Дик Фрэнсис. Испытай себя
страница №6
...Девушка, заключил он, в момент смерти была раздета догола.
Он глубоко вздохнул. Он терпеть не мог таких дел. У него у самого были
дочери.
Со второй смены Тремьен вернулся в хорошем расположении духа, он даже
что-то насвистывал сквозь зубы. Он прямиком отправился в контору, выдал
Ди-Ди свежую порцию инструкций и сделал несколько коротких телефонных
звонков. Потом он зашел в столовую, сообщил мне о положении дел и попросил
оказать ему пару услуг, причем выразил уверенность (очень вежливо), что я не
смогу ему отказать.
Покореженный джип отправили на свалку. За заменой, подержанным, но
вполне пригодным "лендровером", нужно было ехать в Ньюбери. Тремьен хотел,
чтобы я поехал туда вместе с ним на "вольво", а затем пригнал новую машину
обратно в Шеллертон.
— Вез всяких разговоров, — согласился я.
Индустрия скачек вновь набирала темп, уже в среду открывался ипподром в
Виндзоре. Тремьен заявил к скачкам четырех своих лошадей и желал, чтобы я
отправился туда вместе с ним и полюбовался на результаты его работы.
— С удовольствием — ответил я.
Еще он сказал, что собирается вечером пойти к друзьям поиграть в покер,
и спросил, не смогу ли я приглядеть за Гаретом.
— Разумеется, — сказал я.
— Он вполне взрослый и может сам о себе позаботиться, но... вот...
— В компании веселее. Всегда лучше, когда кто-то рядом.
Он кивнул.
— Всегда к вашим услугам, — заверил я его.
— Ди-Ди считает, что мы злоупотребляем вашей любезностью, — прямо
заявил он. — Это так?
— Нет, — удивился я. — Мне нравится то, что я делаю.
— Кухарка, нянька, бесплатный шофер, бесплатный конюх?
— Вполне подходит.
— Вы имеете право отказаться, — неуверенно промычал он.
— Как только мне надоест, я сразу же извещу вас. Что до настоящего
момента, то мой статус меня вполне устраивает, мне приятно быть полезным.
О'кей?
Тремьен кивнул.
— К тому же это помогает мне лучше узнать вас. Для нашей книги.
Впервые за все время нашего знакомства я заметил на его лице слабую
тень беспокойства — он, видимо, не хотел выставлять всего себя напоказ
толпе, хотя я и не собирался раскрывать каких-либо секретов без его на та
соизволения. Меня пригласили не для того, чтобы я все кругом вынюхивал, а
затем забавлял публику жареными фактами; от меня требовался всесторонний
портрет человека, подтверждающий неукротимую жажду жизни. Можно, конечно,
упомянуть об одной или двух бородавках, но нельзя выпячивать самые
незначительные огрехи.
День катился по намеченному курсу; кроме того, по дороге в Ньюбери
Тремьен пронесся галопом по своим постъюношеским годам и поведал о своем
знакомстве с тотализатором (естественно, с подачи отца). Он поведал, что
отец советовал ему делать максимальные ставки, поскольку в ином случае не
почувствуешь ни радости победы, ни горечи поражения.
— Отец был, естественно, прав, — говорил Тремьен. — Но я более
осмотрителен. Я играю в покер, беспокоюсь о своих лошадках, делаю скромные
ставки, немного выигрываю, немного проигрываю — мой пульс от этого не
скачет. Я знаю некоторых владельцев, которые во время. забегов бледнеют и
трясутся. Их вот-вот хватит кондрашка от неуверенности, выиграют они крупную
сумму или все проиграют. Мой папаша был из этой породы, я же подобного не
понимаю.
— Вся ваша жизнь — тоже азартная игра, — сказал я. На секунду он
застыл в недоумении.
— Вы подразумеваете мою тренерскую работу? Здесь вы правы. Когда
победил мой Заводной Волчок, я дрожал от восторга, но ведь и горечи
поражений я тоже испытал немало. Так что можно сказать, что я в большей мере
делаю ставку на свой душевный покой, чем на денежный выигрыш.
Я записал этот пассаж. Тремьен, автоматически крутя баранку, покосился
на мой блокнот, и я подумал: "Он явно доволен, что эта цитата может попасть
в книгу".
Мне это показалось логичным — пусть сам герой напрямую беседует с
читателем, я же буду ему лишь немного помогать.
Вечером, когда Тремьен ушел играть в покер, Гарет попросил меня научить
его готовить.
Эта просьба поставила меня в тупик.
— В этом нет ничего сложного.
— А как вы сами научились готовить?
— Не знаю. Возможно, наблюдая за своей матерью. — Я взглянул на его
лицо и осекся. — Извини, я совсем забыл.
— Мне было нелегко с моей матерью. Она всегда говорила, что я путаюсь
у нее под ногами.
Моя же мать всегда разрешала мне, насколько я помнил, вылизывать из
миски остатки сладкой массы, приготовленной для кекса. И еще она любила
поболтать со мной, пока возилась на кухне.
— Ну, так что же ты хотел приготовить?
Мы проследовали на кухню, и Гарет настоятельно попросил меня испечь
картофельный пирог с мясом, причем настоящий, а не тот, что продается в
магазине и воняет коробкой и которым невозможно накормить даже пигмея.
— Будем делать пирог, согласен. Но прежде найди того пастуха*, --
усмехнулся я.
Моя шутка вызвала и у него улыбку, он внимательно начал наблюдать за
тем, как я рублю мясо, режу лук, развожу сухую подливку и готовлю приправу.
— Порошковая подливка сокращает время готовки, — объяснил я. — Твоя
мать пришла бы в ужас, но, кроме того, она размягчает мясо и придает ему
особый вкус.
Я растворил в воде часть порошка, вылил раствор в мясо, добавил кусочки
нарезанной луковицы и сдобрил все это сушеной зеленью. Затем накрыл кастрюлю
крышкой и поставил на слабый огонь.
— А теперь мы должны решить, — предложил я, — брать ли картошку в
клубнях или измельченные гранулы. Свежий картофель не пойдет? Нет? Тогда
гранулированный.
Он кивнул.
— Будем готовить в соответствии с инструкциями на пакете.
— Давай вскипятим восемь унций воды и четыре унции молока, — прочитал
я. Гарет поднял на меня глаза.
— Вы говорили, что воду следует кипятить. А в чем это лучше делать? Я
улыбнулся.
— Лучше всего для этого дела подойдет жестянка из-под кока-колы. Их
везде навалом, все привыкли бросать их где попало; стоит промыть их водой,
смыть всех пауков — ив них можно готовить. Эти жестянки всегда чистые.
