Рекс Стаут. Острие копья
страница №7
...забывающий своихобязанностей. - Было бы лучше, если бы вы... Воспоминания, знаете, это такое
дело...
- Что было бы лучше? Нет, Блэйн, я предвидел, что неприятности будут.
Разумеется, Барстоу бил по мячу моей клюшкой. Почему я не должен об этом
говорить? Я едва был с ним знаком. А вот история с отравленной иглой - это
чушь. Но от этого неприятностей не убавится.
- Вас ждет нечто большее, чем неприятности, мистер Кимболл. - Я
придвинулся вместе со стулом поближе. - Давайте посмотрим. Полиции еще не
известно, что Барстоу воспользовался вашей клюшкой. Не знает об этом и
окружной прокурор. Я не предлагаю вам утаивать от них это, все равно они
узнают. А пока вы считаете отравленную иглу чушью, полиции уже достоверно
известно, что это неоспоримый факт. Они знают, что Барстоу был убит
отравленной иглой, выпущенной из стреляющего устройства, вмонтированного в
рукоятку клюшки и сработавшего в тот момент, когда он ударил головкой клюшки
по мячу. Если полиции станет известно, что это была ваша клюшка, как вы
думаете, что они сделают? Разумеется, они так просто не арестуют вас,
обвинив в убийстве, но они заставят вас подыскать более подходящее слово для
определения этого факта, чем "чушь". Мой вам совет, повидайтесь с Ниро
Вулфом. Можете привести с собой вашего адвоката, если хотите, но главное -
действуйте немедленно.
Кимболл задумчиво тянул себя за нижнюю губу. Наконец он опустил руку и
неожиданно промолвил:
- Господи, помилуй.
- Вот именно, сэр.
Он взглянул на секретаря.
- Ты знаешь, Блэйн, я всегда недолюбливал адвокатов.
- Да, сэр.
Кимболл встал.
- Хорошенькое дельце. Я всегда говорил тебе, Блейн, что есть лишь одно
дело в мире, которое я умею делать. Торговать. Я отличный торговец, и это
странно, ибо я мягкий и слабый человек. В личных делах я теряюсь и не знаю,
как поступить. - Он ходил взад и вперед вдоль своего стола. - Да, вы правы -
это хуже, чем неприятность. Господи, как бы ты поступил на моем месте,
Блэйн?
Я кинул взгляд на секретаря. Тот замялся, но тут же сказал:
- Если вы хотите повидаться с Ниро Вулфом, я готов пойти с вами. Но на
вашем месте я взял бы с собой адвоката.
- Какие у меня встречи?
- Обычные, сэр. Ничего особенного. В одиннадцать тридцать у вас
свидание с человеком из окружной прокуратуры.
- Это может подождать. Сам придумаешь причину. Биржевые новости?
- С утра твердые цены на все, начинает снижаться на хлопок.
Кимболл повернулся ко мне.
- Где этот Ниро Вулф? Привезете его сюда.
- Это невозможно, мистер Кимболл. Он... - Однажды Вулф узнал, что я
представил его больным человеком, и я не хотел бы, чтобы мне влетело, как в
тот раз. - Он - эксцентричный гений, мистер Кимболл. А живет недалеко, всего
на Тридцать пятой улице. У меня внизу машина, и я буду рад вас отвезти.
- Я лишь однажды в своей жизни встречал гения. Эго был аргентинский
ковбой, гаучо. Ладно. Подождите меня в приемной.
В приемной я сидел, как на иголках. Встреча с Е. Д. Кимболлом, его
внешность и разговор с ним слегка отрезвили меня. Теперь я понял то, что
должен был понять еще вчера, как только узнал, что клюшка Кимболла стала
роковым орудием убийства. С той минуты, как на сцене появился
Кимболл-старший, мы ступили на дорогу, ведущую к финишу. Это было подобно
появлению того, кто был убит, а потом чудом возвращен к жизни, чтобы
ответить нам на вопрос, кто убил его, и ответить немедля. Вот кем для нас
был теперь Е. Д. Кимболл. Надо было немедленно доставить его в дом Вулфа,
чтобы тут же запереть все входы и выходы. Это надо сделать до того, как
Корбетт или кто-то другой получит шанс увидеть его. Откуда я знаю, что это
не Блейн-квадратная челюсть соорудил эту зловещую клюшку и сунул ее в сумку
Кимболла? Покуда здесь, в приемной, я ерзаю от волнения на стуле, он там, в
кабинете, может уже воткнул нож в спину бедняге Кимболлу, как сделал это с
Карло Маффеи...
Было без десяти одиннадцать. Я вскочил и стал мерить шагами линолеум.
Человек Андерсона - это наверняка Корбетт - будет здесь в десять тридцать, а
может ему по дурости взбредет прийти сюда раньше, и сидеть здесь, ждать. Я
хотел было попросить секретаршу позвонить Блейну, как дверь кабинета
открылась, и появился Кимболл, готовый ехать со мной, потому что на нем была
шляпа. От сердца отлегло. Кимболл кивнул мне, я бросился к дверям в коридор
и услужливо распахнул их пред ним.
У лифта, заметив отсутствие секретаря, я спросил:
- Мистер Блэйн не едет с вами?
Кимболл помотал головой.
- Он нужен здесь больше, а я без него обойдусь. Мне нравится ваше лицо.
Я заметил, если мне понравилось лицо человека, мы обычно с ним всегда
поладим. Доверие - это прекраснейшее чувство в мире, доверие к человеку.
Да, подумал я про себя. Такой преуспевающий торговец, как он, может
себе это позволить.
Машину я оставил к полуквартале отсюда. Я старался избегать улиц с
большим движением и в одиннадцать пятнадцать уже открыл перед Кимболлом
входную дверь особняка на Тридцать пятой улице.
Я провел посетителя в гостиную, попросил его подождать, пока я доложу,
а сам, прежде чем отправиться на кухню, проверил, хорошо ли я запер входную
дверь. Фриц пек пирожки с вишнями, и только что вынул противень из духовки.
Я схватил горячий пирожок и, черт побери, обжег язык.
- У нас пять к ланчу, не подсыпай яду больше, чем нужно, слышишь. Да не
впускай в дом кого попало. Если что покажется не так, зови меня.
Вулф был в кабинете. Как только я увидел его, я застыл в отчаянии. Он
производил уборку стола. Единственный ящик его стола, широкий, но
относительно мелкий, был выдвинут. С тех пор как Фриц стал приносить ему
пиво в бутылках, а не разливное в кувшине, как прежде, у шефа появилась
привычка, открыв бутылку, бросать крышки в ящик стола. Фрицу было запрещено
открывать любые ящики в кабинете хозяина, а я, решив, что Ниро собирает
крышки для какой-то одному ему известной цели, решил не вмешиваться. Я
увидел, что ящик стола лишь наполовину освобожден и вынутые крышки
разбросаны по столу. Вулф методично сортировал их по кучкам.
