Дик Фрэнсис. Испытай себя
страница №3
...есте.управимся. Жуткий ветер. Пошли.
В прихожей я спросил его о процедуре утреннего кормления.
- Боб Уотсон приходит в шесть, — коротко ответил он.
протеина. Обеспечивает тепло. Снабжает энергией. Чистокровные, породистые
лошади, получая корм с большим содержанием белка, генерируют много тепла.
При такой погоде это просто необходимо. Попробуйте найти ведро с замерзшей
водой хотя бы в одном из денников — практически невозможно при любом
морозе. Мы делаем все возможное, чтобы избежать сквозняков, но имейте в виду
— животным необходим свежий воздух. Изнеженные лошади быстрее всего
становятся жертвами различных вирусных заболеваний.
Мы вышли на двор, и из-за порыва ветра я не расслышал его последних
слов. У меня перехватило дыхание, и я понял, что сегодняшнее утро ничуть не
лучше вчерашнего вечера — примерно десять ниже нуля плюс сильный порывистый
ветер. Насколько я мог вспомнить, последний раз такие морозы были в тысяча
девятьсот шестьдесят третьем году — самом холодном даже после тысяча
семьсот сорокового.
Конюшенный двор был рядом, и дорога не заняла много времени. Вчера, в
темноте, двор казался вымершим, сегодня же везде горел свет и повсюду кипела
работа.
— Боб Уотсон, — сообщил Тремьен, — не просто главный конюх. У него
богатый опыт, и он с честью справляется со многими обязанностями. Боб
самостоятельно берется за любую работу, необходимую для поддержания
конюшенного двора в должном состоянии и для его совершенствования:
пиломатериалы, цемент, водопроводные трубы — все на нем.
Не успел Тремьен закончить свою хвалебную речь, как навстречу нам вышел
объект сего панегирика. Заметив, что он смотрит на мой лыжный костюм, я не
преминул поблагодарить его за своевременную доставку.
— Все готово, хозяин, — обратился он к Тремьену.
— Хорошо. Распорядись, чтобы выводили. Потом, если собираешься ехать в
Ридинг, можешь отчаливать.
Боб кивнул и подал какой-то знак — из открытых дверей конюшен
появились фигуры, ведущие в поводу лошадей, — то были наездники в прочных
касках. На лошадях красовались теплые попоны. На фоне причудливой игры света
и тени эти величественные создания природы с вырывающимся из ноздрей паром,
в перестуке копыт по мерзлому, покрытому льдом паддоку, настолько
взволновали меня и доставили такое наслаждение, что я впервые за все это
время почувствовал прилив сил и не пожалел о своем решении. Почему я не умею
рисовать, подумал я, однако тут же отогнал эту мысль, поскольку пбнЯл, что
ни на холсте, ни даже на кинопленке невозможно запечатлеть это ощущение
первобытной жизни и передать все движения и запахи окутанного морозным
туманом двора.
Боб помог каждому из конюхов вскочить в седло; всадники, а их было
примерно двадцать, выстроились в линию и направились в сторону дальнего
выезда: головы наездников плавно покачивались в такт движению длинных и
стройных конских ног.
— Изумительно! — я не пытался скрыть свой восторг. Тремьен взглянул
на меня:
— А вы запали на лошадок, не так ли?
— А вы? Вам же это не в новинку? Он кивнул.
— Я люблю их, — как нечто само собой разумеющееся констатировал
Тремьен и в том же тоне добавил: — Поскольку джип все еще в канаве, нам
придется добираться до тренировочной дорожки на тракторе. Как вы на это
смотрите?
— Положительно, — ответил я, готовясь получить представление о том,
как тренируют лошадей для стипль-чеза*.
Пока я забирался в кабину трактора по обвязанным цепями колесам,
Тремьен объяснил мне, что он и его работник, ответственный за тренировочное
поле в Даунсе, уже позаботились о подъездном пути и беговых дорожках,
которые было необходимо разровнять для утренней проездки. Тремьен управлял
трактором очень уверенно — явно чувствовалась длительная привычка. Почти
весь путь он крутил головой и смотрел на что угодно, только не на дорогу.
Его особняк и конюшенный двор, как теперь я понял, располагались на
краю травянистого нагорья, поэтому было достаточно пересечь лишь одну
проезжую дорогу, чтобы оказаться на холмистом пастбище, служащем
тренировочным полем, с беговыми дорожками. Дорога к полю была покрыта тонким
слоем какого-то специального неизвестного мне вещества, позволяющего
избежать скольжения.
Чтобы шумом трактора не испугать лошадей, Тремьен дождался, пока они
благополучно минуют переезд; только затем на приличном расстоянии последовал
за своими питомцами. Потом наши пути разошлись — всадники на лошадях
повернули вправо, мы же начали вскарабкиваться на холм, двигаясь в сторону
горизонта, медленно выползающего из темноты в слабых лучах восходящего
светила. Сквозь порывы ветра Тремьен успел поведать мне, что тихое и
спокойное утро в низинах к востоку и западу от Беркшира и Уилтшира это такая
же редкость, как честный грабитель. День, тем не менее, прояснялся --
бледно-серое небо, очищаясь от облаков, начинало прозрачно синеть над грядой
заснеженных холмов.
Когда Тремьен заглушил двигатель, кругом воцарилась заповедная,
проникающая в самую душу тишина; возникло такое чувство, что этот покой, это
уединение царят здесь уже тысячи лет и что открывшийся нашему взору пейзаж
существовал в этом своем первозданном виде еще задолго до появления на Земле
человека.
Мои возвышенные размышления прервал голос Тре-мьена, прозаически
сообщившего, что если бы мы не остановились, а подъехали к следующей бровке,
то оказались бы рядом с системой препятствий и барьеров тренировочного поля.
Сегодня, добавил он, предусмотрен только галоп вполсилы на всепогодной
дорожке. Мы направились к небольшой, покрытой снегом насыпи, с которой
хорошо была видна длинная темная лента свободной от снега земли, лента,
сбегающая куда-то вниз и исчезающая из поля зрения на каком-то витке у
подножия холма.
— Они будут двигаться по направлению к нам, — пояснил он. --
Всепогодная дорожка покрывается деревянной стружкой. Впрочем, может быть, я
говорю об известных вам вещах?
— Нет, — заверил я. — Рассказывайте обо всем, пожалуйста.
