Фредерик Форсайт. Переговоры
страница №3
...о тысяч футов, перевернется и устремитсявниз. Когда он будет пролетать мимо "Кестрела", эта управляемая по радио
ракета выдаст ему окончательную информацию о цели.
Компьютер "Кестрела" сообщит о положении цели с точностью до
восемнадцати дюймов и "Госхок" попадет в нее с такой же точностью. Вот он
сейчас спускается.
Среди всех домов, построек, грузовиков, фургонов, автомобилей, костров,
зажженых в районе цели, среди резиновых макетов танков, стальной танк
(старый "Абраме" Ml) шел вперед, как в атаку. На экране что-то вспыхнуло,
показалось, что по танку ударил какой-то огромный кулак. Почти как при
замедленной съемке он стал плоским, его стенки вывалились наружу, ствол
орудия задрался вверх, как бы укоряя небо за случившееся, и тут же он
превратился в огненный шар. Все под тентом дружно вздохнули.
- А сколько взрывчатки несет этот "Госхок"? - спросил один из
генералов.
- Ни грамма, - ответил Салкинд. - "Госхок" похож на умный камень, он
летит вниз со скоростью почти десять тысяч миль в час. Кроме устройства для
приема информации от "Кестрела" и небольшого радара для выполнения задания
по поражению цели на последних пятнадцати тысячах футов в нем нет никаких
приборов, врт почему он так дешев. Но эффект от удара десяти килограммов
стали с вольфрамовым наконечником при такой скорости такой же, как если бы
вы выстрелили из духового ружья в упор в таракана. Этот танк испытал такое
же воздействие, как будто в него врезались два локомотива "Амтрак" на
скорости сто миль в час. Его просто расплющило.
Испытания продолжались еще два часа. Производственники доказали, что
"Кестрел" можно перепрограммировать во время полета; например, если ему
приказать атаковать стальные конструкции, окруженные с двух сторон водой, а
с двух - сушей, то он может поражать мосты. Если изменить задание по поиску
цели, то можно поражать поезда, баржи и движущиеся колонны грузовиков. Но
только, если они движутся. Из неподвижных объектов "Кестрел" различал только
мосты, он не мог отличить стальной грузовик от стального навеса. Но ни
дождь, ни тучи, а также снег, град, туман или темнота не были преградой для
его датчиков.
Во второй половине дня группы разделились, и комитет Пентагона
собирался рассаживаться по лимузинам, чтобы ехать в Неллис, а оттуда
самолетом в Вашингтон.
Один из генералов протянул руку изготовителям:
- Как танкист я могу сказать, что ничего более страшного я в своей
жизни не видел. Я буду голосовать за вашу машину. На улице Фрунзе они с ума
сойдут от волнения. Когда за танком охотятся люди, это уже страшно, но когда
на охоту выходит этот чертов робот, это уже кошмар!
Но последнее слово сказал один из гражданских гостей.
- Джентльмены, все это прекрасно. Это лучшая в мире противотанковая
система глубокого проникновения. Но я должен сказать, что если будет
подписан Нэнтакетский договор, похоже, мы никогда не сможем заказать ее у
вас.
Кобб, Мойр и Салкинд, ехавшие в одном лимузине в Лас-Вегас, осознали,
что Нэнтакет грозит им, а также тысячам других участников
военно-промышленного комплекса, полным корпоративным и личным разорением.
x x x
В канун Рождества в селении Алькантара-дел-Рио никто не работал, люди
пили много и до позднего часа. Когда Антонио наконец закрыл свой небольшой
бар, было уже за полночь. Некоторые из его посетителей жили тут же в
деревне, остальные отправились на машинах или пешком по своим домам,
разбросанным по склонам холмов вокруг деревень. По этой причине Хосе
Франсиско, по прозвищу Пабло, брел, шатаясь, по дороге мимо дома высокого
иностранца, не чувствуя никаких неудобств за исключением повышенного
давления в мочевом пузыре. Поняв, что не облегчившись, дальше он идти не
сможет, он повернулся к каменной стене двора, в котором стоял видавший виды
мини-джип "сеат-терра", расстегнул ширинку и начал наслаждаться вторым самым
приятным для мужчины делом.
В доме над его головой спал высокий мужчина и вновь видел тот же самый
ужасный сон, который привел его в эти места. Он видел его уже в сотый раз, и
каждый раз покрывался потом. Продолжая спать, он открыл рот и закричал:
"Не-е-т"!
Внизу под ним Пабло подпрыгнул от страха и упал на дорогу, намочив свои
лучшие праздничные штаны. Он вскочил и побежал по дороге, продолжая
мочиться. Ширинка его была расстегнута, и член его ощущал незнакомый приток
свежего воздуха. Если этот большой иностранец начнет буйствовать, то он,
Хосе Франсиско Эчиварриа, ни за что на свете не будет рядом с ним.