- Мистер Кимболл в гостиной. Может, он войдет и поможет вам в вашей
работе?
- Черт! - Вулф растерянно посмотрел на крышки, а потом на меня. - Не
может ли он подождать немного? - со вздохом произнес он.
- Конечно. Вас устроит, если он придет на следующей неделе?
Вулф опять вздохнул.
- Проклятье. Веди его сюда.
- А этот металлолом так и будет лежать на столе? Ну, ладно. Я
предупредил его, что у вас есть причуды. - Я говорил это, понизив голос, и
понизил его почти до шепота, когда вкратце проинформировал Ниро о Кимболле и
моем разговоре с ним. Он кивнул в знак одобрения, и я пошел за мистером
Кимболлом.
На лице у гостя было опять знакомое выражение веселой озабоченности. Я
представил их друг другу, подвинул Кимболлу кресло для гостей и, после того
как они обменялись приветствиями, сказал Вулфу:
- Если я вам не нужен, сэр, я займусь составлением отчета.
Он кивнул, и я уселся за свой стол, заваленный бумагами и с блокнотом
под ними, которым я незаметно пользовался в таких случаях. Я наловчился в
экономных знаках записывать почти дословно даже самую быструю речь, искусно
делая вид в это время, что занят поисками счета недельной давности, скажем,
из гастрономической лавки.
- Вы абсолютно правы, мистер Кимболл, - слышал я голос Вулфа. -
Терпение помогает человеку овладеть временем. Но есть много способов отнять
его у человека: стихийные бедствия, голод, войны, вступление в брак и,
пожалуй, наилучший из них - смерть, потому что сразу на всем ставит точку.
- Господи! - Кимболл явно нервничал. - Почему этот способ надо считать
наилучшим?
- В прошлое воскресенье, неделю назад, вы были очень близки к разгадке
этого. - Вулф укоризненно погрозил ему пальцем. - Вы, занятый человек,
только что вернувшийся из недельной деловой поездки, все же выкраиваете в
это же утро время, чтобы встретиться со мной, не так ли? Почему?
Кимболл с удивлением смотрел на Вулфа.
- Об этом я хотел бы прежде всего спросить вас.
- Хорошо, я скажу вам. Вы пришли, потому что растерялись. А это
нежелательное состояние для человека, находящегося в смертельной опасности.
На вашем лице, правда, нет страха, только растерянность. И это странно после
всего, что рассказал вам мистер Гудвин. Он сообщил вам, что четвертого июня,
двенадцать дней назад, Питер Оливер Барстоу по чистой случайности был убит,
и эта же самая случайность спасла жизнь вам. Вы приняли это известие с
недоверием, выраженным в весьма грубой форме. Почему?
- Потому что это нелепость. - Кимболл уже терял самообладание. -
Чепуха.
- Прежде вы говорили - чушь. Почему?
- Потому, что это чушь. Я пришел не для того, чтобы вести подобные
споры. Когда полиция, столкнувшись с трудностями, не может объяснить то, что
недоступно ее пониманию, она дает волю фантазии, лишь бы оправдать себя.
Хорошо, я это понимаю. Я считаю, что каждый должен заниматься своим делом,
как он это умеет, но зачем заставлять меня участвовать в этом? Увольте. Я
занятый человек, у меня есть дела посерьезней. Вы ошиблись, мистер Вулф, я
пришел к вам не потому, что я в смятении, и, разумеется, не для того, чтобы
вы меня пугали. Я пришел потому, что полиция собирается втянуть меня в свои
нелепые истории, а это может повредить мне, создает шумиху вокруг моего
имени, чего я, разумеется, не хочу допустить. Ваш помощник дал мне понять,
что вы можете помочь мне избежать этого. Если вы готовы, я заплачу вам за
это. Если нет, я найду кого-нибудь другого.
- Мм-да! - Вулф откинулся на спинку кресла и, чуть прикрыв глаза,
изучал лицо брокера. Наконец он покачал головой. - Боюсь, я не смогу помочь
вам избежать неприятностей с полицией, мистер Кимболл. В лучшем случае я мог
бы помочь вам избежать смерти. Но и в этом я полностью не уверен.
- Я никогда не надеялся ее избежать.
- Не уклоняйтесь от сути вопроса. Я говорю о нависшей над вами угрозе
насильственной смерти. Если я еще не распрощался с вами и продолжаю отрывать
вас от важных дел, то это не только потому, что вижу, как вы, словно глупец,
идете навстречу смертельной опасности. Я воздерживаюсь от многих
христианских порывов, ибо считаю, что человека нельзя спасать
принудительными методами. В данном случае мною движет еще и личный интерес.
Миссис Барстоу предложила награду в пятьдесят тысяч долларов тому, что
найдет убийцу ее мужа. Я намерен найти его. А чтобы сделать это, я должен
знать, кто пытался убить вас четвертого июня и, бесспорно, попытается снова
сделать это, если его не остановить. Если вы поможете мне, это будет на
пользу и вам и мне. Если нет, тогда, лишь какая-нибудь его ошибка при
второй, уже успешной попытке, сможет помочь мне уличить убийцу и отдать в
руки правосудия за оба преступления. Что ж, я согласен на любой вариант.
Кимболл недоуменно покачал головой, но не встал, а продолжал сидеть в
кресле, не выказывая никакой тревоги, а всего лишь интерес.
- Вы прекрасно говорите, мистер Вулф, Не думаю, что вы можете быть мне
полезным, потому что вы, как и полиция, верите во всякие неправдоподобные
истории. И тем не менее вы прекрасный оратор.
- Благодарю вас. Вам нравятся люди, умеющие хорошо говорить?
Кимболл согласился.
- Я люблю все хорошее. Хорошую речь, хорошую торговлю, хорошие манеры,
хорошую жизнь. Я не имею в виду богатство, роскошь. Я сам пытался жить
хорошо и хочу верить, что все этого хотят. Я знаю, некоторым это удается, но
верю, что они все же стремятся. Когда мы ехали в машине с вашим помощником,
я думал об этом. Я не хочу сказать, что то, что он мне говорил, не произвело
на меня впечатления. Конечно, произвело. Но когда я настаивал, что это чушь,
я искренне верил в то, что говорю, и придерживаюсь такого убеждения и
сейчас. И тем не менее это заставило меня призадуматься. А что если
действительно кто-то хотел меня убить? Кто бы это мог быть?
Он остановился, Вулф негромко спросил:
- Да, кто?
- Никто, - подчеркнуто произнес Кимболл.
Я про себя подумал, что если этот человек превратится, как Барстоу, в
труп, на который поостережется сесть даже изголодавшийся комар, я подам в
отставку.