— Шикарно, — оценил он мой совет. — Но для нашей картошки нам
потребуются масло и соль... А не могли бы вы записать то, что купили на
прошлой неделе, чтобы я имел возможность все это снова купить?
— Безусловно.
— Мне бы хотелось, чтобы вы не уезжали. В его голосе я услышал страх
одиночества.
— Я еще пробуду здесь три недели, — обнадежил его я. — А тебе не
хотелось бы совершить со мной в следующее воскресенье, если выдастся хороший
день, небольшую прогулку по близлежащим полям и лесам?
Он просиял. Мое предложение ему явно пришлось по вкусу.
— Можно, я захвачу с собой Кокоса?
— Естественно.
— Исключительно стремно!
С этими словами он радостно высыпал сушеный картофель в кипящую воду,
после чего мы все это варево положили на противень с уже поджаренным мясом,
затем поставили блюдо в гриль, чтобы подрумянить верх.
Этот наш кулинарный изыск удовлетворил нас обоих.
— А в наш пох^д мы захватим спасательный набор? — спросил он.
— Конечно.
— И костер разожжем?
— Если только на вашей земле, при условии, что твой отец разрешит нам.
Ведь у нас в Англии не разрешается разжигать костры где заблагорассудится.
Во всяком случае, без крайней на то необходимости. В любом случае всегда
следует получить согласие владельца частной собственности.
— Отец разрешит нам.
— Я тоже так думаю.
— Я сгораю от нетерпения.
Во вторник утром патологоанатом положил свой отчет на стол старшего
инспектора Дуна.
— Кости принадлежат взрослой молодой женщине примерно четырех или пяти
футов ростом. Возраст — около двадцати лет, плюс-минус два года. На черепе
остатки волос, по которым невозможно определить их истинную прижизненную
длину.
— Когда примерно она умерла? — спросил Дун.
— Полагаю, прошлым летом.
— А каковы причины смерти? Наркотики? Солнечный Удар?
— Если это наркотики, то нужно будет брать остатки волос на анализ,
чтобы понять, с чем мы имеем дело. Но травка здесь явно не замешана, как мне
кажется. Дело в другом.
— А в чем же может быть дело? — вздохнул Дун.
— У нее раздроблена челюстная кость, — ответил врач.
— . Это точно?
— Абсолютно. Ее задушили.
Жизнь в усадьбе Тремьена шла своим чередом: утренняя проездка, завтрак,
вырезки из газет, обед, ужин, обработка материала, небольшая выпивка.
Утром следующего дня я застал в конторе плачущую Ди-Ди и предложил ей
платок.
— Не обращайте внимания, — сказала она, всхлипывая.
— Могу я предложить свою жилетку?
— Не пойму, почему я с вами так откровенна?
— Слушаю вас.
Она промокнула слезы и бросила на меня быстрый извиняющийся взгляд.
— Видимо, оттого что я старше вас. Мне ведь уже тридцать шесть. — По
тому, с каким отчаянием это было сказано, я понял, что она явно тяготится
своим возрастом, будто сама цифра 36 вызывает у нее ужас.
— Тремьен сказал мне, что вы испытали разочарование на личном фронте?
— неуверенно спросил я. — Но он этого никак не уточнил.
— Разочарование?! Ого? Я любила эту скотину. Я даже гладила ему
рубашки. Мы много лет были любовниками, а он постоянно относился ко мне, как
к игрушке, которую в любой момент можно выбросить. И вот сейчас Мэкки
готовится стать матерью. Ее глаза вновь наполнились слезами, в которых
нельзя было не прочитать тоску по давно желаемому материнству. Такую боль в
лице мне приходилось видеть только у женщин, похоронивших любимого человека.
— А вы знаете, в чем тут дело? — загадочно спросила Ди-Ди. — Этот
подонок не соглашался на ребенка до нашего замужества. Только после. А
жениться на мне он вовсе не собирался. Теперь я это прекрасно знаю, но я
надеялась ради него... и теряла время... три года.
Она сглотнула, подавляя очередной спазм плача.
— Скажу вам откровенно, сейчас я готова иметь дело с любым мужчиной. В
свадебном кольце я больше не нуждаюсь. Мне нужен только ребенок.
Ее голос вновь захлебнулся в протяжном плаче, в нем слышались нотки
похоронного вытья. В таком отчаянном настроении она могла принять любое
неразумное решение, которое в конечном счете могло бы привести ее либо к
безумию, либо к бесплодию. Но в данный момент эти возможные последствия ее
явно не волновали.
Она промокнула глаза, вытерла нос и как-то встряхнулась, будто беря
себя в руки, пытаясь сдержать обуревающие ее эмоции. Когда я вновь взглянул
на нее, она снова безучастно печатала на машинке, делая вид, что нашего
разговора вовсе и не было.
Во вторник днем старший инспектор Дун приказал своим полицейским
прочесать всю округу, где были найдены кости. Основное внимание он
акцентировал на необходимости найти туфли.
Также им были даны указания, относящиеся к иным найденным вещественным
доказательствам. В их распоряжении были миноискатели, реагирующие на любое
присутствие металла. Они должны были осмотреть каждый упавший листок и
пометить на карте всякую безделицу, которая могла бы иметь отношение к этому
делу и тем самым помочь следствию.
В среду, вернувшись с очередной утренней проездки, мы вновь застали на
кухне Сэма Ягера.
На этот раз он приехал не на собственном автомобиле, а на заказанном
грузовике, чтобы забрать у Перкина пару штабелей тиковой древесины, которую
тот обещал отдать ему по дешевке.
— У Сэма есть суденышко, — сухо сообщил мне Тре-мьен. — Старая
разбитая посудина, которую он медленно превращает в шикарный гарем.
Сэм одобряюще усмехнулся и не стал этого отрицать.
— Каждому жокею волей-неволей приходится заботиться о своем долбаном
будущем, — сообщил он мне. — Я покупаю старинные лодочки и переделываю их
так, что они выглядят как новенькие. Последнюю из них я продал какому-то
гребаному газетному магнату. Эти на деньги не скупятся, особенно если товар
хороший. Никаких искусственных заменителей они не терпят.
Вот и новая неожиданность, подумал я.
— А где вы держите свою плавучую резиденцию? — спросил я, поджаривая
хлебец.
— Мэйденхед. На Темзе. У меня там недалеко стоянка, которая мне весьма
дешево досталась. Эти лодочки внешне весьма непрезентабельны, но в этом есть
свой смак. Никакой долбаный воришка не подумает, что там могут находиться
какие-либо ценные вещи. Поэтому нет нужды держать сторожевого пса.
— Так вот почему ты решил захватить эту древесину именно сейчас --
ведь твой плавучий дом лежит по пути к ипподрому, — догадался Тремьен.