Он уклончиво и неопределенно хмыкнул в ответ, затем поднял мощный
бинокль — мне подумалось, что в бинокль с таким увеличением вполне можно
разглядеть душу наездника. Я обратил свой взор туда же, куда и он, однако
мне с большим трудом удалось наконец рассмотреть три тени, движущиеся по
темной дорожке. Казалось, прошла уйма времени, прежде чем они приблизились к
нам, однако на самом деле медленный бег был лишь иллюзией. Как только лошади
подскакали ближе, их скорость стала очевидной — напряженная работа мускулов
и бешеный стук копыт.
В два или три проезда всадники проскакали мимо нас.
— Две лошади из этой группы принадлежат Фионе, — комментировал
Тремьен, не отрывая бинокля от глаз и наблюдая за очередной парой гнедых,
мчавшихся мимо нас. — Тот, слева, из этого заезда — Заводной Волчок: мой
призер в Гранд нэшнл:
С интересом я смотрел на эту живую гордость конюшен, я даже немного
подался вперед, чтобы лучше видеть, как неожиданно услышал какое-то
беспокойное сопение, а затем голос Тремьена:
— Какого черта?..
Я взглянул вниз, туда, куда был направлен бинокль, однако кроме трех
лошадей очередного заезда — двух впереди и одной сзади — ничего не
заметил; только когда они приблизились почти вплотную, мне стала ясна
озабоченность Тремьена: лошадь, идущая последней, была без всадника.
Лошади проскакали и начали переходить на шаг.
— Дерьмо, — в сердцах ругнулся Тремьен.
— Сбросила наездника? — будничным голосом спросил я.
— Без сомнения, — пробасил Тремьен, не расставаясь со своей оптикой и
вглядываясь в даль. — Но это не моя лошадь.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду то, — громыхал Тремьен, — что это не моя лошадь. Вы
только взгляните. У меня нет таких попон. К тому же лошадь без седла и
уздечки. Разве вы не видите?
Я взглянул, причем взглянул с учетом его слов, и только тогда все
разглядел. У лошадей Тремьена были попоны желтовато-коричневого цвета с
красными и голубыми горизонтальными полосами, и сшиты они были так, чтобы,
укрывая бока и круп, оставлять ноги свободными. Попона же на этой лошади
была темно-серой, не такой плотной и застегивалась у шеи и под брюхом.
— -- Вам может показаться, что я не в своем уме, — заметил я, — но
не исключена возможность, что именно эту потерявшуюся лошадь мы встретили на
дороге, когда произошла авария. Конечно, видел я ее лишь мельком, но
выглядит она очень похоже. Темной масти, да и попона примерно такая же.
— Почти всех скаковых лошадей ночью в зимнее врет мя укрывают примерно
одинаковыми попонами. Впрочем, я не отрицаю, что вы правы. Скоро все
выяснится. Минуточку.
Он вновь уткнулся в бинокль, поскольку появилась пара лошадей из нового
заезда, спокойно прокомментировал бег и только затем вновь обратил свое
внимание на коня без всадника.
— Это последний заезд, — сказал он, когда лошади миновали нашу
"смотровую площадку". — А сейчас давайте разбираться, что к чему.
Он пошел вдоль тренировочной дорожки в направлении площадки для выгула.
Я следовал за ним. Вскоре мы подошли к лошадям, медленно кружащимся по
травянистому заснеженному полю. Благородные животные с валящим из ноздрей
после быстрой скачки паром, со сверкающими шкурами великолепно смотрелись на
фоне восходящего солнца. Ослепительное зрелище — мороз! солнце! движение!
неукротимый порыв! — незабываемое утро.
Слева, также в украшении солнечных бликов, но как-то одиноко, перебирал
стройными ногами наш незнакомец. Он был явно встревожен — врожденный
инстинкт тянул его к своим собратьям, природа неудержимо звала в бешеный
галоп.
Тремьен подошел к конюхам.
— Кто-нибудь знает, чья это лошадь? Все дружно покачали головами.
— Возвращайтесь тогда домой. Ведите лошадей по всепогодной дорожке.
Кроме нас ею сегодня никто не пользуется. Будьте осторожны, переходя шоссе.
Конюхи выстроили лошадей в линию — по порядку конюшен — ив утренней
дымке вместе со своими подопечными исчезли из виду в конце дорожки.
— А вы возвращайтесь к трактору, хорошо? И не делайте резких движений.
Не вспугните этого "парня", — попросил меня Тремьен, его глаза
сфокусировались на потерявшейся лошади. — В кабине трактора вы найдете
толстую гибкую веревку. Возьмите ее. Когда будете возвращаться, двигайтесь
медленно и осторожно.
— Понял.
Тремьен быстро кивнул. Повернувшись, чтобы идти выполнять его просьбу,
я заметил, как он достал из кармана несколько кубиков брикетированного корма
и протянул их нашему новому-знакомому.
— Давай, приятель. Не смущайся. Очень вкусно. Пойдем, ты, должно быть,
голоден?.. — Он говорил ровным спокойным голосом, без тени принуждения, в
интонациях слышались даже какие-то умасливающие нотки.
Я медленно отошел, взял из кабины веревку, а когда осторожно
приблизился к насыпи — так, чтобы Тремьен мог меня увидеть, — заметил, как
тот правой рукой скармливает лошади брикетированный корм, а левой --
поглаживает гриву. Я остановился, затем медленно двинулся вперед. Лошадь
вздрогнула, повернув морду в мою сторону; испуг, подобно электрическому
току, явно вызвал у животного какое-то внутреннее напряжение. Незаметным
движением я сложил веревку так, чтобы получилась большая петля, завязал ее
бегущим узлом и вновь медленно пошел вперед. Чтобы опять не испугать
животное, я не стал затягивать петлю, а так и шел, держа веревку за узел.
Тремьен наблюдал за моими манипуляциями, не переставая что-то
нашептывать и скармливать лошади корм — кубик за кубиком. Я осторожно,
подавляя в себе малейший намек на волнение или сомнение, приблизился и замер
в двух шагах от лошади.
— Хороший, хороший, не бойся, — шептал на ухо лошади Тремьен.
Так же шепотом он обратился ко мне:
— Бели можете накинуть ему петлю на шею, то не стесняйтесь.
Я сделал последние два шага, приблизившись "плотную, и, не
останавливаясь, прошел мимо лошади с обратной от Тремьена стороны.
Одновременно мне удалось пронести веревку так, что петля, как бы сама собой,
оказа-
лась на шее животного. Тремьен, держа очередной кубик корма, поманил
лошадь на себя, я же в этот момент не очень сильно, но прочно захлестнул
петлю.
— Отлично, — оценил нашу работу Тремьен, — давайте мне свободный
конец. Я отведу этого "парня" на свой двор. Вы умеете управлять трактором?