- Как-то мне довелось встретить человека, который убил двух своих
коллег только за то, что им больше его повезло в торговле лошадьми, -
заметил Вулф.
Кимболл рассмеялся.
- Хорошо, что он торговал лошадьми, а не зерном. Если бы этот метод
усреднения прибыли получил всеобщее распространение в бизнесе, я был бы убит
не единожды, а миллион раз. Я отличный торговец, это единственное, чем я
могу гордиться. Я люблю зерно. А вы, наверное, любите фантастические
ситуации, хорошее убийство. Что же, это ваш бизнес. Я же люблю пшеницу.
Представляете, мировой запас пшеницы составляет семьсот миллионов бушелей! И
я знаю, где в эту минуту находится каждый бушель из этих семисот миллионов.
Обратите внимание, каждый бушель.
- У вас одного, небось, около сотня бушелей или, более того, не так ли?
- полюбопытствовал Вулф.
- Представьте, ни одного. Я сейчас не делаю ставок. Завтра, возможно,
или через неделю. Я совершил немало сделок, и все удачные. Я всегда играю по
правилам. Вот о чем я думал, когда ехал к вам. Я не знаю всех деталей дела
Барстоу, лишь то, что писали в газетах. Насколько я знаю, клюшку не нашли.
Думаю, ее никогда и не было Даже если клюшка будет найдена и окажется той,
что я дал Барстоу, чтобы сделать первый удар, все равно я не поверю, что
кто-то собирался с ее помощью убить меня. Я всегда придерживался правил, я
играл честно, как в делах, так и в личной жизни.
Он остановился.
- Есть множество способов причинить зло, - почти под нос пробормотал
Вулф. - Прямо, косвенно, материально, духовно, банально, фатально...
- Я никому не причинял зла.
- Вы так думаете? Помилуйте, так ли? Смысл святости в искуплении. Если
позволите, приведу в пример себя. Кому я причинил зло? Просто не знаю,
почему в вашем присутствии меня тянет на покаяния. Забудьте об убийстве
Барстоу, тем более что для вас это просто чушь. Забудьте о полиции, мы
найдем способы избавить вас от их надоеданий. Мне нравится беседовать с
вами, если, конечно, вам позволяют ваши неотложные дела. Надеюсь, я не
отрываю вас от какого-то срочного дела?
- Нет, не отрываете. - Кимболл был крайне польщен. - Срочные дела я
решаю немедленно. Моя контора целую неделю прекрасно обходилась без меня,
поэтому лишний час моего отсутствия делу не повредит.
Вулф понимающе кивнул.
- Хотите стакан пива?
- Нет, спасибо. Я не пью.
- А-а. - Вулф нажал кнопку звонка. - В таком случае, вы необыкновенный
человек, сэр. Вы приучили себя к воздержанию, вы - прекрасный бизнесмен, и к
тому же еще и философ. Один стакан пива, Фриц. Но мы говорили о зле, и я
грозил вам исповедью. Итак, кому я не причинил зла? Это риторический вопрос.
Я не разбойник, мне присущи романтические порывы, и при всем при этом я
порой удивляюсь, что все еще жив. Год назад человек, сидевший в кресле, в
котором сейчас сидите вы, поклялся убить меня при первом удобном случае. Я
вышиб из-под него, как говорится, фундамент его благополучия и сделал это из
чисто корыстных целей. В нескольких кварталах отсюда живет замечательная
умная женщина, чей аппетит и настроение существенно улучшились бы, если бы
она получила известие о моей смерти. Я мог бы до бесконечности приводить
подобные примеры. Но есть и такие, в которых трудно сознаться и еще труднее
простить. Спасибо, Фриц.
Вулф вынул пробочник из ящика, открыл бутылку, бросил крышку в ящик и
снова задвинул его. Наполнив стакан пивом, он залпом выпил его.
- В каждом деле свой риск, и об этом следует помнить, - заметил
Кимболл.
Вулф кивнул.
- В вас опять заговорил философ. Бесспорно, мистер Кимболл, вы -
человек образованный и начитанный. В таком случае вам будет понятно некое
необъяснимое состояние, побуждающее вас - в данном случае я говорю о себе, -
решаться на действия, которые при других обстоятельствах безоговорочно
считались бы достойными осуждения. В этом доме на верхнем этаже живет
женщина, которая не может желать мне смерти только потому, что в ее сердце
нет места злобе и ненависти. Каждый день, каждый час я причиняю ей
страдания. Я знаю это, и это мучает меня. И все же я продолжаю приносить ей
горе. Вы должны понять, насколько темны и неразгаданы такие психологические
состояния, и поэтому поймете глубину моих страданий, если я вам скажу, что
эта женщина - моя мать.
Я, добросовестно все записывавший, при этих словах с удивлением
посмотрел на Ниро Вулфа, ибо он говорил с такой убедительностью, а голос его
был тихим и ровным, что создавалось полное впечатление огромных усилий, с
которыми он пытался скрыть то, что творится у него в душе. На мгновение я
даже посочувствовал бедной старушке, хотя самолично каждый месяц отчислял от
нашего дохода некую сумму и отсылал ее в Будапешт, где и проживала родная
мать моего хозяина.
- Господи! - невольно воскликнул Кимболл.
Вулф выпил еще стакан пива и печально покачал головой.
- Теперь вы понимаете, почему я могу перечислить все виды зла и с
уверенностью сказать, что все они мне знакомы.
Поначалу казалось, что Кимболл не клюнет на это. Лицо его выражало лишь
самодовольное сочувствие. Более того - на губах было подобие довольной
ухмылки.
- Не понимаю, из чего вы заключили, что я образованный человек, - вдруг
сказал он.
Вулф удивленно вскинул брови.
- А разве это не так?
- Если вы так считаете, то это большой комплимент. Я бросил школу - это
было в Иллинойсе, - когда мне исполнилось двенадцать лет, а затем и совсем
сбежал из дома. Да и дома по сути у меня не было, жил у дяди с теткой. Мои
родители умерли. С тех пор я не учился. Если я образован, то это моя
собственная заслуга.
- Что ж, и это неплохо, - сказал Вулф низким, приглушенным почти до
шепота голосом. Он как бы приглашал: "Продолжайте", не произнося этого
слова. - Вы - еще одно доказательство этому Нью-Йорк - это хорошая школа для
мальчишки такого возраста, если, конечно, у него есть смекалка и характер.
- Возможно. Могло бы получиться и так, но только я не поехал в
Нью-Йорк. Я отправился в Техас. После года бродяжничества на пограничной
территории штата я перебрался в Галвестон, а оттуда в Бразилию и Аргентину.
- Вот как! Смекалки у вас хватило, а по образованию получились
космополитом.