Иностранец был всегда вежлив, хорошо говорил по-испански, и все же в этом
человеке было что-то странное.
x x x
В середине января следующего года молодой студент первого курса ехал на
велосипеде по Сэйнт-Джайлз-стрит в древнем британском городе Оксфорд.
Он спешил на встречу со своим руководителем и наслаждался своим первым
днем в Бейллиол-колледже. На нем были толстые вельветовые штаны и парка для
защиты от холода, но поверх нее он надел черную мантию студента Оксфордского
университета. Мантия хлопала на ветру. Позже он узнает, что большинство
студентов не носили мантии, если только им не предстояло обедать в зале, но,
будучи новичком, он гордился своей мантией. Он предпочел бы жить в колледже,
но его семья сняла для него большой дом рядом с Вудсток-роуд. Он проехал
мимо памятника Мученикам и въехал на Магдален-стрит.
Следовавший за ним незаметный автомобиль остановился. В нем сидели три
человека, два впереди и один сзади. Он наклонился вперед.
- Магдален-стрит. Машинам въезд запрещен. Придется тебе идти за ним
пешком.
Человек на переднем сиденье тихо выругался и выскользнул из автомобиля.
Быстрыми шагами он шел сквозь толпу, не отрывая глаз от фигуры на
велосипеде, маячившей перед ним. По указанию человека, сидевшего сзади,
машина повернула в Бомон-стрит, затем налево на улицу Глочестер и еще раз
налево на Джордж-стрит. Они доехали до другого конца Магдален-стрит как раз,
когда появился велосипедист. Он слез с велосипеда, проехав несколько метров
по Брод-стрит через перекресток, так что машине не пришлось трогаться с
места. Со стороны Магдален-стрит появился третий человек, покрасневший от
ледяного ветра. Он огляделся вокруг, увидел машину и присоединился к
остальным.
- Чертов город, - заметил он. - Всюду улицы с односторонним движением и
места, куда въезд запрещен. Человек на заднем сиденье усмехнулся.
- Вот поэтому студенты и ездят на велосипедах. Может, нам тоже нужно
бы.
- Продолжайте наблюдение, - сказал водитель без всякого юмора.
Сидевший рядом с ним замолчал и поправил пистолет под мышкой с левой
стороны.
Студент слез с велосипеда и внимательно смотрел на крест, выложенный из
булыжников на середине Брод-стрит. Из своего путеводителя он знал, что на
этом месте в 1555 году по приказу королевы Марии Католички были заживо
сожжены два епископа - Лэтимер и Ридли. Когда костер разгорелся, епископ
Лэтимер крикнул своему соратнику по мукам: "Пусть будет тебе хорошо, мастер
Ридли, будь мужчиной. Сегодня мы милостью Божьей зажжем такую свечу в
Англии, которая, уповаю, никогда не погаснет!"
Он имел в виду свечу протестантской веры, но что ответил на это Ридли -
неизвестно, так как он уже был объят пламенем. Через год, в 1556 году
архиепископ Крэн-мер был также сожжен на этом же месте. Языки пламени
опалили дверь Бейллиол-колледжа, расположенного в нескольких метрах от места
казни. Позже дверь была снята и повешена у входа во внутренний двор.
Обожженные места на двери видны по сегодняшний день.
- Хэлло, - раздался голос рядом. Он оглянулся. Студент был высокий и
нескладный, а она небольшого роста, с яркими темными глазами и полненькая
как куропатка, - Меня зовут Дженни, кажется у нас один научный руководитель.
Студент широко улыбнулся:
- Меня зовут Саймон. - Ему был двадцать один год, после двух лет в
Йельском университете он попал в Оксфорд по программе обучения на первых
курсах за рубежом.
Они направились к выходу. Молодой человек вел за руль велосипед. Он был
здесь позавчера, но тогда он приехал на машине. Пройдя наполовину арку, они
встретились с доброжелательным, но непреклонным привратником Тимом.
- Вы недавно в колледже, не так ли, сэр?
- Да, сэр, пожалуй, первый день.
- Отлично, давайте запомним первое правило здешних мест - ни при каких
обстоятельствах, ни в пьяном виде, ни под наркотиком или в полусне вы не
должны вести за руль, нести на себе или въезжать на велосипеде через арку во
двор. Прислоните, пожалуйста, его к стене, сэр, рядом с другими
велосипедами.
В университетах есть канцлеры, ректоры, деканы, профессора, казначеи,
лекторы, стипендиаты и прочие, расположенные в порядке строгой иерархии.
Но старший привратник колледжа несомненно входит в высшую лигу. Как
бывший младший командир, Тим умел хорошо управлять людьми.
Когда Саймон и Дженни вернулись, он доброжелательно кивнул им и сказал:
- Полагаю, вы идете к доктору Кину. Вход в углу двора и по лестнице на
самый верх.