— Да-
— Дождитесь, пока мы скроемся из виду. Не хочу, чтобы он дернулся от
испуга, когда вы будете заводить двигатель. Если он рванется, то я его не
удержу.
— Понятно.
Тремьен выудил из кармана очередную порцию кубиков и, как прежде,
поднес их к губам животного, однако на этот раз он одновременно крепко
ухватил конец бечевки. Как будто поняв нас, как будто осознав, что его ждет
приют и фураж, это величественное создание природы мирно двинулось за
человеком; они начали спускаться к чернеющей внизу, усыпанной опилками и
стружкой беговой дорожке, а затем повернули в сторону дома.
Еда и тепло, думал я. Возможно, у меня есть много общего с этой
лошадью. Разве все мое существование — это не форма плена? Я пожал плечами.
Что сделано, то сделано, сказал бы Тремьен. Я подошел к трактору и по
известному мне теперь пути отогнал машину к тому месту, откуда мы начали
свой вояж.
На сей раз кухня была залита солнечным светом; Тремьен, облокотившись
на стол, что-то энергично выговаривал в телефонную трубку.
— Вы считаете, что к этому времени уже кто-нибудь спохватится о
пропаже своей лошади? — Он немного помолчал, слушая ответ, затем загрохотал
вновь. — Хорошо, скажите, что лошадь у меня, и если она будет
соответствовать описанию, то известите.
Он резко бросил трубку на рычаг.
— Невозможно поверить — до сих пор еще никто не заявил в полицию.
Тремьен снял пальто, шарф и кепку, повесив все это на единственную
вешалку. Под пальто обнаружился толстый свитер для игры в гольф, причем
какой-то ослепительно-алмазной расцветки, из-под которого выглядывал широко
распахнутый ворот рубахи. Пристрастие Тремьена к ярким тонам, замеченное
мною в убранстве столовой, не изменило ему и в одежде — тот же вкус.
— Кофе? — спросил он, подходя к плите. — Вас не затруднит самому
побеспокоиться о своем завтраке? Выбирайте все, что вам будет по душе.
Он поставил массивный чайник на конфорку, затем подошел к холодильнику
и извлек нарезанные хлебцы, масло, какую-то желтую пасту и банку с
мармеладом.
— Тосты? — Он начал укладывать ломтики хлеба в специальный
проволочный держатель, затем установил это сооружение в духовку. — Есть
кукурузные хлопья, если предпочитаете. Можете приготовить также яйца.
— Тосты — лучше не придумаешь, — согласился я.
Тремьен тут же не преминул попросить меня позаботиться о том, чтобы
хлебцы не подгорели, пока он будет говорить по телефону. Он позвонил в два
места, причем тема разговоров оказалась совершенно неподвластной мо-ему
пониманию.
— Тарелки, — указал он на буфет. Из буфета я также достал кружки, а
из ящика — ножи, вилки и ложки.
— Вашу куртку можете повесить в раздевалке, следу-ющая дверь, --
продолжал он отдавать распоряжения, не прекращая своих телефонных
переговоров.
Говорил он уверенно, решительно. Я повесил куртку, приготовил кофе,
поджарил еще несколько тостов и только тогда вновь услышал оглушающий треск
падающей на рычаг трубки.
Тремьен вышел в прихожую.
— Ди-Ди, — крикнул он. — Кофе.
Он вернулся на кухню, уселся за стол и начал трапезу, жестом приглашая
меня составить ему компанию, что я и сделал. В этот момент в дверях
появилась светлая шатенка, в джинсах и огромном сером, доходящем ей до колен
свитере.
— Ди-Ди, — с набитым ртом промычал Тремьен, — это Джон Кендал, мой
писатель. Ди-Ди — моя секретар-ша; — Это уже было обращено ко мне.
Я вежливо поднялся, на что мне было сухо, без тени улыбки, предложено
сесть. Я смотрел, как она подходит к плите приготовить себе кофе, и по
первым моим впечатлениям она напоминала кошку — мягкой походкой,
грациозностью движений, поглощенностью собой.
Тремьен смотрел, - как я наблюдаю за ней, и на его губах играла улыбка
— он явно развлекался.
— Вы поладите с Ди-Ди, — уверил он меня, — я же без нее просто не
могу обходиться.
Ди-Ди никак не отреагировала на комплимент, а только присела на краешек
стула с таким видом, будто вот-вот должна уйти.
— Обзвони владельцев конюшен и спроси, не пропадала ли у них лошадь,
— распоряжался Тремьен. — Если кто-нибудь паникует, то передай, что лошадь
у меня. Жива и здорова. Мы дали ей воды и корма. Кажется, она всю ночь
гуляла по Даунсу.
Ди-Ди кивнула.
— Мой джип в канаве на южном подъезде к магистрали А34. Мэкки не
справилась с управлением, и машина перевернулась. Пострадавших нет. Позвони
в гараж, пусть его выудят.
Ди-Ди кивнула.
— Джон, — повернул он ко мне голову, — будет работать в столовой.
Какой бы материал он ни попросил, дай ему; о чем бы ни спросил — ответь.
Ди-Ди кивнула.
— Договорись с кузнецом, чтобы явился и подковал двух лошадей,
потерявших сегодня во время утренней проездки подковы. Подковы конюхи нашли,
новых нам не надо.
Ди-Ди кивнула.
— Если меня не будет, когда придет ветеринар, попроси его, чтобы после
того жеребенка он осмотрел Поплавка. У этой лошадки что-то неладно с
голенью.
Ди-Ди кивнула.
— Проследи, чтобы возчики вовремя доставили сено. Наш запас на исходе.
Никаких оправданий насчет снежной погоды не принимай.
Ди-Ди улыбнулась, и ее треугольное личико вновь напомнило мне о
семействе кошачьих, но не о домашних кисках, а о более крупных
представителях. Мелькнула даже мысль о выпущенных когтях.
Тремьен, доев тост, продолжал отдавать отдельные мелкие распоряжения,
которые Ди-Ди, как мне показалось, с легкостью запоминала. Когда словесный
поток Тремьена иссяк, она подхватила свою кружку и, сказав, что допьет кофе
в конторе, поскольку дела не терпят отлагательств, удалилась.
— Абсолютно надежная, — сказал Тремьен, глядя ей вслед. — Добрый
десяток тренеров, будь они неладны, пытались переманить ее у меня. — Он
понизил голос. — А какой-то дерьмовый жокей-любитель обошелся с ней просто
по-свински, втоптал ее в грязь. Она до сих пор не может этого пережить. Мне
приходится это учитывать. Если заметите, что она плачет, то дело как раз в
этом.