— Не могу понять, откуда у него такая интуиция? — изображая на лице
лукавое удивление, спросил меня Сэм.
— Ну хватит об этом, — буркнул Тремьен, явно проводя линию между тем,
что Сэм может себе позволить сказать, а от чего ему лучше воздержаться.
Они начали обсуждать лошадей, на которых Сэму предстояло участвовать в
скачках в Виндзоре на следующий день.
— Творожный Пудинг, хоть не так уж и молод, но вполне резв: его нельзя
списывать со счетов, — уверял Тремьен. — Великолепную же еще рано так
гонять, лошадь может взбрыкнуть и не выдержать. Она еще слишком неопытна,
старайся чувствовать ее настроение.
— Согласен, — осмыслив сказанное, согласился Сэм. — А как насчет
Бессребреника? Можно попытаться сразу вырваться в лидеры гонки.
— Твои соображения?
— Ему по душе возглавлять бег. Иначе бы его опережали более резвые
лошади.
— Тогда держись в лидерах.
— Так и сделаю.
— Нолан в забегах любителей будет скакать на Ирландце, — сообщил
Тремьен. — Естественно, пока жокей-клуб не положит этому конец.
Сэм, хотя и нахмурился, но никак не выказал своей злобы. Тремьен
сказал, что Сэму завтра предстоит участвовать в скачках на ипподроме в
Тустере, и добавил, что в пятницу забегов не будет.
— В субботу же я намереваюсь отправить фургоном четверых или пятерых
своих скакунов в Чепстоу. Ты тоже поедешь туда. Вместе со мной. К счастью,
Нолан сейчас в Сандауне на лошади Фионы участвует в Охотничьих скачках на
приз Уилфрида Джонстона. Мэкки тоже, может быть, приедет в Сандаун, и мы ее
там увидим.
Вез всякого следа недавних слез за своим традиционным кофе зашла Ди-Ди
и, как прежде, села рядом с Сэмом. Тот, будучи явно профессиональным
соблазнителем, никак не хотел встревать в сложившиеся устои своего босса.
Ди-Ди, даже затащив Сэма в постель, вряд ли сумела бы сделать его отцом
своего ребенка. Здесь у Ди-Ди не было никаких шансов. Ей явно не везло с
решением своих личных проблем.
Тремьен дал ей очередные указания о подготовке фургонов для субботней
перевозки лошадей; мне показалось, что Ди-Ди это давно известно, и
напоминаний не требовалось.
— Не забудь также позвонить и сделать заявки на наших лошадей, которые
будут участвовать в скачках в Фолкстоне и Вулверхэмптоне. Заявлять ли
лошадей на скачки в Ныобери, я решу этим утром, перед тем как уехать в
Виндзор.
Ди-Ди кивнула.
— Распорядись, чтобы упаковали наши жокейские костюмы для скачек в
Виндзоре. Ди-Ди кивнула.
— Позвони шорнику, чтобы он проверил нашу тренировочную упряжь. Ди-Ди
кивнула.
— Ну вот вроде и все.
Он повернулся в мою сторону:
— Мы отправляемся в Виндзор в двенадцать тридцать.
— Хорошо, — ответил я.
Тремьен вновь поехал в Дауне наблюдать за проездкой второй смены,
заодно намереваясь опробовать новый "лендровер". Сэм Ягер пошел к Перкину,
чтобы забрать и загрузить свое тиковое дерево. Ди-Ди взяла свой кофе и
удалилась в контору; я же принялся сортировать вырезки по степени их
значимости, откладывая в сторону самые важные.
Примерно в это же время старший инспектор Дун зашел в комнату с
табличкой "Расследование происшествий" и выложил на стол фрагменты костей,
которые его люди принесли из леса.
В этой комнате также висели высушенные на радиаторе центрального
отопления остатки одежды. Были здесь и некогда белые, а теперь потерявшие
форму, изношенные мокрые кроссовки. Сбоку от них валялись четыре пустые
банки из-под кока-колы, проржавевшая игрушечная пожарная машина, сломанные
солнцезащитные очки, сморщенный кожаный ремень с разболтавшимися застежками,
бутылка из-под джина, еще почти новая пластмассовая расческа, старый
резиновый мяч, перьевая ручка с позолоченным пером, футлярчик с розовой
губной помадой, шоколадные обертки, дырявая садовая лопата и разорванный
собачий ошейник.
Старший инспектор Дун прошелся по комнате, со всех сторон рассматривая
эти "трофеи". Его лицо выражало напряженную работу мысли.
— Расскажи мне, девочка, — сказал он, — поведай мне, кто же ты.
Но вещи молчали, не давали ответа. Он позвал своих констеблей и
приказал им расширить сектор поисков.
Сам же он решил, так же как и вчера, просмотреть списки пропавших --
может, это наведет наконец на какую-нибудь мысль. Он знал, что^эта девушка,
возможно, приехала сюда издалека, хотя и допускал, с не меньшей степенью
вероятности, что она могла оказаться и местной жительницей. Жертвами
частенько становились местные. Поэтому он решил начать именно со списков
пропавших в данной местности. В списках значились двенадцать подростков,
которые постоянно убегали из дому, — любой из них мог стать жертвой;
четверо находящихся под надзором, но не явившихся на проверку парней; две
пропавшие проститутки и шестеро исчезнувших по неизвестным причинам.
Одной из этих шести исчезнувших была Анжела Ври-кел. Возможная причина
исчезновения: сбежала, боясь ответственности за то, что дала скаковой лошади
стимулятор. Эта фамилия не привлекла внимания старшего инспектора. Его
больше заинтересовала пропавшая дочь известного политического деятеля.
Возможная причина исчезновения: связалась с плохой компанией, отличается
непредсказуемостью поведения. Дун подумал: окажись пропавшая ею, это явно
не повредило бы его карьере.
ГЛАВА 9
Тремьен сказал мне, что единственным местом, куда он меня не может
взять с собой на виндзорском ипподроме, является святая святых — комната
для взвешивания. В остальное же время, добавил он, я не должен отходить от
него ни на шаг. Еще он выразился в том плане, чтобы я приклеился к нему и
ему не приходилось бы оглядываться на каждом шагу. В соответствии с этим его
указанием я вился за ним, как собачий хвост. Когда он останавливался на
минутку, чтобы поговорить с кем-либо, то представлял меня своим другом
Джоном Кендалом, а не каким-нибудь Босуэллом*. Он предоставил мне
возможность самому разбираться с той грудой информации, которая сыпалась на
меня со всех сторон, и редко давал какие-либо объяснения, ибо при всей его
занятости подобные объяснения легли бы на его плечи тяжким бременем. Жребий
выпал так, что все его четыре лошади должны были выступать в забегах подряд,
одна за другой.