Когда они добрались до кабинета своего научного руководителя в области
истории средних веков и представились, - Дженни назвала его "профессор", а
Саймон - "сэр", - доктор Кин широко улыбнулся, глядя на них поверх очков.
- Есть, - весело сказал он, - две вещи, и только две, которые я не
разрешаю. Первое - зря тратить время, ваше и мое. Второе - называть меня
"сэр". Пока можете обращаться ко мне "доктор Кин", а потом перейдем на
"Моррис". Кстати, Дженни, я к тому же не профессор, у них есть кафедры и
кресла, а у меня, как видите, их нет, по крайней мере ни одного в приличном
состоянии.
Он указал на полуразвалившуюся мебель, и пригласил студентов
устраиваться поудобнее. Саймон опустился в безногое кресло стиля королевы
Анны, оказавшись в трех дюймах от пола, и все вместе они стали обсуждать Яна
Гуса и гуситскую революцию в средневековой Богемии. Саймон улыбнулся. Он
понял, что Оксфорд ему понравится.
x x x
В силу чистой случайности, две недели спустя, Сайрус Миллер оказался
рядом с Питером Коббом на обеде, посвященном сбору средств в Остине, штат
Техас. Он терпеть не мог такие обеды и, как правило, избегал их. Но этот был
в пользу местного политического деятеля, а Миллер знал, как важно оставить
после себя след в политическом мире, когда ему понадобится какая-нибудь
услуга. Вначале он решил не обращать внимания на соседа, который не
занимался нефтью. Но затем тот упомянул название своей корпорации, что
означало его абсолютную оппозицию Нэн-такетскому договору и человеку,
стоящему за этим договором, - Джону Кормэку.
- Нужно остановить этот проклятый договор, - сказал Кобб. - Нужно
как-то убедить Сенат не ратифицировать его.
По последним сведениям составление текста договора близилось к концу,
затем в апреле его подпишут послы двух стран в Вашингтоне и Москве, в
октябре, после летнего перерыва, он будет утвержден Центральным Комитетом в
Москве и в конце года предложен Сенату.
- Вы думаете, Сенат обязательно отвергнет его? - осторожно спросил
Миллер. Оборонный подрядчик мрачно смотрел на свой пятый бокал.
- Нет, - сказал он. - На самом деле сокращение вооружений всегда
популярно среди избирателей, и, несмотря на все противодействующие факторы,
у Кормэка достаточно харизмы и популярности, чтобы протолкнуть его силой
своей личности. Терпеть его не могу, но это факт.
Миллера восхитил реализм побежденного человека.
- Вы пока не знаете условий договора? - спросил он.
- Знаю, они собираются урезать средства на оборону на десятки
миллиардов долларов. По обе стороны "железного занавеса". Идет разговор о
сорока процентах, с обеих сторон, разумеется.
- А много ли людей, которые думают так же как вы? - спросил Миллер.
Кобб был слишком пьян и не видел основной цели вопросов.
- Почти вся военная промышленность, - проворчал он. - Мы ожидаем
полного закрытия предприятий и огромных личных и корпоративных убытков.
- Д-да, очень жаль, что у нас президент не Майкл Оделл, - размышлял
вслух Миллер. Человек из фирмы "Зодиак" хрипло рассмеялся:
- Это мечты. Конечно, он выступил бы против сокращения ассигнований.
Но мечты нам не помогут, он останется вице-президентом, а Кормэк -
президентом.
- Вы в этом уверены? - тихо спросил Миллер.
В последнюю неделю месяца Кобб, Мойр и Салкинд встретились со Скэнлоном
и Миллером за ужином по приглашению Миллера в шикарном номере гостиницы
"Ремингтон" в Хьюстоне. После ужина, за кофе с коньяком, Миллер направил их
мысли на то, что Джон Кормэк все еще остается хозяином Белого дома.
- Он должен уйти, - подал идею Миллер. Гости кивнули в знак согласия.
- Я не хочу иметь ничего общего с убийством, - поспешно заявил Салкинд.
- Вспомните Кеннеди. В результате его гибели Конгресс принял все
законодательство по гражданским правам, то, чего он не мог добиться при
жизни. Если целью убийства было не допустить этого, то результат был
противоположный. И не кто-нибудь, а именно Джонсон сделал все это законом.
- Я согласен, - сказал Миллер, - такой курс действий немыслим. Но ведь
должен же быть какой-то способ заставить его уйти в отставку!
- Назовите его, - предложил Мойр. - Кто может сделать это? К нему не
подступишься В его прошлом нет никаких скандалов. Перед тем, как предложить
ему выдвинуть свою кандидатуру, его тщательно проверили.
