный
палец колыхались от восторга. - Покраснел-то как! Словно это его замуж
выдают!
Сильвия вскочила из-за стола.
- Мне тошно вас слушать! - закричала она. Ее высоко поднятая голова
дрожала. Сильвия старалась держать ее прямо, и от этого вены у нее на шее
вздулись. - Всех вас тошно слушать! Всех до единого. Меня просто с души
воротит. - Она выбежала из кухни, где все семейство сидело за столом, и
скрылась в гостиной.
Лео тоже встал и растерянно смотрел ей вслед. Потом с убитым видом
вернулся к столу. Мистер Коппер посмеивался, миссис Коппер казалась
недовольной. Лео не прочел сочувствия на их лицах. Они, конечно, нисколько
не заботились о нем, и он вдруг понял, что сразу наживет себе врагов в их
лице, если обидит Сильвию, и что теперь он должен либо жениться на
Сильвии, либо съехать с квартиры. "Куда же я пойду? - подумал он. - Где
будет мой дом?" Он вспомнил, как одиноко было в его квартире после бегства
Джо.
- Вы все испортили, - сердито сказал он мистеру Копперу.
- Ладно, ладно, - сказал мистер Коппер. - Чем же это мы все испортили?
В ту ночь, когда Джо ушел, Лео лежал, свернувшись комочком в постели, и
широко раскрытыми глазами глядел в темноту. Он не плакал, потому что
боялся, как бы тишина не стала еще слышней. Теперь ему припомнилось, как
он удерживал рыдания и глотал слезы, прежде чем они успевали скатиться в
темноту.
- Вы довели ее до слез, - сказал он мистеру Копперу. - Ну разве можно
так грубо!
- Ничего, слезы глаза моют, - ответил мистер Коппер.
Лео торопливо прошел за Сильвией в гостиную. Он не успел даже ни о чем
подумать, он просто бежал от враждебных лиц, от враждебного одиночества.
Сильвия стояла посреди комнаты, утирая слезы маленьким платочком, который
сама подрубила и вышила.
- Что вы должны о нас подумать, мистер Минч! - сказала она.
Это официальное обращение ошеломило Лео. Он сразу почувствовал себя
чужим в доме, и былое ощущение неуверенности снова овладело им. Прошлое
представлялось ему беспросветным мраком, и этот мрак надвигался со всех
сторон, подступал к нему ближе и ближе, неслышно, как хищник,
подкрадываясь на мягких лапах.
- Мистер Минч - так звали моего отца, - сказал он. - Меня зовут Лео.
Одиночество душило его, клубком подкатывало к горлу. Он начал
задыхаться и, словно ища опоры, схватил Сильвию за руку. Едва коснувшись
ее руки, он понял, что происходит, и тут же почувствовал, что это должно
быть иначе. Должна быть любовь. Лицо его сморщилось, и на глазах выступили
слезы.
- Видите, - сказал он моргая. - Вы плачете, и я тоже плачу.
Сильвия отвернулась, уткнула нос в платок и снова расплакалась. Лео
нерешительно притянул ее к себе.
- Если вы будете так плакать, - сказал он, - я тоже выплачу себе все
глаза.
- Что вы должны о нас думать! - сказала она сквозь слезы.
Лео поцеловал ее.
- Что я думаю? Я думаю, Сильвия... я думаю... - Он опять поцеловал ее.
Его губы скользнули по щеке, прижались к ее губам.
Сильвия уперлась кулаками ему в грудь, стараясь оттолкнуть его, и,
откинув голову, вертела ею из стороны в сторону, уклоняясь от поцелуев.
- Я не хочу вашей жалости, - сказала она, вырываясь. - Пожалуйста,
прошу вас! - вскрикнула она. - Оставьте меня! Сейчас же, сию минуту
оставьте меня!
Лео прижал Сильвию к себе так крепко, что ее кулаки вдавились ей в
грудь, причиняя боль. Он зажал ее голову в ладонях, притянул к себе и
поцеловал в губы с такой силой, что почувствовал губами ее зубы. Ощущение
мрака покинуло его, как страх покидает человека, вступившего в бой.