По приезде в Виндзор мы быстро перехватили по бутерброду, пропустили по
стаканчику, а затем началась непрерывная суета: в весовую — забрать седло с
костюмами, проложенными свинцовыми пластинами, в стойло — лично проверить
упряжь и подтянуть подпруги (Тремьен всегда хотел, чтобы его лошади
выглядели красиво), на площадку для парадной выездки — чтобы переговорить с
владельцами и дать последние указания жокеям, на трибуны — смотреть заезды,
снова в стойла — поздравить победителей или выслушать оправдания жокеев,
опять в весовую — за новым седлом и новой одеждои, и так по нескольку раз.
Нолан тоже присутствовал на ипподроме. С тревогой в голосе он спросил
Тремьена, не получал ли тот какой-либо информации из жокей-клуба.
— Нет, — ответил тот. — А ты?
— Никакого долбаного писка.
— Выходит, тебя допустили. И не задавай вопросов. Не нарывайся на
отказ. Если бы они хотели, то давно бы уже сообщили, что ты не допущен.
Подумай лучше о победе. Владельцы Ирландца уже здесь, и их карманы набиты
деньгами, которые им не терпится на тебя поставить. Сделай им приятное. Как?
— Лучше бы они заплатили мне побольше, чем в прошлый гребаный раз.
— Ты прежде выиграй.
Тремьен в очередной раз нырнул в весовую, оставив меня наедине с
Ноланом, который задыхался от злобного скептицизма. Он пожаловался мне, что
эта гребаная публика позволила себе отпускать насмешки в его адрес, но ему
плевать на это, он с.. ть хотел на их долбаное внимание.
Нолану явно следовало бы вымыть рот сдлылом; мне с трудом удавалось
ловить его мысль в потоке непристойностей.
То же самое смело можно было сказать и о Сэме, который возник позади
нас и хлопнул Нолана по спине, вызвав тем самым еще большее его раздражение.
Как и Нолан, Сэм тоже был одет с иголочки, и я пришел к выводу, что в
официальных помещениях ипподрома принята именно такая форма одежды. Их
жокейские костюмы могли быть самых фантазийных расцветок: розовыми,
багряными, пурпурными — у кого на что хватало воображения, — но все они
прежде всего считали себя бизнесменами.
Я сразу же почувствовал явный холодок в их отношениях.
— Будь осторожен на Творожном Пудинге, — сказал Нолан, — осаживай
его; я не хочу, чтобы ты загнал его перед скачками в Челтенхэме, иначе ему
не одолеть Кима Мура.
— Я не нуждаюсь в советах всяких гребаных любителей, — ответил Сэм.
Ким Мур — основной его долбаный соперник.
— Гребать я хотел гребаных соперников.
Взрослые люди, подумал я, а матерятся, как впервые узнавшие эти слова
школьники.
В одном им можно было отдать должное: каждый был уверенным,
здравомыслящим и в высшей степени опытным жокеем.
Сэм выжал из Творожного Пудинга все возможное. В бинокль, который мне
одолжил Тремьен, я следил за его золотистой каской от старта до самого
финиша. Он шел ровно — третьим или четвертым, не боясь пропускать вперед
других наездников.
Виндзорский ипподром представлял собой большую восьмерку, а на
ипподромах такого рода на первом месте стоит тактика. Временами жокеев можно
видеть только - спереди, что лишает возможности определить, кто лидирует в
скачке. На одном из поворотов Творожный Пудинг плохо взял барьер, едва не
ткнувшись мордой в землю, и Сэм чуть было не вылетел из седла. Стоящий рядом
со мной Тремьен отпустил выражение, ничуть не уступающее по силе тем,
которыми так любил изъясняться Нолан. Однако и лошадь и жокей каким-то чудом
избежали падения, а Сэм сказал потом, что этот инцидент обошелся им в три
или четыре корпуса.
Чтобы нагнать эти три корпуса за оставшееся до финиша короткое время,
Сэм дал Пудингу несколько секунд на восстановление равновесия и прошел два
последних барьера с таким отчаянным безрассудством и пренебрежением к
собственной безопасности, что вызвал мое неподдельное изумление. Сэм
безжалостно пришпоривал, борясь за каждый дюйм.
Тремьен опустил бинокль и почти равнодушно наблюдал за стремительным
финишем. Он только удовлетворенно хмыкнул, когда морда Творожного Пудинга за
несколько метров до финиша показалась впереди.
Поздравления еще не успели отзвучать, когда Тремьен чуть ли не бегом
вошел в комнату, где чествовали победителей, увлекая меня за собой. После
восторженных, слов в его адрес Тремьен бросился осматривать взмыленное
запыхавшееся животное — нет ли у него каких-либо повреждений или порезов
(их не оказалось), затем дал короткое интервью прессе и пошел за Сэмом в
весовую, чтобы взять новое седло для Великолепной.
Когда он вышел, я увидел, как к нему приблизился Нолан и стал
жаловаться на то, с какой жестокостью обошелся Сэм с Творожным Пудингом и
что эта жестокость лишает его, Нолана, шансов на победу в Челтенхэме.
— Скачки в Челтенхэме состоятся еще через шесть недель, — спокойно
отреагировал Тремьен. — Уйма времени.
Нолан вновь скорчил недовольную гримасу.
— Сэм поступил совершенно правильно. Ступай и сделай то же на
Ирландце, — с невозмутимым терпением отрезал Тремьен.
Нолан гордо удалился в таком гневе, который был явно неуместен перед
заездом. Тремьен вздохнул, но не проронил ни слова. Мне показалось, что он
мог стерпеть от Нолана больше, чем от Сэма, хотя Сэм ему был явно более
симпатичен. Причиной тому могло быть многое: социальное положение,
аристократические манеры, связи.
В следующем заезде — скачках с препятствиями — Сэм проявил
исключительную галантность по отношению к Великолепной. С его легкой руки
эта неопытная молодка ни разу не споткнулась и явно чувствовала, чего от нее
хотел наездник. Она пришла к финишу третьей, и это, урх я понял, вполне
удовлетворило Тремьена; для меня же было истинным удовольствием наблюдать за
тем, как реализуются заранее намеченные планы. -
На пути на весовой к денникам за Ирландцем, который должен был
выступать в следующем заезде, Тремьен передал мне конверт с банкнотами я
попросил поставить всю сумму на победу Ирландца.
— Не люблю, когда люди видят, что я сам делаю ставки, — объяснил он,
— потому что они тут же понимают, что я уверен в победе, и сами ставят на
ту же лошадь, а это уменьшает мой выигрыш. Обычно я делаю это через
букмекера по телефону, но сегодня я должен был убедиться в состоянии грунта.