- Но ведь должно же быть что-то, - воскликнул Миллер, - какая-то
ахиллесова пята! У нас есть цель, есть контакты, есть средства. Нам нужен
кто-то, кто выработает план действий.
- Как насчет вашего полковника? - спросил Скэнлон. Миллер отрицательно
покачал головой:
- Он считает любого президента Соединенных Штатов своим
главнокомандующим. Нет, нужен другой человек... Из другого круга...
Тот, о котором он думал и намеревался отыскать, был беспринципным,
изощренным, безжалостным, умным и преданным только деньгам.
Глава 3
Март 1991 года
В тридцати милях от Оклахома-Сити расположена федеральная тюрьма
Эль-Рино, официально известная как "федеральное исправительное заведение".
Говоря менее формально, это одна из тюрем самого строгого режима в Америке.
На рассвете, холодным мартовским днем, в огромных воротах этого заведения
открылась небольшая дверь, и из нее вышел человек.
Он был среднего роста, полноват, бледный от пребывания в тюрьме, без
денег, и настроение у него было исключительно мрачное. Он огляделся, увидел
то немногое, что было вокруг, и зашагал по направлению к городу.
Некоторое время за ним наблюдали глаза охранников на сторожевых вышках.
Но скоро они потеряли к нему всякий интерес. Другие глаза из
припаркованного автомобиля смотрели на него с гораздо большим интересов.
Длинный лимузин стоял на довольно далеком расстоянии от главных ворот
тюрьмы, во всяком случае, на таком, что его номер оттуда нельзя было
рассмотреть. Человек, наблюдавший его через заднее стекло машины, опустил
бинокль и пробормотал: "Он направляется в нашу сторону".
Через десять минут полный человек прошел мимо автомашины, взглянул на
нее и пошел дальше. Но он был профессионалом, и его система тревоги тут же
подала ему сигнал.
Он миновал машину и прошел уже сотню ярдов, когда ее мотор заурчал и
она нагнала его. Из машины вышел молодой человек приятной наружности, чисто
выбритый и атлетически сложенный.
- Мистер Мосс?
- Кому это нужно знать?
- Моему работодателю, сэр. Он хотел бы побеседовать с вами.
- Предполагаю, у него нет имени? - сказал полный мужчина.
- Пока нет, - улыбнулся молодой человек. - Но в нашем распоряжении
теплая машина, частный самолет, и мы ничего плохого вам не хотим.
Взглянем правде в лицо, мистер Мосс, куда вы сейчас можете пойти?
Мосс задумался. Ни машина, ни молодой человек не пахли Компанией (ЦРУ)
или Бюро (ФБР) - его заклятыми врагами. И, действительно, ему некуда было
сейчас податься. Он влез на заднее сиденье, молодой человек сел рядом с ним,
и лимузин помчался, но не в сторону Оклахома-Сити, а на северо-запад, к
аэродрому Уайли-Пост.
В 1966 году Ирвингу Мосеу было двадцать пять лет, и он был младшим
агентом ЦРУ (Джей Эс 12). Он только что приехал из Штатов и работал во
Вьетнаме по программе "Феникс", проводившейся под руководством ЦРУ. В те
годы части специального назначения - зеленые береты - постепенно передавали
свою до сих пор довольно успешную программу по завоеванию сердец и умов
населения в дельте реки Меконг армии Южного Вьетнама, которая обращалась с
идеей действительно убеждать крестьян не сотрудничать с Вьетконгом с гораздо
меньшим мастерством и гуманностью.
Работники программы "Феникс" были связаны с армией Южного Вьетнама, а
зеленые береты все больше и больше занимались операциями "найти и
уничтожить". Иногда они приводили пленных вьетконговцев или подозреваемых
для допроса, проводимого южновьетнамской армией под эгидой "Феникса". Именно
тогда Мосс открыл свое тайное пристрастие и свой настоящий талант.
Еще будучи совсем молодым человеком, его удивляла и огорчала
недостаточная собственная сексуальность. Он с горечью вспоминал все
издевательства по этому поводу, которые ему пришлось пережить в то время.
Его также смущал тот факт, что сексуальное возбуждение тут же приходило к
нему, когда он слышал человеческие крики от боли. Для такого человека
молчаливые джунгли Вьетнама, не задающие вопросов, были неиссякаемым
источником наслаждений, нечто вроде пещеры Алладина. Он был один в глубоком
тылу с вьетнамским подразделением и назначил себя главным следователем,
допрашивающим подозреваемых. В этом ему помогали два капрала южновьетнамской
армии с такими же садистскими наклонностями.
Для него это были прекрасные три года, закончившиеся в 1969 году, когда
однажды высокий сержант зеленых беретов вышел неожиданно из джунглей. Он был
ранен в левую руку, и командир отправил его в тыл за медицинской помощью.
Молодой воин несколько секунд смотрел на дело рук Мосса, а затем со страшной
силой ударил его в переносицу правой рукой.