Такое неподдельное сочувствие поразило меня, и я был вынужден признать,
что следовало бы раньше понять, сколько нераспознанных пластов лежат в
основе этого человека, скрываясь за резкими манерами, громовым голосом и
непреклонностью в решениях. И речь даже идет не только о его любви к
лошадям, не только о его стремлении к самовыражению, не только о его
неприкрытом восхищении Гаретом, а в большей степени о каких-то подспудных
личностных ценностях, к которым, возможно, мне удастся прикоснуться, а
возможно, и нет.
Следующие тридцать минут опять ушли на телефонные переговоры: звонил
он, звонили ему; позже я понял, что это самое напряженное время дня у
тренеров — единственный промежуток, когда можно застать их дома.
Тосты были съедены, кофе выпит. Тремьен вытащил иа пачки, лежащей на
столе, сигарету и извлек из карма* на одноразовую зажигалку.
— Вы курите? — спросил он, пододвигая пачку в мою сторону.
— Никогда не пробовал.
— Успокаивает нервы, — заявил он, делая глубокую затяжку. — Надеюсь,
вы не фанатичный противник курения.
— Запах мне вполне приятен.
— Это хорошо, — Тремьен был вполне удовлетворен, — что дым не будет
мешать нашей совместной работе.
Он соошцил мне, что в десять часов первой смене лошадей будет задан
корм, и конюхи отправятся завтракать. Сам же он намеревается вновь оседлать
трактор и поехать на тренировочное поле, посмотреть на работу второй смены.
Он посоветовал мне не беспокоиться, а заняться оборудованием столовой --
расположить вещи так, чтобы мне было удобно и привычно работать.
Затем, после окончания утренних проездок, он готов, если я не возражаю,
посвятить послеполуденные часы рассказам о своем детстве. С началом вечерних
проездок у него не будет времени.
— Прекрасная идея, — согласился я. Он кивнул.
— Тогда пойдемте, я покажу вам, что где Лежит. Мы вышли из кухни,
пересекли покрытую коврами прихожую, и он указал мне на противоположный
вход.
— Там наша семейная комната, как вам уже известно. Рядом с кухней, --
он прошел вперед и открыл дверь, — моя столовая. Мы ею почти не пользуемся.
Поэтому советую включить отопление.
Я осмотрел комнату, в которой мне предстояло творить: просторное
помещение с мебелью из красного дерева, роскошными малиновыми портьерами,
стенами в золотистых и кремовых полосах и темно-зеленым ворсистым ковром.
Явно не в стиле Тремьена, подумал я. Слишком все в тон и гармонично
подобрано.
— Нет слов, чтобы выразить восхищение, — заключил я.
— Хорошо, — он закрыл дверь и посмотрел вверх на лестницу, по которой
мы вчера отправлялись на ночлег. — Эту лестницу мы соорудили, когда делили
дом. Этот проход ведет на половину Перкина и Мэкки. Идемте, я покажу вам.
Мы прошли по широкому коридору, устланному ковром светло-зеленого
цвета; вдоль коридора на стенах висели картины, изображающие лошадей, в
конце коридора Тремьен распахнул двустворчатую белую дверь.
— Сюда, — показал он. — Через эту дверь мы попадем в главную
прихожую. Это старинная часть дома.
Мы вошли в огромную залу, выложенную паркетом, натертым до зеркального
блеска. По обеим сторонам на верхнюю галерею вели лестницы с изящными
ступеньками. Под галереей, между лестницами, виднелась еще вара дверей, к
которым и направился Тремьен. Он аккуратно распахнул створки, и моему взору
открылось пространство со стенами, сверкавшими золотом, и мебелью в
бледно-голубых тонах. Стиль соответствовал убранству столовой.
— Это наша общая центральная гостиная, — пояснил Тремьен. — Мы редко
собираемся здесь. Последний раз мы устраивали в ней эту проклятую
вечеринку... — . Он сделал паузу. — И как сказала Мэкки, неизвестно, когда
устроим новую.
Жаль, подумал я. Вся эта усадьба была как бы создана для подобных
мероприятий. Тремьен прикрыл дверь в гостиную, приглашая меня следовать за
ним. Мы пересекли прихожую.
— Там главный вход, а эти двойные двери справа ведут на половину Мэкки
и Перкина. Мы построили для них новую кухню и соорудили еще одну лестницу.
Мы планировали сделать два отдельных дома с этой большой общей секцией, как
вы могли заметить.
— Просто великолепно, — польстил я ему. Однако лесть моя была вполне
искренней. Он кцвнул.
— Разделить дом не составило труда. Кому в наши дни нужны такие
хоромы? Да и отопления требуется много. Действительно, в прихожей было
холодно.
— Особняк и большинство служебных построек относятся примерно к началу
прошлого века. Стиль времен Эдуардов. Бывшая загородная резиденция семейства
Уиндберри. Впрочем, не думаю, что вы слышали о таком.
— Не слышал, — согласился я.
— т Мой отец за бесценок купил этот особняк во время Великой
депрессии. Я прожил в нем всю жизнь.
— Ваш отец тоже был тренером? Тремьен усмехнулся:
— О нет. Папаша получил наследство. В жизни не проработал ни дня. Ему
нравилось ходить на бега, поэтому он купил пару скакунов, благо были
конюшни, которые не использовались с тех пор, как автомобили заменили
экипажи, и нанял тренера. Когда я подрос, то сам начал ухаживать за
лошадьми. Построил по случаю новый двор. Сейчас у меня пятьдесят денников, и
ни один не пустует.
Затворив двери, он направился на свою половину. По пути он заметил:
— Вот вроде бы и все владения, если не считать конторы!
Очутившись в своей прихожей, он направился к последнему проходу этой
анфилады комнат.
Я следовал за ним.
Контору также нельзя было назвать маленькой. Ди-Ди же просто терялась
за огромным письменным столом.
— Когда-то, при Уиндберри, тут располагалась бильярдная, — пояснил
Тремьен. — Будучи детьми, мы любили здесь играть.
— У вас есть братья и сестры?
— Одна сестра, — бросил он, взглянув на часы. — Оставляю вас на
попечение Ди-Ди. До встречи.
С деловым видом он вышел из конторы и неизвестно с какой скоростью
успел облачиться в пальто, шарф и кепку. Дверь за ним с треском
захлопнулась. Это был прирожденный громыхала и хлопатель, хотя в этом я не
усматривал ни крупицы злости.
— < — Чем могу быть вам полезна? — без особого энтузиазма
спросила Ди-Ди.
— Вам не нравится эта идея с автобиографией? — поинтересовался я.