- Да, пришлось немало поездить. Я провел в Южной Америке двадцать лет,
преимущественно в Аргентине. Когда вернулся в Штаты, в пору было идти снова
в школу учить английский. Я жил... по-разному все эти годы. Навидался и
натерпелся всего, не раз попадал в передряги, но чтобы я ни делал, я строго
придерживался честных правил игры. Приехав в Штаты, занялся торговлей мясом,
а потом перешел на зерно. Здесь я и нашел себя. Зерно требует человека,
умеющего предвидеть и не боящегося рисковать, чтобы предвидение стало
реальностью. Так гаучо объезжают лошадей.
- Вы были гаучо?
- Нет, я всегда был торговцем. Я был рожден им. Не знаю, поверите ли вы
в то, что я сейчас вам скажу. Не то чтобы я стыдился этого, нет. Сидя в
кабинете и следя за конъюнктурой на десятках зерновых рынков - а каждый из
них не знает, в какую сторону я ринусь, - я иногда с гордостью вспоминаю то
время. Я два года был разъездным торговцем.
- Не может быть?
- Да. Три тысячи миль в сезон, не слезая с лошади. По моей походке до
сих пор это видно.
Вулф с восхищением глядел на своего собеседника.
- Настоящий кочевник. Разумеется, вы тогда еще не были женаты?
- Да, я женился позднее, В Буэнос-Айресе. Тогда у меня уже была своя
контора на Авенидо де Майо...
Он вдруг остановился. Вулф налил себе еще пива.
Кимболл глазами следил, как он это делает, но мысли его были далеко.
Что-то заставило его прервать свой рассказ и перенестись в совсем иные
места.
Вулф понимающе смотрел на него, потом тихо произнес.
- Воспоминания... Понимаю.
Кимболл кивнул
- Да, воспоминания. Странная это вещь. Господи, неужели я вспомнил это
лишь потому, что вы заговорили о том, как мы умеем причинять зло, о разных
способах делать это, способах изощренных, роковых... Нет, тут совсем другое,
зло причинили мне, и не было никакой изощренности. У меня тоже возникают
состояния, о которых вы говорили, но в них, увы, нет романтики.
- Зло причинили вам?
- Да. Одно из самых ужасных, какие можно причинить. Это было тридцать
лет назад, но память об этом не перестает мучить. Я женился на красивой
девушке, аргентинке. У вас родился сын. Ему было два года, когда однажды,
вернувшись из поездки на день раньше, я застал моего друга в постели с моей
женой. Мальчик здесь же играл на полу. Я не отступил от правил. Я повторял
себе уже тысячу раз, что и сегодня поступил бы так же. Я выстрелил дважды.
- Вы убили их, - тихо промолвил Вулф.
- Да, я убил их. Кровь пролилась на пол и попала на игрушки сына. Я
оставил его. Сам не знаю, как я не убил его тоже, поскольку не был уже
уверен, что это мой сын. Я оставил его сидеть на полу, ушел и напился.
Напился в последний раз.
- Вы вернулись в Штаты?
- Через какое-то, время, месяц спустя. Я не думал бежать. В Аргентине
не бегут после этого. Но я свернул все свои дела там и навсегда покинул
Южную Америку. Я вернулся туда лишь четыре года назад.
- Покидая Аргентину, вы взяли мальчика с собой?
- Нет. Я вернулся теперь для того, чтобы сделать это. Когда я оставил
его, родственники моей жены забрали его к себе. Они жили в пампе. Там я и
встретил свою жену. Мальчика звали Мануэль. Это имя моего друга. Я сам
выбрал его, сам назвал сына в честь друга. Я вернулся в Штаты один, и все
двадцать шесть лет жил один, решив, что рынок куда лучше жены, которую я
себе однажды выбрал. Но, видимо, все это время меня мучили сомнения, или
человек к старости становится добрее. Возможно, я почувствовал свое
одиночество или старался убедить себя, что все же у меня есть сын. Четыре
года назад, когда я прочно встал на ноги, я вернулся в Буэнос-Айрес. Я нашел
сына в полном порядке. Когда семья жены разорилась, он был еще совсем юнцом,
после их смерти он пережил тяжелые времена, но в конце концов ему повезло.
Когда мы с ним встретились, он был одним из лучших летчиков аргентинской
армии. Мне пришлось уговаривать его изменить свою жизнь. Поначалу он
попробовал работать в моей конторе, но это было не его дело, и вот теперь на
деньги, которые я ему дал, он намерен заняться самолетами. Я купил участок в
Вестчестере, построил дом, и тешу себя надеждой, что, когда мой сын женится,
ему не придется совершать поездки, которые вдруг могут окончиться, как
когда-то моя.
- Ваш сын, конечно, знает... о матери?
- Не думаю. Хотя не знаю, мы об этом никогда не говорили. Надеюсь, он
не знает. Не потому, что меня мучает раскаяние, я поступил бы снова так же.
Я не делаю вида, что в Мануэле нашел именно такого сына, какого хотел бы,
если бы выбирал сам, и это можно было делать по заказу. Он - аргентинец, я -
из Иллинойса. Но он носит мое имя, и у него голова на плечах. Он, я надеюсь,
женится на американской девушке и тогда можно будет сравнять счет.
- Несомненно. - Вулф так и не притронулся к стакану с пивом, пена в нем
осела, оно напоминало по цвету остывший чай. Наконец он взял стакан и выпил.
- Да, мистер Кимболл, вы изложили свою точку зрения - вам причинили зло. Но
вы, как бы это выразиться, сами приняли меры. Если считать, что зло было
также причинено вашему сыну, вы теперь вполне успешно возместили это. Ваша
исповедь, пожалуй, не лучше моей. Волей-неволей я все же признаю свою вину.
Как сказал бы мистер Гудвин, тут уж не выкрутишься. Но если ваш сын тоже
страдает от этого зла?
- Нет!
- А если такое возможно?
Я увидел, как опустил глаза Кимболл, и понимал его. Я знал, как бывает
трудно иногда выдержать взгляд Ниро Вулфа. Но, казалось, что Кимболл,
удачливый торговец, застрахован от такого. А вот нет, дрогнул. И не пытался
скрыть этого. Он внезапно встал.
- Нет, не страдает, - повторил он. - Я не воспользовался вашим
признанием в своих целях, как вы, мистер Вулф, - бросил он в лицо Вулфу.
- У вас есть еще возможность, - ответил Вулф, не шелохнувшись в кресле.
- Можете использовать любые свои преимущества. Давайте начистоту.
Невиновному нечего меня бояться. - Он взглянул на часы. - Через пять минут у
меня ланч. Приглашаю вас разделить его со мной. Я в друзья не навязываюсь,
просто к вам и к другим в нашем положении у меня нет неприязни. Тридцать лет
назад, мистер Кимболл, вас постигло горькое разочарование, и вы действовали
решительно. А сейчас растерялись. Давайте подумаем, что можно сделать.