Врачи в Дананге сделали все возможное, но кости перегородки были
настолько раздроблены, что Мосс был вынужден отправиться на лечение в
Японию. И даже после операции, сделанной там, его переносица осталась
расплющенной, а проходы были повреждены настолько, что он до сих пор свистел
и шмыгал носом при дыхании, особенно когда волновался.
Он никогда больше не встречал этого сержанта, никаких официальных
запросов по этому поводу не было, и он сумел замести следы и остаться в ЦРУ.
До 1983 года. В том году, весьма продвинувшись по службе, он оказался в
группе ЦРУ в Гондурасе. Он курировал ряд лесных лагерей контрас,
расположенных вдоль границы с Никарагуа. Из этих лагерей контрас, многие из
которых были солдатами изгнанного и нелюбимого диктатора Сомосы, время от
времени совершали налеты через границу на страну, которой он когда-то
правил. Однажды такая группа вернулась и привела тринадцатилетнего мальчика,
не сандиниста, а простого крестьянского подростка.
Допрос проходил на поляне в четверти мили от лагеря, но в тишине
тропического леса отчаянные крики были хорошо слышны. В лагере никто не
спал. К утру крики прекратились. Мосс вернулся в лагерь в таком виде, как
будто наглотался наркотиков. Он упал на койку и заснул глубоким сном. Два
командира отделений тихо вышли из лагеря и пошли к месту допроса. Они
вернулись через двадцать минут и потребовали встречи с командиром. Полковник
Ривас принял их в своей палатке, где он писал отчет при свете шипящей лампы.
Два командира поговорили с ним несколько минут.
- Мы не можем работать с таким человеком, - сказал в заключение один из
них. - Мы говорили с ребятами, они согласны с нами, полковник.
- Это сумасшедший, - добавил другой, - скотина!
Полковник Ривас вздохнул. Когда-то он сам был членом эскадрона смерти
Сомосы и не раз вытаскивал из постелей профсоюзных деятелей и недовольных.
Он видел несколько казней и даже принимал в них участие. Но дети... Он
потянулся к радиопередатчику. Ему не нужны ни бунт, ни массовое
дезертирство. На рассвете американский военный вертолет прилетел в лагерь и
высадил плотного загорелого человека, который был вновь назначенным
заместителем начальника латиноамериканского отдела ЦРУ, совершавшим
ознакомительную поездку по своему региону. Ривас проводил его в джунгли, и
они вернулись через несколько минут.
Ирвин Мосс проснулся оттого, что кто-то бил по ножкам его койки. Он
поднял непонимающий взгляд и увидел человека в зеленой форме, смотревшего на
него сверху.
- Мосс, ваша служба закончилась, - сказал он.
- Кто вы такой, черт возьми? - спросил Мосс. Ему было сказано.
- А, один из них, - проворчал он.
- Да, один из них. А вы уже не работаете ни в Гондурасе, ни в
Управлении. - Он показал Моссу листок бумаги.
- Но это не из Лэнгли, - запротестовал Мосс.
- Да, - согласился человек, - это написал я. - Несите ваши вещи в
вертолет.
Через тридцать минут агент Дэвид Вайнтрауб видел, как вертолет поднялся
и улетел. В Тегусигальпе Мосса встретил начальник местного отделения, он был
подчеркнуто официален и лично проводил его на рейс в Майами и Вашингтон. Он
больше никогда не был в Лэнгли. Его встретили в Вашингтонском аэропорту,
вручили документы и велели исчезнуть. В течение пяти лет на его услуги был
большой спрос, и он работал на ряд диктаторов Среднего Востока и Центральной
Америки. Причем каждый новый диктатор был еще более одиозным, чем
предыдущий. А затем он организовал перевозку наркотиков для панамского
генерала Норьеги, и это была его ошибка. Бюро Соединенных Штатов по борьбе с
наркотиками внесло его имя в список наиболее опасных преступников.
В 1988 году он пролетал через Лондонский аэропорт Хитроу, когда два
обманчиво любезных стража британских законов выросли перед ним и
поинтересовались, не согласится ли он побеседовать с ними. Темой беседы был
пистолет, спрятанный в его чемодане. Обычная процедура выдачи преступника
была совершена с молниеносной быстротой, и через три недели его привезли в
Соединенные Штаты. На суде ему дали три года. Поскольку это было его первое
преступление, его могли бы направить в тюрьму с мягким режимом. Но пока он
ожидал приговора, два человека встретились за завтраком в закрытом
вашингтонском клубе Метрополитэн.
Один из них был плотный мужчина по имени Вайнтрауб, который дослужился
до должности помощника заместителя директора оперативного отдела ЦРУ. Второй
был Оливер "Бак" Ревелл, бывший морской летчик, а ныне помощник директора
отдела расследований ФБР. В дни молодости он играл в футбол, но не настолько
долго, чтобы повредить мозги. Кое-кто в Гувер Билдинг считал, что они до сих
пор функционируют неплохо.