— Я этого не говорила, — опустила она глаза.
— Но об этом говорит выражение вашего лица. Не поднимая глаз, она
нарочито медленно начала перебирать какие-то бумаги.
— Он одержим этой идеей уж который месяц, — наконец соизволила она
подать голос. — Это для него важно. Я думаю... если вы хотите знать... что
ему следовало бы подыскать кого-нибудь получше.
Она замялась:
— Более известного, в любом случае. Одно случайное знакомство, и вот
вы уже здесь. Полагаю, что все это слишком быстро. Я советовала ему, по
крайней мере, справиться о ваших писательских способностях, но он отрезал,
что слова Ронни Керзона для него вполне достаточно. И вот вы уже здесь.
Неожиданно ее глаза сверкнули злобой:
— Он заслуживает большего.
— Ах.
— Что вы подразумеваете под своим "ах"?
Я выдержал паузу, рассматривая своеобразную обстановку этой конторы:
сочетание былого величия классического декоративного стиля с нагромождением
каких-то ультрасовременных стеллажей для книг, регистраторов для бумаг,
шкафов, ксерокса, факса, компьютера, телефонов, огромного сейфа, телевизора,
принтера, картонных коробок, толстой, примерно мне по колено, подшивки газет
и уже знакомой мне доски из пробкового дерева с красными чертежными
кнопками. Мое внимание. привлек старинный двухтумбовый стол с приставленным
к нему поистине безразмерным кожаным креслом. Это уже владения Тремьена,
подумал я. Пол был устлан красочными персидскими коврами в каких-то
фантастических узорах, которые почти полностью покрывали старый серый палас.
Стены были'увешаны картинами с изображением берущих препятствия и
финиширующих лошадей, а одна из панелей была превращена в вешалку, на
которой красовались сверкающие жокейские костюмы.
Свое визуальное турне я закончил там же, где в начал: на мордочке
Ди-Ди.
— Чем больше вы будете мне помогать, — наконец изрек я, — тем больше
шансов на успех книги.
— Не вижу никакой логики.
— Тогда сформулируем иначе: чем больше вы будете мне мешать, тем
меньше шансов на успех" книги.
Она уставилась на меня, в глазах читалась явная неприязнь, мои
логические пассажи никак не отразились на ее лице.
Ей где-то около сорока, предположил я. Худощавая, но не сухая,
насколько можно было судить по формам, вырисовывавшимся через свитер. Чистая
кожа, коротко подстриженные волосы, простые черты лица, розовая губная
помада, никаких дорогих побрякушек, маленькие сильные руки. Общее
впечатление замкнутости, готовности к отпору. Возможно, это уже выработанная
привычка, возможно — результат работы того дерьмового жокея-любителя,
который обошелся с ней по-свински.
— Как долго вы здесь работаете? — бесстрастным голосом спросил я.
— Около восьми лет, — последовал четкий ответ.
— Мне понадобятся альбомы с вырезками, — приступил я к делу.
Она слегка улыбнулась.
— Их нет. Ни одного.
— Должны быть. Тремьен говорил мне об этом, — обескураженно
запротестовал я.
— Вырезки хранятся не в альбомах, а в коробках, — объяснила она,
повернув голову в сторону одного из шкафов. — Там вы все найдете. Дерзайте.
Я подошел к шкафу и открыл окрашенные в белый цвет дверцы. Все полки
сверху донизу были уставлены стандартными коробками, наподобие коробок для
рубашек, однако дюймов на восемь глубже. На каждой из них чернилами была
проставлена дата.
— Последний раз я перекладывала вырезки в новые коробки три или четыре
года назад, — подала голос Ди-Ди. — Старые уже начинали рассыпаться.
Газетная бумага пожелтела и стала ломкой. Увидите сами.
— Могу я забрать все это хозяйство в столовую?
— Все, что пожелаете.
Я подхватил четыре коробки и уже направился к выходу, как вдруг
обнаружил, что Ди-Ди следует за мной.
— Подождите, — сказала она, когда мы очутились у дверей в столовую.
— Красное дерево легко поцарапать.
Она подошла к большому встроенному шкафу и из его недр извлекла
полотнище зеленого сукна, которое тут же расстелила на огромном пространстве
овального стола.
— Теперь можете здесь работать.
— Благодарю.
Я положил коробки и отправился за следующей порцией. Ди-Ди тем временем
вернулась за свой рабочий стол и развила бурную деятельность, которая в
основном состояла из бесконечных телефонных переговоров. Я перетаскал все
коробки и под аккомпанемент телефонных звонков, доносящихся из конторы,
начал располагать материалы в хронологическом порядке. Затем взялся за
первую коробку, по дате на которой понял, что документы, находящиеся в ней,
восходят к временам, когда Тре-мьен еще не мог быть тренером, поскольку был
ребенком.
Ветхие, пожелтевшие клочки бумаги поведали мне, что мистер Локсли
Викерс из Шеллертона, графство Беркшир, приобрел шестилетнего жеребца по
кличке Триумфатор за баснословную сумму для лошадей, участвующих в
состязаниях по стипль-чезу, — двенадцать сотен гиней. Ошеломленный репортер
писал, что за такую и даже за меньшую сумму можно купить дом.
Улыбнувшись, я поднял глаза и увидел Ди-Ди, которая в нерешительности
топталась в дверях.
— Я разговаривала с Фионой Гудхэвен, — отрывисто сказала она.
— Что с ней?
— Все в порядке. И кажется, благодаря вам. Почему вы ничего не сказали
мне о том, что спасли людей?
— Не считал, что в этом есть необходимость.
— Вы в своем уме?
— Ну хорошо. В какой мере это важно в контексте того, смогу я или не
смогу хорошо написать биографию Тремьена?
— Боже милостивый!
Она вышла, но тут же вернулась.
— Если вы повернете тот термостат, — показала она, — то будет
теплее.
Прежде чем я успел ее поблагодарить, она вновь выскользнула из комнаты.
Я же пришел к выводу, что мне предложен мир или, по крайней мере, временное
прекращение боевых действий.
Тремьен вернулся вовремя. Я услышал его раскатистый голос, доносящийся
из конторы, — он говорил с кем-то по телефону. Затем появился сам и сообщил
мне, что пропажа лошади обнаружилась.
— Этот конек спустился с холма, он из соседней деревушки. Хозяева
высылают за ним фургон. А как ваши дела?
— Читаю о вашем отце.
— Был явно не в своем уме. У него была навязчивая идея — знать, как
то, что он съест, будет выглядеть у него в желудке. Он заставлял прислугу
готовить все вдвойне, класть предназначенную ему еду в ведерко и все это
смешивать. Если папаше не нравился вид этого месива, он не ел. Доводил
поваров до исступления.