Оставайтесь.
Но Кимболл отказался. Мне показалось, что впервые он выглядел
испуганным. Ему хотелось как можно скорее убраться отсюда, но я не понимал
почему.
Вулф попытался еще раз уговорить его остаться. Но, видимо, у Кимболла
не было желания сделать это. Испуг исчез, он стал сама любезность.
Воскликнув в какой уже раз, - "Господи!" по поводу того, что так задержался,
он упрекнул Вулфа, что тот так и не сказал ему, как избавиться от надоеданий
полиции, и, выразив надежду, что разговор останется между ними, откланялся.
Я проводил его до входной двери и предложил отвезти в контору, но он
отказался, сказав, что поймает такси. Я смотрел ему вслед со ступеней
крыльца и убедился, что его ноги сохранили кривизну, отличающую бывалых
наездников.
Вернувшись и не найдя хозяина в кабинете, я прошел в столовую. Вулф уже
усаживался в кресло, а Фриц стоял наготове рядом, чтобы придвинуть его к
столу. Когда Вулф устроился, я тоже сел. Я знаю, что он не любит говорить о
делах за столом, но почему-то чувствовал, что на этот раз он изменит своему
правилу. И он действительно это сделал. Однако не так, как я ожидал. За
столом он любил говорить пространно и медленно на любую тему, пришедшую ему
в голову, обращаясь не только к самому себе, но и ко мне тоже. Я же,
полагаю, был неплохим слушателем. Но в этот день за столом он не промолвил
ни слова, лишь в перерывах между глотками пива задумчиво надувал и втягивал
губы. Он даже забыл прокомментировать, как обычно, кулинарные достоинства
блюд, приготовленных Фрицем. Это дало мне повод многозначительно подмигнуть
Фрицу, убиравшему чашки после кофе. Он понимающе кивнул в ответ, что, мол,
не обиделся на хозяина.
Вернувшись в кабинет, Вулф так же молча опустился в кресло. Я навел
порядок на своем столе, вынул из-под груды бумаг исписанные листки блокнота
и сколол их вместе. Затем сел и приготовился ждать, когда к хозяину вернется
рабочее настроение. Спустя какое-то время он шумно, как кузнечные мехи,
вздохнул, отодвинул кресло, открыл ящик стола и стал рыться в крышках от
пивных бутылок. Я молча следил за ним. Наконец, задвинув ящик, он сказал:
- Мистер Кимболл - несчастный человек, Арчи.
- Он обманщик.
- Возможно. И тем не менее он несчастный человек. Он осажден со всех
сторон. Его сын хочет убить его, и не намерен отступать от своего. Если
Кимболл признается в этом даже самому себе, он - конченный человек, и он это
знает. Его сын, а с его помощью и будущие наследники рода Кимболлов - это
все, ради чего он живет. Он не может признаться в этом и, видимо, не сделает
этого. Но если он не признается, более того, не предпримет ничего, он
обречен, ибо вскоре умрет и, возможно, страшной смертью. Эту дилемму ему не
решить, она слишком сложна и отягощена обстоятельствами. Он нуждается в
помощи, но не осмеливается просить о ней. Причина тому та же, что и у всех
смертных, - вопреки всему он надеется. Надеется, что, не признавшись, может
позволить себе уповать на "если". Ведь его сын уже пытался убить его и по
чистой случайности убил Барстоу. Может, сын поймет, что это не простая
случайность, а знак свыше. Может, его еще можно переубедить, он готов
поговорить с ним как мужчина с мужчиной, и тогда сын все поймет, пойдет на
разумную сделку с судьбой и подарит отцу жизнь взамен той, которую так
нечаянно отнял у другого. Тогда Кимболлу удастся дожить до того дня, когда
он сможет покачать внука на коленях. А пока состоится эта сделка, самая
значительная из всех его сделок, Кимболл-старший будет в постоянной
опасности. Это может напугать любого, даже того, кто моложе и честнее его.
Но он не просит помощи, ибо, попросив, выдаст сына, подвергнет его опасности
еще большей, чем та, которая грозит ему самому. Великолепная дилемма. Я
редко сталкивался с такой, чтобы так беспощадно наставила на жертву все свои
рога. Это так обескуражило Кимболла, что он совершил то, что редко когда
совершал, - он вел себя, как дурак. Он выдал своего сына и, однако, не
обезопасил самого себя. Он не скрыл того, что пряталось за его страхом, а
сам страх отрицал.
Вулф остановился. Он откинулся на спинку кресла, опустил подбородок на
грудь и сцепил пальцы на животе.
- Ладно, - сказал я. - С Кимболлом ясно, теперь как насчет Мануэля. Я
говорил вам, что он действует мне на нервы. Ну это неважно, но не напечатать
ли мне список всех улик, которые свидетельствуют, что он убил Барстоу?
- Проклятье, - вздохнул Вулф. - Я знаю, что картину для прочности надо
покрыть лаком. Но банка пуста, Арчи. Вернее, она исчезла. У меня ничего нет.
Я понимающе кивнул.
- Могу я внести предложение? Рядом с Плезентвилем в Армонке имеется
аэродром. Что если съездить туда и порасспросить?
- Можно. Но я сомневаюсь, что он пользовался открытыми аэродромами. Он
предпочитает осторожность Прежде чем ты туда отправишься, попробуем вот что.
Записывай.
- Много?
- Нет, всего несколько слов.
Я взял блокнот и карандаш.
Вулф стал диктовать "Каждого, видевшего меня и мой самолет на лугу в
понедельник, пятого июня, во второй половине дня, прошу отозваться. Заключил
пари, выигрыш пополам".
- Здорово, - воскликнул я. - Но он мог сесть и на поле для гольфа.
- Слишком людное место, - возразил Вулф, - и неизбежно кто-нибудь
возразил бы против этого. Пусть будет луг. Должно быть конкретное место.
Нет, не по телефону. По дороге завезешь в редакцию "Таймса". И четко
договорись, чтобы все ответы направлялись нам. Да, можно и в другие утренние
или вечерние газеты, на тех же условиях, Мануэль Кимболл - человек
достаточно хитроумный и стоит того, чтобы мы приняли меры предосторожности.
Если он увидит объявление, он постарается сам получить все ответы.
Я встал.
- Ладно. Я пошел.
- Подожди. Уайт-Плейнс будет до Армонка или после?
- До.
- Тогда зайдешь к Андерсону. Расскажешь ему обо всем, кроме Карло
Маффеи и Аргентины. Сделай ему такой подарок, это будет красивый жест. Также
скажи, что Кимболл-старший находится в опасности и нуждается в охране.
Кимболл, разумеется, будет это отрицать, и все меры предосторожности
окажутся напрасными. И все же когда кто-то вмешивается в дела, замышляемые
преступником, как это делаем мы с тобой, есть обязанности, которыми не
следует пренебрегать.