Подождав, пока Ревелл не покончил с бифштексом, Вайнтрауб показал ему
досье и некоторые фотографии. Ревелл закрыл папку и просто сказал:
"Ясно". По какой-то непонятной причине Мосс отбывал свой срок в
Эль-Рино, где содержались наиболее ужасные убийцы, насильники и вымогатели
Америки. Когда он вышел оттуда, он патологически ненавидел Агентство, Бюро,
британцев, и это было лишь началом длинного списка.
В аэропорту Уайли-Пост лимузин проехал через главные ворота, водитель
только кивнул охраннику, и остановился около самолета "Лирджет". Кроме
номера лицензии, который Мосс тут же запомнил, никаких других
опознавательных знаков на нем не было. Через пять минут они были уже в
воздухе, направляясь чуть западнее южного направления. Мосс высчитал
приблизительное направление по утреннему солнцу. Они явно летели в сторону
Техаса.
Недалеко от Остина начинается то, что техасцы называют районом холмов,
и именно там владелец фирмы "Пан-Глобал" построил свой загородный дом на
участке в двадцать тысяч акров у подножия холмов.
Усадьба смотрела фасадом на юго-восток, из нее было видно большую
Техасскую равнину, простирающуюся к далекому Галвестону и заливу. Кроме
помещений для слуг, бунгало для гостей, плавательного бассейна и полигона
для стрельбы, там была и собственная взлетно-посадочная полоса, на которую и
приземлился "Лирджет" незадолго до полудня.
Мосса проводили в бунгало, обсаженное джакарандой, дали полчаса, чтобы
принять душ и побриться, а затем провели в дом, в прохладный кабинет с
мягкой кожаной мебелью. Через две минуты перед ним предстал высокий
седовласый пожилой мужчина.
- Мистер Мосс? - спросил он, - мистер Ирвинг Мосс?
- Да, сэр, - ответил Мосс. Он почуял запах денег, и притом больших.
- Меня зовут Миллер, - представился мужчина, - Сайрус В. Миллер.
Апрель
Совещание проходило в кабинете за залом и комнатой личного секретаря.
Как большинство людей, президент Джон Кормэк был удивлен сравнительно
малыми размерами Овального кабинета, когда он его увидел впервые. В кабинете
же был большой восьмигранный стол под портретом Джорджа Вашингтона кисти
Стюарта, на котором было больше места для того, чтобы разложить бумаги и
положить локти.
В то утро Джон Кормэк пригласил свой внутренний кабинет, состоящий из
близких друзей, которым он доверял, и советников, чтобы обсудить
окончательный проект Нэнтакетского договора. Детали были уже проработаны,
процедуры проверки выверены, часть экспертов дала, скрепя сердце, свое
согласие, а часть - нет, как это было в случае с двумя высокопоставленными
генералами, которые ушли в отставку, и тремя работниками Пентагона,
решившими подать рапорты об увольнении. Тем не менее Кормэк хотел получить
последние комментарии от своей специальной команды.
Ему было шестьдесят лет, он был в расцвете своих интеллектуальных и
политических возможностей и открыто радовался своей популярности и престижу
поста, на который он никогда не рассчитывал. Когда летом 1988 года
республиканскую партию поразил кризис, на предвыборном совещании стали
лихорадочно искать кого-нибудь, кто согласился бы стать кандидатом на пост
президента. Их коллективный взор упал на потомка богатой и старинной семьи
из Новой Англии, который предпочел поместить семейное богатство в различные
фонды и стать профессором Корнеллского университета, пока не начал
заниматься политикой в штате Коннектикут, когда ему было уже под сорок.
Находясь на либеральном крыле своей партии, Джон Кормэк был практически
неизвестен в масштабе страны. Близкие друзья знали его как решительного,
честного и гуманного человека, и они заверили предвыборное собрание, что он
чист как первый снег. Он не был известен как герой телевидения, что сейчас
считается обязательным качеством кандидата, и тем не менее они предпочли
его. Для средств массовой информации он был скучен. А затем, за четыре
месяца компании, неизвестный кандидат все перевернул. Пренебрегая традицией,
он смотрел прямо в объектив камеры и давал прямые ответы на каждый вопрос,
что раньше считалось верным путем к провалу. Некоторые были им обижены, но в
основном это были люди, стоявшие справа, и к тому же им в любом случае
некуда было идти со своими голосами. Но гораздо большее число людей было
довольно им. Будучи протестантом с ольстерской фамилией, он поставил
условие, что сам назначит вице-президента, и выбрал Майкла Оделла,
американца ирландского происхождения и католика из Техаса.