Они поженились, но еще долго спустя у Лео порой мелькала мысль, что все
это должно бы быть по-иному. Должна быть любовь. "Да, да, - твердил он
себе. - Это не вздор. Должна быть любовь". Он никогда не верил, что любит
Сильвию. Среди разнообразных чувств, которые она в нем вызывала, он не мог
отыскать любви. В лучшем случае он допускал, что мог бы полюбить ее, если
бы все с самого начала сложилось по-другому.
Джо вернулся домой, пробыв в отлучке двадцать два года. На этот раз
причиной разрыва между братьями оказалась Сильвия.
Джо немало поскитался по свету и все же нигде не мог осесть
по-настоящему; в конце концов, в 1915 году, он отправился в Канаду, где,
по слухам, была нужда в рабочих, и однажды утром проснулся солдатом армии
его величества. До этого он тосковал, чувствовал себя отщепенцем и
частенько напивался. Так оно было, но Джо изобразил все совсем по-другому.
Он сказал, что просто был мальчишкой, сосунком, как все прочие. На самом
же деле он пил и буянил, но даже в те минуты, когда он глушил свою тоску
вином, и орал, и безобразничал, и спал с девчонками, и храбрился, и уверял
себя, что он счастлив, - даже в эти минуты ему казалось, что все смотрят
на него отчужденно, и стыдился своих лохмотьев. Он пошел в армию, чтобы
приобщиться к человечеству. Он взял винтовку и пошел убивать, чтобы люди
видели, что он тоже человеческое существо. Но и из этого ничего не вышло,
ибо, как только перестали убивать и Джо отложил винтовку, он тотчас
увидел, что люди по-прежнему смотрят на него как на опасное животное,
которое нужно кормить.
Во Франции он женился и осел там со своей "военной" женой, потому что в
Америке он никому не был нужен, а французы, как ему казалось, должны были
испытывать благодарность к союзнику и помочь ему выбиться в люди. Но и из
этого тоже ничего не вышло. Французы слишком хорошо знали цену своим
деньгам. Кончилось все тем, что Джо пустил в ход приданое жены, чтобы
оплатить проезд "домой" в третьем классе для себя, для нее и для их
маленькой дочки.
- И вот я здесь, - сказал Джо. - Приехал, как наш отец, - помнишь, как
он, бывало, говорил о своем приезде в Америку: "Мое имущество - мои десять
пальцев и игла". Ну уж игла-то была совсем ни к чему. Америка и так
обернулась ему ежом.
Джо минуло уже тридцать семь лет. Это был грузный, мускулистый человек
с лысеющим черепом.
Одет он был в новый костюм из дешевой материи, сшитый на заграничный
лад, и вид имел далеко не преуспевающий. Это не понравилось Сильвии. Кроме
того, у Джо была привычка напускать на себя хитрый вид, когда он хотел
пошутить, и хитрость так часто изображалась на его лице, что он казался
человеком прожженным и жуликоватым. Это тоже не нравилось Сильвии. И,
наконец, когда Лео знакомил их друг с другом и Сильвия протянула Джо руку,
тот шлепнул ее по руке и спросил: - А разве нельзя поцеловать молодую?
- Поздновато мне называться молодой, - сказала Сильвия, но Джо, не
слушая, крепко чмокнул ее в губы. Его красное, волосатое, пахнувшее чем-то
кислым лицо укололо ее своей щетиной, и это тоже не понравилось Сильвии.
Но больше всего ей не понравилось, что пришлось пустить семью брата в
дом. Сильвия уже утратила веру в свои "хозяйственные таланты": детей у нее
не было, и Лео не внес в ее жизнь ничего, что могло бы их заменить.
Пустая, одинокая жизнь опустошила ее. Присутствие "чужих" в доме
раздражало. Вскоре она обнаружила, что жена Джо действует ей на нервы и
ребенок Джо тоже действует ей на нервы. Фанетт тосковала по Франции, по
своему родному дому и почти не говорила по-английски. Ребенок не говорил
по-английски вовсе, и ни Фанетт, ни Джо не уделяли ему особого внимания.
В конце концов Лео, намеревавшийся было взять Джо в свое дело сначала в
качестве служащего, а потом, если дело пойдет на лад, на правах
компаньона, отказался от этой мысли. Он заметил, что они с Джо начинают
злиться друг на друга точно так же, как в детстве. Итак, вместо того чтобы
немного потесниться и очистить место для Джо, Лео выпроводил его на все
четыре стороны и, купив для него табачную лавочку за 1400 долларов,
предоставил ему самому искать себе место в жизни. "Видит бог, - сказал он
себе, - это только для того, чтобы убрать его со всей семейкой из моего
дома". Однако он был немало изумлен тем, что из этого вышло.