Я рассмеялся.
— А ваша мать?
— К тому времени она отправилась на погост. Пока она была жива, он не
был таким сумасбродом. Рехнулся он позже.
— А сколько вам было лет, когда... э... она отправилась на погост?
— Десять. Столько же, сколько и Гарету, когда смоталась его мать.
Можете не сомневаться, я знаю, что значит быть в шкуре Гарета. Только его
мамочка жива и невредима, иногда они даже видятся. Свою же мать,
справедливости ради стоит заметить, я почти не помню.
— Насколько глубоко я могу влезать в вашу жизнь? — спросил я после
некоторой паузы.
— Спрашивайте обо всем. Если я не захочу отвечать, то так и скажу.
— Хорошо. Тогда... вы сказали, что ваш отец получил наследство. Он...
что... оставил его вам?
Тремьен зашелся каким-то горловым смехом.
— Наследство семьдесят или восемьдесят лет назад — сейчас уже не
наследство. Но в некотором роде оставил, да. Этот дом. Научил меня некоторым
принципам ведения хозяйства, которые перенял у своего отца, но вряд ли
когда-либо сам использовал. Отец транжирил, дед копил. Я больше пошел в
деда, хотя никогда его не знал. Иногда я говорю Гарету, что мы не можем
позволить себе мотовства. Я не хочу, чтобы он вырос транжирой.
— А Перкин?
— Перкин? — Тремьен недоумевающе посмотрел на меня. — Перкин вообще
ничего не смыслит в хозяйстве. Живет в своем собственном мире. Говорить с
ним о деньгах совершенно бессмысленно.
— Чем же он занимается? — переспросил я. — В этом своем собственном
мире?
По выражению лица Тремьена мне стало понятно, что он не очень хочет
распространяться насчет увлечений сына, однако где-то в "глубине глаз я
прочитал нескрываемую гордость.
— Он мастерит мебель. Сам делает эскизы и потихоньку мастерит.
Сундучки, столики, ширмочки — все, что угодно. Через две сотни лет его
поделки станут антиквариатом. Вот вам его чувство собственности. — Тремьен
вздохнул. — Впрочем, лучшее, что он сделал, так это то, что женился на
такой чудесной девушке, как Мэкки. Она иногда продает, причем не без выгоды,
его творения. Пер-кина же всегда обдуривают. В денежных вопросах он
абсолютно безнадежен.
— Главное, что он обрел счастье в своей работе. Тремьен никак не
отреагировал на мое замечание относительно счастья в работе. Вместо этого он
спросил:
— Где ваш диктофон? Он не промок прошлой ночью? Не испортился?
— Нет. Я храню все свои вещи в водонепроницаемых пакетах. Привычка.
— Ах, джунгли и пустыни? "-- вспомнил он.
— M-м... — промычал я в ответ.
— Тогда, может быть, вы принесете его, а я тем временем перетащу из
конторы телевизор и видеоплейер, чтобы вы могли просмотреть видеозаписи
скачек, на которых побеждали мои лошади, и начнем работать. Если захотите
перекусить, — добавил он, как будто о чем-то вспомнив, — то у меня всегда
в запасе бутерброды с говядиной. Я покупаю их в упаковках по пятьдесят штук,
уже готовыми, прямо в супермаркете, и кладу в морозилку.
Потом мы работали, ели оттаявшие безвкусные бутерброды с мясом, а у
меня в голове крутилась неотвязная мысль о том, что, какими бы странноватыми
мне ни казались методы ведения хозяйства, принятые в этом доме, Тремьен, по
крайней мере, не смешивал еду в ведерке.
ГЛАВА 5
Примерно в половине седьмого я отправился в Шеллертон забрать у Фионы и
Гарри свою одежду. Сумерки уже сгустились, температура же воздуха, как мне
показалось, не упала, да и сила ветра стала слабее, чем утром.
К тому времени я уже успел записать трехчасовую пленку с рассказами
Тремьена о его удивительном детстве и совершить вместе с ним вечерний обход
конюшен.
В ходе этой вечерней инспекции Тремьен остановился у каждого из
пятидесяти денников, проверил состояние их обитателей, порасспрашивал
конюхов. По ходу дела он совал морковки в тянущиеся к нему лошадиные губы,
нежно хлопал своих питомцев по холкам и что-то довольно мурлыкал себе под
нос.
В перерывах, пока мы переходили от одного денника к другому, он
объяснил мне, что в такую холодную погоду лошадей следует укрывать
шерстяными накидками и пуховыми одеялами, поверх которых надеваются попоны,
подбитые джутом, и все это одеяние тщательно застегивается. После кормления,
во время которого лошади получают свой дневной рацион фуража, их нельзя
тревожить до утра, поэтому на ночь денники запираются.
— Кто-нибудь из нас — Боб, Мэкки или я — каждую ночь обязательно
обходим конюшни, чтобы проверить, все ли в порядке. Делать это надо очень
аккуратно. Если все тихо, значит, нет причин для беспокойства.
"Как пятьдесят деток, — подумал я, — в кроватках с подоткнутыми
одеялами".
Я спросил, сколько конюхов у него служит. Двадцать один, ответил он,
плюс Боб Уотсон, который стоит шестерых, также главный сопровождающий конюх,
водитель фургона и ответственный за тренировочное поле. Вместе с Мэкки и
Ди-Ди получалось в итоге двадцать семь постоянных служащих. Тренировка
скаковых лошадей, съязвил Тремьен, — это не торговля книгами.
Когда я наконец напомнил ему о том, что мне необходимо зайти к Фионе и
Гарри забрать свои пожитки, Тремьен предложил воспользоваться его
автомобилем.
— Предпочитаю пешие прогулки, — отказался я.
— Бог мой, в такую погоду.
— Когда вернусь, что-нибудь приготовлю.
— Этого не надо делать, — запротестовал он, — не поддавайтесь на
угсворы Гарета.
— Однако я обещал, что займусь этим.
— Я не привередлив в еде.
— Может быть, это как раз и хорошо, — усмехнулся я. — Думаю, что
вернусь не позднее Гарета.
К тому времени я уже успел заметить, что младший сын Тремьена каждое
утро ездит на велосипеде к дому своего друга Кокоса, откуда обоих возят за
десять миль в город, а затем привозят обратно — обычная практика дневных
пансионов.