Они были совершенно разные люди. Оделл был гораздо правее Кормэка и был
до этого губернатором своего штата. Но вышло так, что Кормэку понравился
этот человек из Вако, жующий резинку, и он почувствовал доверие к нему.
Каким-то образом машина сработала. Люди отдали свои голоса человеку,
которого пресса (не правильно) любила сравнивать с Вудро Вильсоном,
последним профессором-президентом Америки, и его заместителю, который прямо
заявил Дэну Разеру:
- Я не всегда согласен с моим другом Джоном Кормэком, но, черт возьми,
это Америка, и я отлуплю любого человека, который скажет, что Джон не имеет
права говорить то, что думает.
Итак, задуманное свершилось. Сочетание прямого человека из Новой Англии
с его умением убедительно доносить свои мысли до людей и человека с
Юго-Запада с его псевдонародными манерами завоевало жизненно важные голоса
негров, лиц испанского происхождения и ирландцев. Как только Кормэк вступил
в должность, он стал намеренно вовлекать Оделла в принятие решений на высшем
уровне. И вот сейчас они сидели друг против друга, собираясь обсуждать
договор, который, как было известно Кормэку, Оделлу совершенно не нравился.
По бокам президента сидели четыре других сподвижника: Джим Дональдсон,
государственный секретарь, Билл Уолтере, генеральный прокурор, Юберт Рид,
министр финансов, и Мортон Стэннард из министерства обороны.
По обеим сторонам Оделла были Брэд Джонсон, блестящий негр из Миссури,
читавший лекции по оборонным вопросам в Корнеллском университете, Советник
по вопросам национальной безопасности, Ли Александер, Директор ЦРУ, - он был
там потому, что если Советы вознамерятся нарушить условия договора, Америке
понадобится быстро узнать с помощью ее спутников и агентуры все о наземных
силах русских.
Восемь человек читали окончательные условия и ни один из них не
сомневался, что это было одно из самых противоречивых соглашений, которые
Соединенные Штаты когда-либо подпишут. Уже была активная оппозиция справа и
со стороны оборонной промышленности. Еще в 1988 году, при Рейгане, Пентагон
согласился на сокращение военного бюджета на 33 миллиарда долларов с тем,
чтобы он составлял 299 миллиардов. На 1990-1994-е финансовые годы военным
ведомствам было приказано сократить планируемые расходы на 37,1; 41,3; 45,3
и 50,7 миллиардов долларов соответственно. Но это ограничивало лишь рост
расходов. А Нэнтакетский договор предусматривал большое сокращение расходов
на оборону, и если ограничение роста расходов породило ряд проблем, то
Нэнтакет должен вызвать фурор.
Разница состояла в том, как это неоднократно подчеркивал Кормэк, что
все предыдущие сокращения роста расходов не планировались в соответствии с
истинным сокращением расходов в СССР. В Нэнтакете Москва согласилась
сократить свои вооруженные силы на беспрецедентно огромную величину.
Кормэк знал, что у сверхдержав почти не было другого выбора. Еще со
времени прихода к власти он и министр финансов Рид пытались справиться с
быстро растущим бюджетом и дефицитом торгового баланса. Эти два фактора
стремились выйти из-под контроля, угрожая процветанию не только Соединенных
Штатов, но и всего Запада. Опираясь на результаты анализов своих экспертов,
он пришел к выводу, что по целому ряду причин Советский Союз находится в
таком же положении, и прямо заявил об этом Михаилу Горбачеву: "Мне нужно
урезать расходы, а вам - направить их на другие цели". Русские позаботились
о других странах, участницах Варшавского Договора, а Кормэк смог убедить
НАТО, сначала немцев, затем итальянцев, потом малые страны и, наконец,
англичан. В широком смысле слова условия были следующие:
В части наземных сил Советский Союз согласился сократить свою армию в
Восточной Германии - потенциальные силы вторжения, направленные на Запад
через Центральную Германскую равнину - наполовину (из имеющихся двадцати
одной дивизии всех родов войск). Они будут не распущены, а отведены за
польско-советскую границу и не будут вновь введены на Запад. Кроме этого,
Советский Союз сократит численный состав своей армии на 40 процентов.
- Ваши комментарии? - спросил президент. Стэннард из Министерства
Обороны, который, вполне естественно, опасался договора больше других, и
пресса уже намекала на его возможную отставку, посмотрел на Кормэка.
- Для Советов смысл договора именно в этом, потому что их армия - это
их важнейший институт, - заявил он, цитируя председателя Объединенного
комитета начальников штабов, но не признаваясь в этом. - Для простого
человека это выглядит фантастично, западные немцы уже так думают. Но дело
обстоит не так хорошо, как кажется с первого взгляда.