Дорожка после снегопада могла стать опасной. Вы не сделаете это для меня?
— С удовольствием.
Он кивнул и отошел, я же поторопился к окошкам тотализатора и протянул
сумму, которой бы мне хватило на то, чтобы прожить год. Ничего себе --
"ставлю по маленькой".
Я нашел его на парадной площадке и спросил, отдать ли ему билеты.
— Нет. Если он придет первым, заберите мой выигрыш, пожалуйста.
— Хорошо.
Нолан разговаривал с владельцами, источая обаяние и всячески
сдерживаясь в выражениях. В жокейском костюме он выглядел по-прежнему
щеголеватым, сильным и самоуверенным, но, как только он оказался в седле,
все его чванство как рукой сняло. Профессионализм взял верх, он
сосредоточился и успокоился.
Я плелся за Тремьеном, с трибун мы смотрели, как Нолан демонстрирует
свое исключительное мастерство, на фоне которого остальные любители
выглядели как ученики воскресной школы. Он выигрывал секунды, преодолевая
барьеры с необыкновенной легкостью, всякий раз вовремя давая лошади сигнал к
прыжку. Расчет, а не везение. Присущее ему мужество, за которое его полюбила
Мэкки, проявилось и здесь.
Владелицы — мать и дочь — не находили себе место от волнения. Хотя
они и не были бледны и не находились еще на грани обморока,, однако из их
слов следовало, что поставленные в тотализаторе деньги могут вернуться к ним
только с победой, до финиша же им еще долго предстояло кусать губы.
Нолан, как бы задавшись целью переплюнуть Сэма Ягера, с легкостью
преодолел три последних барьера и пришел к финишу, опередив ближайшего
соперника на десять корпусов. Тремьен позволил себе глубокий выдох, а
владелицы бросились обнимать друг друга и Тремьена и наконец перестали
дрожать.
— Вы могли бы сделать Нолану хороший денежный подарок, — без экивоков
сказал Тремьен.
Но женщины посчитали, что такого рода награда может смутить его.
— Дайте деньги мне, а я передам их ему. Никакого смущения.
Но мать с дочерью ответили на это, что лучше они побегут встречать свою
лошадь-победительницу. Так они и сделали.
— Жадные твари, — сказал Тремьен мне в ухо, когда мы наблюдали, как
они выпендриваются перед фотографом на фоне лошади.
— Они что, и в самом деле ничего не дадут Нолану? — спросил я.
— Это запрещено правилами, и они об этом знают. Любителям не положено
платить за победу. Нолан в любом случае должен был выступать на этой лошади,
он никогда не упустит такого шанса. А я благодаря своемужокею верну деньги в
двойном размере, — голосе егозвучал юмор. — Мне всегда казалось, что
жокей-клуб ошибается, запрещая профессиональным жокеям делатьставки на самих
себя. Он аправился в весовую забрать седло Сэма и взвесить упряжь для
Бессребреника, я же пошел к тотализатору за выигрышем, оказавшимся примерно
равным ставке. Нолан скакал на явном фаворите.
Когда я поделился этим своим соображением с Тремьеном, стоявшим у
парадной площадки и наблюдавшим за выездом Бессребреника, он объяснил мне,
что на Нолана ставят все, а это всегда уменьшает сумму выигрыша. Ирландец же
уже дважды в этом сезоне приносил победу. Он добавил, что нынешний его
двойной выигрыш сам по себе уже достоин удивления, он ожидал меньшей суммы.
Он тут же сказал, что я окажу ему услугу, если отдам ему деньги по пути
домой, а не прилюдно, поэтому я слонялся по ипподрому с целым состоянием в
левом кармане брюк, с мыслью о том, что если потеряю эту сумму, то никогда
не смогу ее возместить.
Мы поднялись на трибуны, чтобы наблюдать заезд, Бессребреника, который
сразу вырвался вперед, как и предполагалось, но не сумел удержать лидерства
на самых важных последних пятидесяти ярдах. Затем трое жокеев, державшихся
позади, увеличили скорость, и, хотя Бессребреник не сбавил темпа, они обошли
его.
— Очень плохо, — пожал плечами Тремьен.
— Вы и в следующий раз будете придерживаться этой тактики? — спросил
я, когда мы спускались с трибун.
— Очевидно. Мы пытались не выпускать его сразу вперед, но получалось
еще хуже. Его беда в том, что он не может сделать рывка перед финишем. Он
весьма резв, но никогда не знаешь, на какие скачки его заявлять.
Мы подошли к парадной площадке, где расседлывали неудачников. Сэм,
помахивая уздечкой, уныло улыбнулся Тремьену и сказал, что Бессребреник
сделал все, что мог.
— Я видел, — согласился Тремьен. — Тут ничем не поможешь.
Сэм отправился в весовую, а Тремьен глубокомысленно заметил, что, может
быть, стоит попробовать Бессребреника в скачках любителей и посмотреть --
может, Нолану удастся что-нибудь сделать.
— Вы умышленно заставляете их соперничать друг с другом в одних и тех
же скачках?
— Я исхожу из интересов владельцев, — подмигнул мне Тремьен. --
Пойдемте выпьем?
По-видимому, он договорился встретиться с владельцами Ирландца в баре
ипподрома, и, когда мы туда пришли, те уже праздновали победу за бутылкой
шампанского. Нолан, которому хоть и не обломилось денег, тоже был там, являя
собой саму любезность.
Когда дамы в состоянии эйфории покинули нас, Нолан напрямую спросил
Тремьена, говорил ли он с ними о денежном подарке. -
— Я сделал им такое предложение, — спокойно отозвался тот. --
Успокойся на том, что ты огребешь изрядную сумму от своего букмекера.
— Ничего себе изрядную сумму, будь она неладна, — пробурчал Нолан. --
Все уйдет этим кровососам адвокатам.
С этими словами он протолкался через посетителей бара к выходу, кипя
справедливым гневом, весьма ему присущим.
Тремьен смотрел ему вслед из-под полуопущенных век невозмутимым
взглядом.
— Ну и что же вы себе уяснили? — посмотрел он на меня.
— Полагаю, то, что вы от меня и ожидали. Он улыбнулся.
— Видимо, даже чуть больше. Я заметил, что вы всегда очень
наблюдательны. — Он с удовлетворением вздохнул и поставил пустой бокал. --
Две победы. Не на каждых скачках такое бывает. Поехали домой.
Примерно в то время, когда мы ехали домой и деньги Тремьена уже
покоились в его кармане, а не в моем, старший инспектор Дун сосредоточенно
рассматривал принесенные из леса новые трофеи.