В подобных школах много занятий, поэтому Гарет, возвращается только к
семи, а то и позже. Его записка: "Вернусь к ужину" являлась как бы
неотъемлемой принадлежностью этого дома и снималась очень редко. Исчезала
она, как объяснил Тремьен, только в те дни, когда Гарет уже утром знал, что
вернется только ко сну. Тогда он прикреплял новую записку с сообщением, куда
направляется.
— Организованный парень, — заметил я.
— Всегда был таким.
Я дошел до главной улицы Шеллертона и, свернув к дому Гудхэвенов,
заметил три или четыре автомобиля у их подъезда, затем направился к знакомой
мне двери, ведущей на кухню, и позвонил.
Через некоторое время дверь отворилась, на пороге стоял Гарри, причем
выражение его лица менялось у меня на глазах; от явной недоброжелательности
к радушному гостеприимству,
— Привет, я совсем забыл. Заходите. Дело в том, что сегодня в Ридинге
мы провели очередной паршивый день. Правда, неприятности бывают у всех --
конечно, весьма слабое, но единственное утешение. Не так ли?
Я вошел в дом, он закрыл за нами дверь, одновременно придерживая меня
за руку.
— Прежде всего должен сказать вам, — предупредил он, — Нолан и Льюис
у нас. Нолан обвиняется в покушении на убийство. Шесть лет тюряги отложили
на два года. Отсрочка исполнения. Он уже не на скамье подсудимых, но от
этого не легче.
— Я не собираюсь здесь долго оставаться.
— Останьтесь, сделайте мне одолжение. Ваше присутствие разрядит
атмосферу.
— Если дела уж так плохи, то...
Он кивнул, убрал с моего плеча руку и проводил через кухню и жарко
Натопленную прихожую в гостиную, обитую ситцем в розовых и зеленых тонах.
Фиона, повернув свою серебристую головку, спросила:
— Кто там? -
Увидев, чтчтаа Гарри иду я, она воскликнула:
— О боже! У меня совсем вылетело из головы.
Фиона подошла ко мне в протЯнула руку, которую я пожал, — пустая
формальность после нашей предыдущей встречи.
— Представляю вам моих кузенов, — сказала она. — Нолан и Льюис
Эверард.
Сказав это, она бросила на меня ничего-сейчас-неговорите взгляд широко
открытых глаз и быстро добавила:.
— А это друг Тремьена. Джон Кендал.
Я молчал. Мэкки сидела, в изнеможении откинувшись на спинку кресла и
сцепив пальцы. Все остальные стояли, держа в руках стаканы. Гарри сунул и
мне какой-то золотистый напиток, предоставляя самому возможность определить,
что же там переливается под кусочками льда. Я пригубил и понял — виски.
До сего дня я не имел ни малейшего представления, как выглядят Нолан и
Льюис. Тем не менее их внешность поразила меня. Оба были невысокого роста,
Нолан красив и крепок, Льюис одутловат и рыхл. Обоим далеко за тридцать.
Черные волосы, черные глаза, черная щетина на лицах. Я предполагал, даже был
уверен, что если уж не по внешности, то хотя бы по характеру они будут
похожи на Гарри, однако, увидев их, сразу убедился в своих заблуждениях.
Вместо изысканной ироничности Гарри у Нолана преобладала напористость,
наполовину состоящая из непристойностей. Основной смысл его первого
высказывания сводился к тому, что он не в настроении принимать гостей.
Ни Фиона, ни Гарри не выказали смущения, в их глазах читалась слепая
покорность.
Если Нолан в таком тоне разговаривал в суде, подумал я, то немудрено,
что его признали виновным. Легко можно вообразить, что он мог задушить и
нимфу.
— Джон пишет биографию Тремьена. Он знает о судебном процессе и о той
злосчастной вечеринке. Джон наш друг, и он останется, — спокойно сказал
Гарри.
Нолан бросил на Гарри вызывающий взгляд, последний ответил кроткой
улыбкой.
— Любой может знать об этом процессе, — заметила Мэкки. — В конце
концов о нем писали все утренние газеты.
Гарри кивнул:
— Ив новостях наверняка показывали.
— Это нешуточное дело, — вставил Льюис, — эти долбаные
корреспонденты снимали нас, когда мы покидали зал суда.
Брюзжащий голос был таким же, как и у его брата, однако несколько выше,
и, как я впоследствии заметил, вместо откровенно непристойных слов он имел
привычку пользоваться звукоподражаниями и эвфемизмами. В устах Гарри это
звучало бы забавно; Льюис же явно прикрывал ими свою трусоватость.
— Препояшь чресла и соберись с силами, — миролюбиво посоветовал
Гарри. — Через неделю все об этом забудут.
Нолан, разразившись очередной порцией матерщины, заявил, что кому надо,
тот не забудет, особенно в жокей-клубе.
— Сомневаюсь, что они поставят вопрос о твоем пребывании, — сказал
Гарри. — Вот если бы ты не совал на лапу своему букмекеру, было бы совсем
иное дело.
— Гарри! — строгим голосом оборвала его Фиона.
— Извини, дорогая, — промычал тот, скрывая под полуопущенными веками
свои истинные чувства.
Тремьен и я, каждый в отдельности, уже читали о вчерашнем процессе,
правда, Тремьен черпал сведения из какого-то спортивного листка, а я — из
некоей скандальной газетенки. Во время нашей бутербродной трапезы Тремьен
кипел от негодования; мне же стали известны кое-какие дополнительные факты
из жизни семейства Викерсов, о которых я вчера еще и не подозревал.
Оказалось, что двоюродный брат Фионы Нолан является жокеем-любителем
("хорошо известным" — это отмечали обе газеты), который участвует в скачках
на лошадях, принадлежащих Фионе, а тренирует этих скакунов Тремьен Викерс.
Кроме того, я узнал, что Нолан Эверард когда-то, правда в течение весьма
непродолжительного времени, был помолвлен с Магдаленой Маккензи (Мэкки),
которая впоследствии вышла замуж за Перкина Викерса, то бишь сына Тремьена.
"Осведомленные источники" утверждали, что семейства Викерсов, Гудхэвенов и
Эверар-дов находятся на дружеской ноге. Обвинение, не отрицая этого, вынесло
предположение, что, действительно, не исключена возможность совместной, с их
стороны, защиты Нолана от справедливого возмездия.
На фотографии (предоставленной отцом потерпевшей) Олимпия выглядела
незрелой светловолосой школьницей — явно смахивая на невинную жертву.
Никто, как я понял, и не пытался объяснить фразу Нолана о том, что он
задушит эту суку. Сейчас же, когда я познакомился с его стилем речи, то
перестал сомневаться: это явно были далеко не единственные его слова.