Сам прекрасно зная все это, я тем не менее высказался.
- Давать Андерсону информацию это все равно, что давать чаевые
контролеру в метро.
- Я думаю, недалек тот час, - заметил Вулф, - когда мы представим ему
счет.
14
Поскольку я заехал в редакции нескольких газет, чтобы поместить наше
объявление, а загородное шоссе в летнее время, да еще в конце недели (была
пятница), порядком перегружено, я добрался до Уайт-Плейнс лишь к четырем
пополудни. Я решил не предупреждать Андерсона и Дервина о своем приезде -
мой путь на Армонк все равно лежал через Уайт-Плейнс.
Но оба оказались на месте. При моем появлении девушка-секретарь
улыбнулась, что меня обрадовало, ибо если тебя забывают, то это значит, ты
теряешь свою неповторимость. Не спросив ни моего имени, ни к кому я, она
соединилась с кем-то по коммутатору.
- Похоже на возвращение блудного сына в отчий дом, не так ли? - пошутил
я.
- Скорее, на заклание тельца, - не задумываясь, ответила она.
После секундного ее разговора с кем-то, почти сразу же отворилась дверь
кабинета прокурора, и вышел Дервин.
- Что вам угодно? - спросил он, сделав пару шагов мне навстречу.
Я осклабился.
- Горячие новости. Можете вызвать вашего друга Бена Кука, только
поторопитесь.
Я не любитель конфронтации, поэтому тут же объяснил ему цель моего
визита.
- Я должен сообщить мистеру Андерсону нечто очень нужное, а может, и
вам, или вам всем вместе, как изволите.
Я так до сих пор и не узнал, чем занималась прокурорская команда в
Уайт-Плейнс всю неделю после того, как было произведено вскрытие. Делались,
правда, туманные намеки. Например, Андерсон поведал, что Корбетт побывал в
Холландском университете. Может, они там что-то и нашли, вроде сплетен о
том, что Барстоу оставлял какую-нибудь студентку на целый час после лекций
или другие "жареные" факты. Но насколько я понял, это ни на йоту не
приблизило их к тому, что чего-то стоило. Мне трудно было поверить, что
Андерсон не знал даже о сумке с клюшками, подаренной Барстоу его женой ко
дню рождения. От них же я узнал лишь одну стоящую новость - заключение
Нью-йоркской лаборатории. Специалист, производивший анализы, совершенно
определенно утверждая, что в крови убитого обнаружен змеиный яд. Это
заставило Андерсона и Дервина забыть о клюшках и с интересом переключиться
на мокассиновых змей. Мне стыдно в этом признаться, но и я был втянут в это
и потратил вместе с ними на всякие догадки несколько не очень приятных
часов. Однако вопрос об игле продолжал оставаться загадкой, хотя я видел
куда более странные предметы, попадавшие в человеческий желудок в результате
всяких случайностей. В окрестностях Вестчестера вполне могли водиться
мокассиновые змеи, и почему бы одной из них не заползти на площадку для
гольфа и не ужалить Барстоу. Было над чем поломать голову. О результатах
анализов они пока в газеты не сообщали, да и мне рассказали об этом, лишь
получив от меня свою долю информации. Так что обошлось на сей раз без особых
потерь. Но даже если бы в гольф-клубе "Зеленые луга" все площадки для гольфа
кишели змеями, все равно Андерсону и Дервину было трудно примириться с тем
фактом, что Ниро Вулф смог так точно предугадать результаты вскрытия.
Когда Дервин ввел меня в кабинет Андерсона, тот был не один. У него
сидел посетитель, с виду не очень похожий на сыщика, скорее, адвокат. Я сел
на стул и положил панаму на колени.
- С чем пожаловали? - нелюбезно осведомился Андерсон.
Мне этот человек был решительно неприятен, как и разговор с ним. Все в
нем меня отталкивало своей грубостью и примитивностью - лицо, манеры. Лучшим
видом общения с ним было бы дать ему в нос. Вот Дервин - другое дело.
Конечно, я и к нему не питал особой симпатии, как, скажем, к любимому
дядюшке, но он хотя бы понимал шутки.
- С информацией от Ниро Вулфа, - ответил я на вопрос. - Пожалуй, стоит
застенографировать.
Тут, конечно, не обошлось без насмешек и грубости с его стороны, но я
решил все стерпеть ради дела и держал себя в руках. Что толку придумывать
остроумные, разящие в лоб ответы, если я не могу воспользоваться самым
убедительным из них. Наконец, когда он понял, что так мы с места не
сдвинемся, он позвал стенографиста. Я начал. Я рассказал им о подарке на
день рождения, о том, где теперь находится сумка с клюшками Барстоу и как
она туда пропала, рассказал, почему и как Кимболл отдал Барстоу свою клюшку
для первого удара. Я предложил им поинтересоваться клюшками Кимболла и
узнать, где он их хранит, а также теми, кто мог иметь к ним доступ. Хотя я
зная, что это ничего не даст, потому что у Мануэля было множество других
возможностей получить доступ к клюшкам отца, но все же я подкинул им эту
мысль. Затем я передал прокурору просьбу Вулфа обеспечить безопасность
Кимболла-старшего, и особо подчеркнул это. Я сказал, что, по мнению Вулфа,
ответственность за безопасность граждан, чья жизнь под угрозой, полностью
лежит на властях, которые для того и существуют. Он же, Ниро Вулф, не может
отвечать ни перед самим собой, ни перед другими, если с мистером Е. Д.
Кимболлом что-либо случится, а это может произойти в любую минуту.
Когда я закончил, Андерсон стал задавать мне вопросы. Я отвечал, но не
на все. Это тянулось довольно долго, пока я наконец вежливо с улыбкой не
сказал:
- Мистер Андерсон, кажется, вы пытаетесь меня перетянуть на свою
сторону.
Он тоже был вежлив.
- И безуспешно, мистер Гудвин, - любезно ответил он. - Буду с вами
откровенен. Когда вскрытие подтвердило догадку мистера Вулфа, я был уверен,
что он знает, кто убийца. Когда же было объявлено о вознаграждении и
оказалось, что он до сих пор его не получил, я понял, что он не знает, кто
убил Барстоу. Нам известно все, что вы предпринимаете, и даже больше. Неясна
лишь одна деталь - как Вулф пришел к своей догадке. Мне все же хотелось бы
это знать, хотя я не считаю, что это так уж! важно, поскольку он от этого не
продвинулся вперед. И все же я готов выслушан вас. Со своей стороны, сам
расскажу все, что мы знаем. Например, сегодня утром мы получили заключение
из лаборатории: анализ показал наличие змеиного яда в крови Барстоу.
- Спасибо. Это позволяет мне не читать вечерние газеты.
- В газетах этого не будет. Могу рассказать вам еще кое-что.