Джо взялся за дело всерьез, и оно пошло на лад. Он придумывал рекламные
трюки, и некоторые из них оправдали себя. Так, например, своим постоянным
покупателям, бравшим у него дешевые сигары, он посылал в подарок коробочку
с двумя дорогими сигарами, к которым присовокуплял следующее, им самим
сочиненное, послание:
У МОЕЙ МАЛЮТКИ-ЛАВОЧКИ ПРОРЕЗАЛСЯ СЕГОДНЯ ПЕРВЫЙ ЗУБ.
РЕКОМЕНДУЮ ВАМ СИГАРЫ, КОТОРЫЕ ОНА КУРИТ,
ЦЕНЫ СХОДНЫЕ, СИГАРЫ ПРЕВОСХОДНЫЕ!
Покупатели откликнулись на это весьма благосклонно. Кое-кто даже
перешел на дорогой сорт сигар. Но еще прибыльнее, чем рекламные трюки,
оказалась доставка сигар в конторы и учреждения окраин. Это сразу сделало
лавку Джо солидным бизнесом.
Лео был поражен. Он видел, что Джо всецело поглощен расширением своего
дела, и решил, что теперь он "спасен". Ему все еще казалось, что только
бизнес создает человеку "нормальную" жизнь, спасает его от всех бед.
Правда, чем бы братья ни занимались, чувство неуверенности, с которым они
родились на свет, только усиливалось. У Джо это чувство питалось
неудачами, а Лео открыл, что и удачи не освобождают от него, даже,
наоборот, скорее обостряют. Однако ни Джо, ни Лео и в голову не приходило,
что чувство это можно воспринимать иначе, как неизбежность. Всякий бизнес,
конечно, был сопряжен с риском, и они принимали это как должное. Ведь
бизнес, думали они, не игрушка - сломал, поплакал, купят новую.
А потом Лео узнал, что Джо принимает от своих покупателей ставки на
лошадей.
- С ума ты спятил, что ли! - кричал Лео. - Полиция прихлопнет твою
лавчонку!
Но Джо заявил, что букмекерство очень помогает торговле, да и само по
себе неплохое дело.
- Моим покупателям время от времени хочется поставить на лошадку, -
сказал он. - Так почему же мне не пообчистить их обеими руками. -
Переубедить его было невозможно.
После этого Лео уже никогда не заходил в лавку к брату. Он боялся. Ему
казалось, что на лавку неминуемо нагрянет полиция, и то, что он
финансировал подобное предприятие, было уже достаточно скверно, - не
хватало только, чтобы его сцапали там, на месте преступления!
Лео не просто был зол на Джо. Он никак не мог понять его, не мог найти
оправдания тому, что тот делал. Для Лео это был вопрос морали. Впрочем,
мораль, конечно, не устояла бы, будь букмекерство и в самом деле полезно
для бизнеса. Но в том-то вся и штука, что оно было полезно только отчасти.
Ради сравнительно небольшого барыша приходилось рисковать всем
предприятием, потому это и становилось для Лео вопросом морали.
"Кто поверит, что мы - родные братья, - думал Лео. - Ну точно мы из
разного теста выпечены".
Он снова, как и прежде, чувствовал, что с Джо что-то в корне неладно. С
его точки зрения, Джо был "плохой", а он сам, Лео, - "хороший". И в самом
деле Лео был "хороший" человек - "хороший" в отношении людей, "хороший" в
отношении закона. Но он был "хороший" только потому, что не чувствовал
уверенности и хотел, чтобы люди и закон его не трогали. "Я всем друг, если
мне это по карману", - говорил он себе, и это значило, что он переставал
быть "хорошим", когда его чувство неуверенности усугублялось.
А Джо в самом деле был "плохой". Как и Лео, он страдал от
неуверенности, как и Лео, ему хотелось, чтобы его любили, уважали или, на
худой конец, оставили в покое. Но он слишком упорно, слишком долго был
отщепенцем, чтобы надеяться на то, что если он будет "хорошим", это спасет
его от неуверенности. Поэтому он и не пытался быть "хорошим" и в ...