— Дело не в том, — подала голос Фиона, — поставят ли вопрос в
жокей-клубе о его пребывании там. Уверена, что нет. Настоящие злодеи всегда
были хорошими наездниками, — шутливо добавила она. — Другое дело, что его
могут лишить возможности участвовать в соревнованиях в качестве любителя.
— Полагаю, твои амбиции больше удовлетворит пребывание членом
жокей-клуба, впрочем, я могу и ошибаться. Как считаешь, дружище?
Нолан вновь посмотрел на Гарри с нескрываемой ненавистью и начал в бога
и в душу мать обвинять его в том, что тот не поддержал родственника в суде,
что не подтвердил полнейшую в тот момент пьяную невменяемость Льюиса.
Гарри никак не отреагировал на эту тираду, он просто пожал плечами и
вновь наполнил. стакан Льюиса, который, как я заметил, постоянно оказывался
пустым.
Начни кто-нибудь уверять меня в том, что Нолан достоин снисхождения,
что все его поведение является результатом неопределенности в ожидании
тюремного заключения, что все это можно объяснить стрессовым сот стоянием
после непредумышленного, чисто случайного убийства молодой женщины, пусть
даже попросят меня принять во внимание все то унижение, которое будет вечно
преследовать его после обвинительного заключения, — даже если кто-то
поручится за все это своей честью, — я отвечу: тип этот мне отвратителен
своей черной неблагодарностью.
Его семья и друзья сделали для него все возможное. У меня сложилось
впечатление, что, скорее всего, Льюис сблефовал относительно своей отключки.
Гарри, видимо, знал об этом, но в последний момент начал колебаться --
подтвердить этот факт или откровенно солгать. Я был готов биться об заклад,
что второе предположение больше соответствует действительности. Они же все
вместе вновь отправились в суд, чтобы поддержать Нолана, в то время как
могли бы остаться в стороне.
— Я по-прежнему считаю, что тебе необходимо подать апелляцию, --
заявил Льюис.
В своей обычной порнографической манере Нолан ответил, что его адвокат
советовал не предвосхищать события и что Льюису это прекрасно известно.
— Долбать твоего адвоката, — буркнул Льюис.
— Апелляционные суды обычно увеличивают срок, я в этом уверена, --
предупреждающе заявила Фиона. — Они вправе аннулировать отсрочку. Не
забывайте об этом.
— Вспомните, каким раскаленным добела был отец Олимпии в конце
заседания, — мрачно кивнула Мэкки. — Он требовал жизни Нолана. Жизнь за
жизнь — вот что он сказал.
— Разве можно подавать апелляцию на решение суда, если оно тебе просто
не нравится, — заметил Гарри. — Для этого требуется какая-то юридическая
зацепка, обосновывающая необходимость судебного разбирательства.
— Если Нолан не подаст апелляцию — это будет равносильно признанию
его гребаной вины, — упрямо продолжал настаивать Льюис, играя своими
эвфемизмами.
Установилась какая-то напряженная тишина. Видимо, все считали его
виновным, правда, каждый в различной степени. "Не предвосхищать события" --
этот практический совет явно устраивал всех.
Я задумчиво смотрел на Мэкки, размышляя о ее былой помолвке с Ноланом.
Сейчас по отношению к нему она не выказывала ничего, кроме разве
обеспокоенности и дружбы. Никакой томительной любви, никаких глубоких чувств
я не заметил.
На лице же Нолана, кроме заботы о собственной пер* соне, ничего нельзя
было прочесть.
— Оставайтесь ужинать, — предложила Фиона, а Гарри добавил:
— Не отказывайтесь. Я покачал головой:
— Обещал приготовить ужин для Гарета и Тремьена.
— Боже милостивый! — воскликнул Гарри.
— Наконец-то наступит перерыв в бесконечной пицце! Они едят ее девять
вечеров из десяти. Гарет готовит ее в микроволновой печи, причем так же
регулярно, как заводит будильник, — прокомментировала Фиона.
Мзкки поставила стакан и устало поднялась:
— Думаю, что мне пора. Перкин наверняка ждет от меня новостей.
Нолан вскипел и между бесконечными ругательствами заметил, что, появись
Перкин в Ридинге, ему уже давно* все было бы известно.
— Ему нечего там было делать, — примирительно изрек Гарри.
— Олимпия умерла на его половине дома, — возразил Льюис. — Он тоже
является заинтересованным лицом.
Нолан, опять же сдабривая, причем весьма щедро, свою мысль какими-то
анально-генитальными изысками, напомнил, что Тремьен тоже не оказал ему
поддержки.
— Они были заняты, — улыбнувшись, ответила Мэкки. — Как вам
известно, оба работают.
— Хочешь сказать, что мы нет? — ерническим тоном переспросил Льюис.
— Хочу сказать, что ты можешь считать все, что угодно, — вздохнула
Мэкки и, обращаясь ко мне, добавила: — Вы приехали на машине Тремьена?
— Нет, добрался пешком..
— О, тогда... подвезти вас до дома? Я поблагодарил, выразив согласие.
Гарри вышел проводить нас.
— Вот ваша одежда, — он протянул мне пакет. — Не знаю, как вас и
благодарить.
— Всегда к вашим услугам.
— Грешно злоупотреблять.
Мы обменялись быстрыми взглядами, в которых читалось взаимное уважение,
предваряющее начало дружбы, и я подумал, почему из них всех Гарри наименее
озабочен тем, очутится ли Нолан за решеткой или нет.
— Он не всегда такой, — начала разговор Мэкки, когда мы отъехали. --
Я имею в виду Нолана. Он может быть обаятельным и веселым. Или, вернее
сказать, был таким до всей этой истории.
— В сегодняшней газете я прочитал, что вы были с ним помолвлены.
— Да, была. В течение трех месяцев. Пять лет тому назад.
— Что же произошло?
— Мы встретились на Охотничьем балу. К тому времени я уже знала, кто
он. Врат Фионы, жокей-любитель. Это было какое-то наваждение. Я с детства
любила лошадей — еще не научилась ходить, а уже каталась на пони. А тут
жокей-любитель! Познакомились, я рассказала ему, что иногда остаюсь у Фионы.
Мы провели вместе весь вечер и... и... всю ночь. Это случилось как-то
неожиданно, молниеносно. Не говорите Перкину. Интересно, почему иногда
совершенно незнакомым людям выбалтываешь то, что скрываешь даже от близких и
вообще от кого бы то ни было. Извините, забудем этот разговор.
— Гм, — пробормотал я, — а что произошло, когда вы проснулись?
— Все это потом закрутилось, как в американских горках. Каждую
свободную мин...