Старший инспектор мурлыкал от удовольствия. Среди лежащей на столе
коллекции — женская сумочка. Ощущение полного счастья омрачалось лишь
одним: с одной стороны сумка оказалась порванной, скорее всего, собакой --
на коже были видны следы зубов. Содержимое сумки наполовину отсутствовало.
Тем не менее она была с ремешком, ржавым замком. Внутри сохранился порванный
коричневый пластиковый пакет, с какими любят ходить школьницы, зеркальце и
медальон.
Осторожными движениями Дун раскрыл дешевый медальончик и извлек из него
промокшую с одной стороны и совершенно сухую с другой цветную фотокарточку,
на которой был запечатлен мужчина рядом с лошадью.
Разочарованный, что эта находка никак не приблизит •его к установлению
владелицы сумочки, Дун связался по телефону с патологоанатомом.
— Вы спрашиваете о результатах сопоставительного анализа зубов, --
начал тот с места в карьер. — Зубы на снимках не имеют ничего общего с
теми, что были найдены среди костей. У нашей девочки были отличные зубки --
пара удалений, но ни одной пломбы. Извините.
Дун вновь испытал приступ разочарования. Дочку этого политикана
приходилось исключать из числа возможных жертв. Он вновь прикинул в уме
списки пропавших, отбросил проституток и остановил выбор на Анжеле Брикел.
Девушка-конюх. Анжела Брикел... и на снимке опять же лошадь.
Бомба над Шеллертоном разорвалась в четверг.
Тремьен у себя наверху принимал душ и переодевался для поездки в
Тустер, где должны были состояться скачки; в этот момент прозвенел звонок
входной двери. Ди-Ди пошла открывать и моментально возвратилась в столовую с
каким-то загадочным выражением на лице.
— Там двое мужчин, — сообщила она. — Говорят, что из полиции.
Предъявили свои удостоверения, но не сказали, что им нужно. Я проводила их в
семейную комнату. Пусть ждут, пока не спустится Тремьен. Вы бы пошли и
присмотрели за ними, если не возражаете.
— Несомненно, — согласился я, снимаясь с места.
— Благодарю, — сказала Мэкки и отправилась в контору. — Что бы им
там ни было нужно, все равно как-то неприятно.
Вскоре я понял, какое значение она вкладывала в свои последние слова, -
увидев этих двух мужчин, я сразу подумал, что прилагательное "серый" было
изобретено исключительно ради них, настолько безлико они выглядели при
первом рассмотрении.
Крайне заурядная одежда, стремление ничем не выделяться, подумал я.
— Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Вы Тремьен Викерс? — спросил один из них. -
— . Нет. Он скоро спустится. А пока можете располагать мной.
— Спасибо, сэр. Нет необходимости. Вы можете его позвать?
— Он в ванной.
Бровь полицейского поползла вверх. Тренеры обычно не принимают душ
перед утренней тренировкой, а делают это после, перед поездкой на скачки. У
Тремьена же была иная привычка. Об этом мне поведала Ди-Ди.
— Он с шести утра на ногах, — пояснил я. Глаза полицейского
расширились, будто я прочитал его мысли.
— Я старший инспектор Дун. Полицейский участок долины Темзы. Со мной
детектив-констебль Рич.
— Рад приветствовать вас, — вежливо раскланялся я. — Меня зовут Джон
Кендал. Прошу садиться.
Они осторожно уселись в кресла, отказавшись от предложенного мною кофе.
— Как долго ждать? — спросил Дун. — Мы должны увидеть его как можно
скорее.
— Недолго.
Дуну, прикинул я, было примерно пятьдесят, светлый шатен с густыми
усами темнее волос. У него были большие мосластые руки, и, как мы
впоследствии заметили, он говорил с легким беркширским акцентом.
В течение десяти минут, пока не спустился Тремьен, разговор явно не
клеился. Наконец он появился на лестнице, держа под мышкой пиджак и на ходу
застегивая рукава своей голубой рубашки.
— Привет, — поздоровался он. — А это кто?
Перед ним возникла Ди-Ди, явно собираясь представить наших визитеров,
то же попытался сделать и я, но Дун опередил нас обоих.
— Полиция? — абсолютно спокойно переспросил Тремьен. — А в чем,
собственно, дело?
— Нам бы хотелось поговорить с вами наедине, сэр.
— Вот как? Ну хорошо..
Глазами он попросил меня уйти и захватить с собой Ди-Ди.
Дверь за нами хлопнула.
Я вернулся в столовую, но тут же вновь услышал звук открывающейся двери
и голос Тремьена:
— Джон, если вас не затруднит, вернитесь, пожалуйста.
Я возвратился. Дун возражал против моего присутствия, настаивая на том,
что в этом нет никакой необходимости и пользы для дела.
— Я хочу, чтобы он это слышал. Будьте любезны повторить все, что вы
сказали.
— Я пришел проинформировать мистера Викерса о том, что в близлежащих
владениях найдены останки человека — женщины, некогда работавшей здесь. На
это в значительной степени указывают имеющиеся в нашем распоряжении улики.
— Анжела Брикел, — смиренно пояснил Тремьен.
— Ох.
— Как прикажете понимать ваше "ох", сэр? — насторожился Дун.
— Понимайте просто как "ох", — ответил я. — Несчастная девочка. Все
думали, что она просто удрала, боясь ответственности.
— У них есть фотография, — вмешался Тремьен, — и они ищут мужчину,
запечатленного на ней.
Тремьен повернулся к Дуну;
_ Покажите Джону эту карточку, — кивнул он. — Пусть он выскажет свое
мнение.
С большой неохотой тот протянул мне этот медальончик с фотографией.
— Вам известен этот мужчина? — спросил Дун.
Я взглянул на Тремьена и заметил на его лице замешательство.
— Не стесняйтесь. Скажите ему свое мнение.
- Гарри Гудхэвен? Тремьен кивнул.
- -- Это лошадь Фионы.
Гвоздичка. Та, которую якобы накачали допингом. - -- Как вы можете
узнать лошадь по фотографии? — спросил Дун.
— -- У лошадей, как и у людей, есть внешность. А Гвоздичку я уж
как-нибудь знаю. Она до сих пор у меня в конюшнях.
— А кто этот мужчина, Гарри Гудхэвен? — настойчиво спросил Дун.
— Муж владелицы лошади.
— Почему Анжела Брикел носила его фотографию?
— Она носила не его фотографию, — пояснил Тремьен. — Конечно, и его
тоже, но интересовала ее только лошадь. Ведь она ухаживала за ней.
На лице Дуна отразилось абсолютное недоумение.
— Для конюха, — сказал я, — лошади, за которыми он ухаживает, вроде
детей. Конюхи их обожают и всячески оберегают. Поэтому нет ничего
удивительного, что у нее в медальоне была фотография Гвоздички.