И он это сделал, рассказав о поездке Корбетта в университет и прочую
ерунду, а закончили мы лекцией о мокассиновой змее. Думая о том, как наконец
добраться до Армонка и по дороге поскорее выбросить из головы все о змеях и
змеином яде, я наконец поблагодарил его, встал, надел шляпу и тут вдруг
заметил, что он обиделся. Но мне было уже не до этого. Напомнив ему еще раз
о необходимости обеспечить безопасность Е. Д. Кимболла, я откланялся.
Поскольку до Армонка было всего несколько миль в сторону, и я не знал,
как долго я там задержусь, я решил все же прежде завернуть в поместье
Барстоу. Из телефонной будки на Главной улице я позвонил Саре Барстоу. Она
была дома. Через двадцать минут я уже свернул на подъездную аллею поместья.
Тот же часовой, узнав меня, поприветствовал меня кивком и открыл ворота
На террасе кто-то пил чай, видимо, гости. Я прошел к боковому входу, и
Смолл снова провел меня в солярий, сказав, что мисс Барстоу сейчас будет. Он
спросил меня, не выпью ли я чаю.
- Вам самому пришло это в голову? - поинтересовался я.
Дворецкий и бровью не повел.
- Мисс Барстоу велела предложить вам чаю, сэр, - невозмутимо ответил
он.
- Я так и подумал, но предпочитаю стакан молока.
Через минуту он появился снова со стаканом молока. Я не успел допить и
до половины, как вошла Сара. По телефону я сказал, что это визит вежливости
и тревожиться не следует. Глядя на нее теперь, на легкость и
непринужденность ее движений, на всю ее молодую естественность, я подумал,
будь у нее клиника для разбитых сердец, я бы стал ее первым пациентом, если
бы не был занят чем-то поважнее.
- Вы хорошо отоспались и отдохнули за то время, что мы не виделись, -
заметил я в виде комплимента.
Она улыбнулась.
- Мне кажется, что я только и делала, что спала. Садитесь, прошу вас.
Я сел, продолжая держать в руке стакан с недопитым молоком.
- Спасибо за молоко, мисс Барстоу, очень вкусное. Сожалею, что оторвал
вас от гостей, но я ненадолго. Я только что был у прокурора Андерсона, мы
побеседовали, я рассказал ему о подарке вашей матери и о вашей поездке в
Территаун. Подождите, не заводитесь с полуоборота. Я ничего не собираюсь
предпринимать. Это просто стратегический ход, из тех, как говорят, что
приводят генералов к поражению. Все уже выяснилось. В сумке, которую
подарила вашему отцу ваша мать, были настоящие клюшки, и такими они
оставались все до конца. Никто ничего не замышлял против вашего отца. Его
смерть - случайность.
Потрясенная, она смотрела на меня, не в силах что-либо оказать. Я ждал,
когда она успокоится.
- Значит, это не убийство?.. Ниро Вулф ошибся, но тогда как же...
- Я же сказал, что это не убийство, и Ниро Вулф не ошибся. Произошло
это, как вы помните, у первой метки. Когда пришел черед вашему отцу начать
игру, его мальчишки с клюшками не оказалось рядом, поэтому Е. Д. Кимболл,
игравший после вашего отца, предложил ему свою клюшку для первого удара.
Именно она и убила вашего отца. Это роковая случайность. Его никто не хотел
убивать.
- Мой отец... - промолвила она. - О, я знала своего отца...
Я кивнул.
- Я уверен, вы хорошо его знали, мисс Барстоу. Вот и все, что я хотел
вам сказать. По телефону мне не хотелось говорить об этом, потому что я не
знаю, когда Андерсон намерен предать это гласности. Так что все, что я вам
сказал, - конфиденциально. Я не хотел бы, чтобы вы расспрашивали Андерсона о
моем разговоре с ним, и, пожалуйста, не думайте, что я обманываю вас. Если
его вдруг разберет любопытство и он начнет выспрашивать у вас, зачем и
почему вы так поступили с сумкой, пошлите его ко всем чертям. Теперь это уже
никого не интересует. Именно на этот случай я и решил вам все рассказать. Я
прекрасно понимаю, что такое лежать ночью без сна и гадать, кто убил твоего
отца. Так вот, вашего отца никто не убивал. Но лучше, чтобы об этом пока
знала лишь ваша семья.
Я встал.
- Вот и все.
Она оставалась сидеть. Наконец, подняв на меня глаза, спросила:
- Вы уже уходите? Я посижу здесь еще немного. Благодарю вас, мистер
Гудвин. Вы не допили свое молоко.
Я взял стакан, допил молоко и покинул комнату. Я еще надеялся, что
несмотря на такой хлопотный день, я всюду успею.
Когда я прибыл в Армонк, было уже около шести, хотя солнце стояло еще
высоко. На взлетной полосе аэродрома стояли два самолета, а третий шел на
посадку. Забор и стены деревянных ангаров украшали рекламные щиты: "Полеты -
5 долларов", "Попробуй, как на небесах" и прочее. Аэродром был неказист в
смысле наземных построек и удобств, но взлетная полоса была широкой, чистой
и ровной, как блин на сковороде. Я припарковался у края дороги и через
ворота направился к ангарам. Кругом - никого, кроме пилота только что
севшего самолета и двух его пассажиров. Я прошелся вдоль ангаров, заглядывая
в каждый, наконец в одном из них увидел двух парней, игравших в орлянку. При
моем появлении они прекратили игру. Я поздоровался.
- Хэлло, - сказал я и улыбнулся. - Сожалею, что помешал. Я ищу летную
карту, вернее, папку с картами. Может, я неточно выразился, я - не летчик.
Один из парней был совсем еще юнцом, другой, в комбинезоне механика,
выглядел постарше. Он выслушал меня и покачал головой.
- Мы не продаем летные карты.
- А я не собираюсь их покупать. Я ищу карту в красной папке, которую
мой брат оставил здесь неделю назад, точнее, в прошлый понедельник, пятого
июня. Возможно, вы помните. Узнав, что я буду проезжать мимо в Беркшир, он
попросил меня заехать сюда и взять карту. Он совершил посадку у вас на своем
личном самолете часов в шесть вечера и улетел в десять. Он уверен, что
оставил карту где-то здесь.
Механик покачал головой.
- Он не садился на нашем поле, сэр.
Я изобразил удивление.
- Как? Конечно, садился. Он-то хорошо знает, на каком аэродроме он сел.
- Может, где-то он и садился, только не на нашем аэродроме. Бот уже
месяц, как здесь не было ни одной чужой машины, только наши, разве что еще
один, двукрылый, утром неделю назад.
- Странно, - продолжал недоумевать я. - Вы уверены? Может, вас в тот
день здесь не было?