Тремьен посмотрел на меня каким-то слегка удивленным, но уважительным
взглядом.
Однако в моих словах не было ничего удивительного: я общался с конюхами
уже почти неделю.
— Все, что сказал Джон, абсолютнейшая правда, — кивнул Тремьен.
Сопровождающий инспектора констебль Рич постоянно делал пометки в
блокноте, хотя и не торопился: явно не стенографировал.
— Сэр, вы можете дать мне адрес Гарри Гудхэвена?
— Этот Гарри Гудхэвен, как вы изволили его называть, на самом деле
является мистером Генри Гудхэве-ном, владельцем имения Мэнорхаус в
Шеллертоне.
Дун, в свою очередь, промолвил:
— Ох.
В его мозгах произошла явная переоценка ценностей.
— Я уже опаздываю, — начал одеваться Тремьен.
— Но, сэр?
— Оставайтесь, сколько вам будет угодно, — бросил Тремьен, уходя. --
Беседуйте с Джоном или с моей секретаршей, с кем пожелаете.
— Мне кажется, что вы не совсем понимаете, сэр, — с отчаянием в
голосе бросил Дун. — Анжела Брикел была задушена.
— Что? — Ошеломленный Тремьен застыл на месте как вкопанный. — Я
думал, вы сказали...
— Я сказал, что мы обнаружили останки. Сейчас же, когда вы опознали...
э-э... лошадь, сэр, мы вполне уверены, что они принадлежат этой девушке. Все
остальное также совпадает: вес, возраст, примерное время смерти. И еще,
сэр... — Дун несколько замялся, как бы набираясь храбрости. — Не далее чем
на прошлой неделе в Королевском суде рассматривалось дело еще одной девушки,
которая была задушена... задушена здесь, в этом доме.
В комнате воцарилась тишина.
Наконец Тремьен сказал:
— Здесь нет никакой связи. Смерть, которая произошла в этом доме, --
это результат несчастного случая, что бы там ни думали присяжные.
— А мистер Нолан Эверард был как-нибудь связан с Анжелой Брикел? --
упрямо продолжал задавать вопросы Дун.
— Разумеется, был. Он выступает в скачках на Гвоздичке, кобыле,
изображенной на этом снимке. Он весьма часто виделся с Анжелой Брикел в ходе
работы. — Тремьен задумался. — Где, вы сказали, были найдены ее...
останки?
— Мне кажется, я об этом не упоминал, сэр.
— Хорошо, так где же?
— Всему свое время, — замялся Дун.
Мне же пришла в голову мысль, что он рассчитывает на чью-то оплошность:
тот, кто будет знать это место, скорее всего, и явится убийцей.
— Несчастная девушка, — сказал Тремьен. — Но тем не менее,
инспектор, сейчас мне необходимо идти на скачки. И вас ни в чем не
ограничиваю: оставайтесь и задавайте ваши вопросы. Джон проводит вас к моей
помощнице и к главному конюху. Джон, объясните Мэкки и Бобу, что произошло.
Договорились? Как со мной связаться, вы знаете. Все. Я ушел.
С этими словами он деловито и на хорошей скорости
выскочил из комнаты, и вскоре мы услышали шум отъезжающего "вольно".
На лице Дуна отразилось некоторое разочарование: он явно ощутил, как
трудно свернуть Тремьена с избранного им курса.
— Ну, инспектор, — нейтральным тоном спросил я, — с чего вы хотите
начать?
— Назовите ваше имя, сэр.
Я представился. Мне показалось, что в моем обществе он чувствует себя
более уверенно: видимо, сила моей личности не довлела над его собственной.
— А каков ваш... э-э... статус в этом доме?
— Я пишу историю этих конюшен. Его явно удивило, что кто-либо может
заниматься подобным делом.
— Очень интересно, — неубедительно промычал он.
— Да, конечно.
— А вы... э-э... были знакомы с потерпевшей?
— Анжелой Брикел?, Нет, не был. Мне известно, что она исчезла прошлым
летом; я же здесь недавно, от силы десять дней.
— Но вы знаете об этом исчезновении, — подозрительно покосился на
меня Дун.
— Пойдемте, я покажу вам, откуда я это знаю, — предложил я.
Я провел его в столовую и продемонстрировал ему груду вырезок, пояснив
при этом, что они являются исходным материалом для моей будущей книги.
— В этой комнате я работаю. А где-то в одной из тех стопок, — показал
я, — находятся отчеты об исчезновении Анжелы Брикел. Вот откуда я о ней
знаю, и это все, что я знаю. В течение всего времени, что я здесь живу, я ни
разу не слышал, чтобы кто-нибудь упомянул ее имя.
Он! просмотрел вырезки за прошлый год, нашел газетные отчеты об этой
девушке, несколько раз кивнул и аккуратно положил их на место. Видимо, он
разочаровался в моей персоне, и я заметил, что он стал более разговорчив.
. — Хорошо, сэр, — сказал он, успокоившись. — Вы можете начать
представлять меня обитателям этого дома, объяснив предварительно, почему я
буду задавать вопросы, а по своему прежнему опыту я знаю, что, как только
речь заходит об останках, люди начинают воображать всякие ужасы, им
становится - дурно и это отнимает уйму времени, поэтому прошу вас, сэр,
сообщать не об останках, а о найденных костях, вполне чистых и без всякого
запаха; постарайтесь убедить домочадцев в том, что никаких ужасов нет. Я
думаю, это у вас получится.
— Благодарю, — в некотором оцепенении промолвил я.
— Видите ли, звери и насекомые начисто обглодали все кости.
— А не кажется ли вам, что сам этот факт приведет людей в ужас?
— Следовательно, не стоит подчеркивать это, сэр.
— Не буду.
— Ее одежда, обувь, сумочка и губная помада у нас в полицейском
участке, все это было найдено рядом с останками, и мои люди продолжают,
поиски в... — он осекся на полуслове, не желая выдавать мне этот секрет.
Тем не менее из того факта, что скелет был обглодан, я сделал вывод,
что убийство, вероятнее всего, произошло не в помещении. В этом был также
определенный резон и потому, что потерпевшая служила конюхом.
— И еще, сэр. Не говорите, пожалуйста, что она была задушена, просто
найдена.
— Как же вам удалось определить, что ее задушили, если почти ничего не
осталось?
— Подъязычная кость, сэр. В горле. Сломана. А сломаться она могла лишь
от прямого удара или постепенного сдавливания. Пальцами, как правило, сзади.
— Ну и дела. Понятно. Вам виднее, оставляю это вам. Давайте лучше
начнем наш обход с секретарши мистера Викерса^ Ди-Ди.