- Я всегда здесь, мистер. Я и ночую здесь. Если хотите знать, ваш брат
должен обязательно найти карту. Он без нее, как без рук.
- Похоже на то. А есть здесь поблизости еще другие аэродромы?
- Не так близко. Один в Денбери, другой в Поукипси.
- Да. Тем хуже для него. Извините за беспокойство. Очень вам
признателен.
Я ушел, сел в машину и стал думать, что делать дальше. Механик не
производил впечатление человека, которого за пять долларов можно уговорить
держать язык за зубами. Он говорил то, что было, вернее, не пожелал сказать
того, чего не было. Итак, Армонк отпадает. Поукипси тоже. Хотя Мануэль и
долетел бы туда минут за двадцать, но ему не удалось бы вовремя вернуться в
то место, где он оставил машину, а потом успеть доехать до места встречи с
Карло Маффеи. Их встреча должна была состояться где-то у станции
метрополитена в центре Нью-Йорка в семь тридцать вечера. Из Поукипси он не
успел бы. Денбери тоже отпадает. Я включил мотор и повернул на север.
Мне не хотелось делать этого, ибо было шестнадцатое июня, годовщина
спасения маленького Томми Вильямсона, день, когда в кабинете Вулфа он был
торжественно возвращен родителям. Этот день мистер и миссис Вильямсон и их
сын Томми, ставший уже на четыре года старше, отмечали за праздничным столом
у Вулфа. Каждый год они пытались пригласить его к себе, и все напрасно.
Супруги Вильямсоны мне нравились, да и Томми тоже, но больше меня
беспокоило, как воспримет мое отсутствие Фриц, всегда придававший этому дню
особое значение. Разумеется, он знал, что мистер Вильямсон владеет сетью
отелей и, видимо, хотел ему доказать, как много тот теряет от того, что
рестораны его отелей практически ничем не могут похвастаться. Нет блюд, о
которых Сол Пензер сказал бы: "Пальчики оближешь". Одна пятая всего, что
наготовил на этот день Фриц, предназначалась мне, а я вместо того, чтобы
уплетать за обе щеки да расхваливать, маялся среди кустарников и пальм в
каком-то Денбери, глядя в тарелку с печенкой и ветчиной, поджаренными явно
на разном масле.
В этом Денбери все сразу пошло наперекосяк. После неудачного обеда я
сразу же отправился на местный аэродром. Там никто ничего мне не мог
сказать. Я пошатался вокруг, пока наконец, когда уже стемнело, не появился
какой-то тип, который поверг меня в полное отчаяние. Он вел журнал полетов,
но мог бы и не делать этого, заявил он, потому что с точностью до минуты
помнит, начиная с Пасхи, когда садилось солнце в тот или иной день. Уезжая
из Денбери, я был уверен, что Мануэль Кимболл никогда там не бывал. И хотя
ночь была великолепной, возвращаясь в Нью-Йорк, я почти не замечал этого.
Конечно, Вильямсоны давно уехали, а Вулф лег уже спать.
На комоде меня ждала записка:
"Арчи, если ты ничего не узнал, попробуй утром связаться с газетой, где
печаталось объявление о квалифицированном мастере по металлу. А если твоя
вежливость и обаяние все еще действуют на мисс Фиоре, привези ее к нам
завтра к одиннадцати утра. Н. В."
Я не люблю есть на ночь и позволяю себе это лишь в крайних случаях. Но
я все же пошел на кухню за стаканом молока. Я с грустью посмотрел на остатки
пиршества, как смотрит, должно быть, какой-нибудь бедняга на могилу рано
ушедшей возлюбленной. Затем я поднялся к себе и лег спать.
Я проснулся поздно. За завтраком Фриц рассказывал мне, как прошел обед,
на который я не успел, но я проявил к этому слабый интерес. Вчерашние обеды
мало меня интересовали. Просматривая газеты, я искал объявление, которое
поместил накануне. Оно было напечатано и смотрелось совсем неплохо. Прежде
чем уйти из дома, я заглянул в кабинет и навел там порядок, хотя в этот день
мы никого не ждали. Когда я думал о Мануэле Кимболле, среди прочих деталей
меня смущала одна: свое объявление о мастере по металлу он передал в одну из
рекламных контор газеты "Таймс" в деловой части города. Не удобней ли было
бы - а замышляющий убийство тоже думает об удобствах - отнести его в контору
газеты где-нибудь в районе Таймс-сквера или на Сто двадцать пятой улице. Но
не это главное, это была всего лишь деталь, о которой размышляешь так, на
всякий случай, если больше зацепиться не за что.
Вот какую задачу мне предстояло выполнить: зайти в указанную рекламную
контору в деловой части города и попытаться выяснить, какая из девушек
оформляла заказ на объявление два месяца назад, кто подал объявление, как он
выглядел и кому затем направлялись ответы. Это примерно похоже на попытку
выяснить у спасателя на пляже Кони-Айленд, не купался ли там четвертого
июля, в день Независимости, лысый мужчина. Я зашел по пути в прокуратуру и
уговорил Перли Стеббинса с его бляхой составить мне компанию, для пущей
солидности. В выигрыше от этого визита остался, пожалуй, лишь он, поскольку
мне пришлось угостить его порцией виски. Просматривая подшивки за два
месяца, я узнал лишь, что объявление появилось в газете шестнадцатого
апреля; это вполне совпадало по времени. Но эта информация не стоила даже
рюмки виски.
Я отвез Перли обратно во дворец правосудия, а сам отправился на
Салливан-стрит.
Миссис Риччи наотрез отказалась впустить меня в дом. Она сама открыла
дверь и недовольно поморщилась, увидев меня. Я улыбнулся и сказал, что хочу
пригласить Анну Фиоре на прогулку. Я вел себя, как истый джентльмен, и
выслушал все ее обвинения в мой адрес, но когда она попыталась захлопнуть
дверь, чуть не прищемив мне нос, я перешел к делу.
- Позвольте, миссис Риччи, одну минуту, переведите дух и выслушайте то,
что я вам скажу. У Анны неприятности, не с вами, а с полицией, понимаете, с
полицией. Она рассказала нам кое-что, что может для нее плохо кончиться,
если полиция узнает. Они пока не знают, и мы не хотим, чтобы они узнали, но
у полиции есть подозрения. Мой хозяин хочет научить Анну, как себя вести с
ними. Он должен это сделать. Неужели вам хочется, чтобы Анна попала в
тюрьму? А теперь забудьте все ваши женские обиды.
Она враждебно смотрела на меня.
- Вы лжете!
- Нет, никогда. Спросите Анну. Позовите ее сюда.
- Оставайтесь на крыльце и не вздумайте входить в дом.
- Хорошо.
Она захлопнула дверь. Я сел на верхнюю ступеньку лестницы и закурил.
Была суббота, и на улице - толчея, шум и гам, как в тот пер...