Я отвел его в контору и представил. Констебль Рич как тень следовал за
нами и молча делал свои записи. Я объяснил ей, что, вероятно, нашлась Анжела
Брикел.
— Прекрасно, — вырвалось у нее непроизвольно, когда же она поняла, в
чем дело, то устало произнесла:
— О боже!
Дун попросил разрешения воспользоваться телефонем, Ди-Ди кивнула. Дун
звонил своим людям в полицейский участок.
— Мистер Викерс опознал лошадь на фотографии как одну из тех, за
которыми в его конюшнях ухаживала Анжела Брикел. Мужчина — владелец лошади,
вернее сказать, муж владелицы. Я уверен, что мы, вне всяких сомнений, имеем
дело с Анжелой Брикел. Сможете организовать посылку курьера к ее родителям?
Их адрес у меня в кабинете. Сделайте это без промедления. Мы не хотим, чтобы
нас опередил кто-нибудь из Шеллертона. Не надо травмировать их раньше
времени. Сообщите им об этом потактичнее, поняли? Спросите, смогут ли они
опознать одежду и сумочку. Если Молли на дежурстве, то лучше всего попросить
поехать ее. Она благотворно действует на людей в таких ситуациях, смягчает
их горе. Пошлите Молли. Если нужно, пусть захватит кого-нибудь из
констеблей.
Он выслушал ответ и положил трубку.
— Бедняжка мертва уже более шести месяцев, — сообщил он Ди-Ди. --
Все, что от нее осталось, — это дочиста обглоданные кости.
По изменившемуся лицу Ди-Ди я понял, что это сообщение не из самых
приятных, однако понял я и Дуна с его грубым гуманизмом: присохшие к ране
бинты лучше срывать сразу.
Он спросил Ди-Ди, есть ли у нее какие-либо соображения относительно
исчезновения Анжелы Брикел. Была ли девушка несчастлива? Водились ли у нее
дружки?
— Не имею понятия. До тех пор, пока она не сбежала, после того как
дала лошади шоколад, мы мало ею интересовались. Глупо было с ее стороны.
На лице Дуна отразилось недоумение. Пришлось объяснить ему, что в
шоколаде содержится теобромин.
— Об этом сказано в тех вырезках, — добавил я.
— На месте происшествия мы нашли несколько шоколадных оберток, --
сказал Дун. — Нельзя давать шоколад... Стало быть, именно в этом
заключается суть фразы в одном из отчетов: "не исключено, что лошади был
введен допинг"?
— В самую точку, — согласился я.
— Шоколад, — с отвращением повторил Дун. — Стоило из-за него
погибать.
— Вы ищете грандиозный заговор? — осведомился я. — Разветвленную
сеть торговцев наркотиками?
— Я должен все предусмотреть.
— Анжела Брикел не имела никакого отношения к наркотикам. Вы сами не
знаете, что говорите, — уверенно произнесла Ди-Ди.
Дун не стал развивать эту тему, он выразил желание поговорить с
конюхами, а Ди-Ди попросил никому ничего пока не сообщать об этом разговоре,
заметив, что предпо- ~ читает сделать это сам. Еще он намекнул, что
нежелательно торопиться сообщать несчастным родителям об этой трагедии.
— Но я, конечно, могу рассказать Фионе, — запротестовала Ди-Ди.
— Фиона, это кто? — нахмурился Дун, пытаясь что-то вспомнить.
— Фиона Гудхэвен, владелица Гвоздички.
— Вспомнил. Нет, ей тоже нельзя рассказывать. В особенности ей. Мне
важно услышать от людей их спонтанные мысли, соображения, впечатления, а не
подготовленные монологи после многочасовых совместных обсуждений с друзьями.
Я заметил, что первое мнение яснее и наиболее ценно.
Говорил он убедительно, но без командных ноток в голосе — в результате
Ди-Ди согласилась отказаться от своего намерения. Она не спросила, что
явилось причиной смерти. Если бы из слов Дуна она уловила намек на убийство,
Ди-Ди так бы не сделала. Видимо, не спросила из скромности.
Дун попросил отвести его в конюшни. Я же предупредил его, чтобы при
разговоре с Мэкки, помощницей и невесткой Тремьена, он. учитывал ее
беременность.
Он бросил на меня острый взгляд.
— Я вижу, вы человек тактичный, — заметил я. — Постарайтесь смягчать
удары.
В его взгляде я не прочел особой уверенности, он никак не отреагировал
на мою просьбу — ни в положительном, ни в отрицателънолм смысле. Когда мы
появились на конюшенном дворе, оказалось, что Мэкки уже ушла. Застали мы
одного Боба Убтсона, который, вооружившись пилой, молотком и гвоздями,
мастерил новые крепления для хранения седел. Встретил он нас на пороге
мастерской, явно недовольный, что его побеспокоили.
Я представил Боба Дуну, а Дуна — Бобу. Дун сообщил ему, что случайно
найдены человеческие останки, принадлежащие, вероятнее всего, Анжеле Брикел.
— Нет! — воскликнул Боб. — Не может быть. Несчастная сучонка. Что с
ней случилось? Свалилась в каменоломню?
Отсутствующим взглядом Боб посмотрел на деревянную заготовку, которую
держал в руках: казалось, он забыл, что с ней надо делать.
— Почему вы так говорите, сэр? — внимательно спросил Дун.
— Манера речи, — Боб пожал плечами. — Я всегда считал, что она
просто смылась. Хозяин клялся, что это она накормила Гвоздичку шоколадом, но
я так не считал. Всем известно: этого нельзя, делать. Ну ладно, кто же нашел
ее? Куда она сбежала?
— Ее обнаружили совершенно случайно, — повторил Дун. — У нее были
какие-нибудь неприятности с дружком?
— Не имею понятия. У нас здесь двадцать конюхов — мужчин и девушек.
Они постоянно приходят и уходят. Сказать по правде, я плохо ее знал, помню
только, что она была очень сексуальная. Спросите миссис Гудхэвен, та была к
этой девушке очень добра. Порасспрашивайте девушек, некоторые из них жили с
ней вместе в одном общежитии. Почему вы спросили о ее дружке? Она что,
замахнулась на какую-нибудь шишку? И сбежала с ним? Я прав?
Дун не ответил ни да, ни нет, и я осознал его идею, заключающуюся в
предпочтении выслушивать неподготовленное мнение и первичные заключения
заранее не посвященных в суть происшествия людей.
Они еще беседовали в течение некоторого времени, но, насколько я мог
судить, никакой новой информации инспектор Дун не выудил.
— Вы хотите встретиться с Мэкки, — сказал наконец Боб. — Это молодая
миссис Викерс. Здешние девушки рассказывают ей то, чего никогда не
рассказали бы мне.
...