Во-первых, СССР не может держать сто семьдесят семь дивизий, имеющихся
у него на сегодняшний день, без активного привлечения своих южных этнических
групп, я имею в виду мусульман, а мы знаем, что им страшно хочется
распустить армию. Во-вторых, что действительно пугает наших стратегов, так
это не аморфная советская армия, а армия наполовину меньшая по численности,
но профессиональная. Небольшая профессиональная армия гораздо более
действенна, чем огромная и неумелая, то есть то, что они имеют сегодня.
- Но если она вернется в пределы СССР, она не сможет вторгнуться в
Западную Германию, Ли, - возразил Джонсон, - если они решат вернуть войска в
Восточную Германию через Польшу, то разве мы не заметим этого?
- Исключено, - заявил уверенно глава ЦРУ. - Кроме спутников, которые
можно обмануть, маскируя грузовики и составы, у нас и у британцев, полагаю,
слишком много агентуры в Польше, чтобы не заметить этого. Да и к тому же
восточным немцам совершенно не хочется стать военной зоной.
Возможно, они сами сообщат нам об этом.
- Хорошо, что мы теряем? - спросил Оделл.
- Какое-то количество частей, не слишком много, - ответил
Джонсон.Советы выводят десять дивизий по пятнадцать тысяч солдат в каждой. У
нас в Западной Европе триста двадцать шесть тысяч. Впервые после 1945 года
мы сокращаем ниже уровня в триста тысяч. Двадцать пять тысяч наших солдат
против ста пятидесяти тысяч русских - это хорошо, выходит шесть к одному, а
мы надеялись на соотношение четыре к одному.
- Однако, - возразил Стэннард, - нам пришлось согласиться не
задействовать наши две новые тяжелые дивизии, одну бронетанковую и одну
моторизованную.
- Экономия средств, Юберт? - спросил президент мягко. Он предпочитал,
чтобы говорили другие, сам слушал внимательно, изредка комментируя по делу
сказанное, а затем принимал решение.
- Три с половиной миллиарда долларов на бронетанковой дивизии и три
миллиарда четыреста миллионов на моторизованной, - ответил он. - Но это
всего лишь начальная стоимость, а после этого мы будем экономить триста
миллионов долларов в год на содержании этих частей, потому что их не будет в
природе. И теперь, когда мы отказались от программы "Деспот", мы на этом
сэкономим еще семнадцать миллиардов, такова стоимость трехсот "Деспотов".
- Но "Деспот" - самая лучшая противотанковая система в
мире,запротестовал Стэннард, - черт возьми, нам нужна она!
- Чтобы уничтожать танки, отведенные восточнее Бреста? - спросил
Джонсон. - Если они сократят количество танков в Восточной Германии
наполовину, мы справимся с ними теми средствами, которые у нас уже есть, я
имею в виду самолеты А-10 и наземные противотанковые части. К тому же,
используя часть сэкономленных средств, мы сможем построить больше наземных
укреплений. Это не противоречит договору.
- Европейцам это нравится, - сказал Дональдсон из Государственного
департамента. - Им не придется сокращать свои вооруженные силы, и в то же
время десять или одиннадцать советских дивизий исчезнут у них на глазах.
Мне кажется, что на земле мы выигрываем.
- Давайте рассмотрим ситуацию на море, - предложил Кормэк.
Советский Союз согласился уничтожить под нашим наблюдением половину
своего подводного флота. Все свои ядерные подлодки типа "Отель", "Эхо" и
"Ноябрь", а также все дизельные "Джульеты", "Фокстроты", "Виски", "Ромео" и
"Зулусы". Но, как тут же заметил Стэннард, его старые ядерные подлодки уже
устарели и были ненадежны, постоянно из них просачивались нейтроны и
гамма-лучи, а другие подлодки, предназначенные к уничтожению, были старых
образцов. После этого русские могли бы сконцентрировать свои ресурсы на
строительстве лодок таких классов, как "Сьерра", "Майк" и "Акула",
технически более совершенных, а, следовательно, более опасных.
Но все же он согласился, что 158 подлодок - это масса металла, и
американские противолодочные силы можно будет резко сократить, что упростит
проводку караванов в Европу, если все же грянет беда.
И, наконец, Москва согласилась пустить на металлолом первый из своих
четырех авианосцев класса "Киев" и больше их не строить. Это была небольшая
уступка, так как оказалось, что их содержание обходится слишком дорого.
Соединенным Штатам разрешалось оставить недавно построенные авианосцы
"Авраам Линкольн" и "Джордж Вашингтон", но они должны были пустить на слом
"Мидуэй" и "Корал-Си" (которые все равно должны были быть списаны, но
исполнение этого решения было отложено с тем, чтобы включить эти суда в
договор), а также "Форрестол" и "Саратога" и их боевые самолеты. Когда эти
самолеты будут поставлены на консервацию, то для того, чтобы привести их в
боевую готовность, понадобится не менее трех или четырех лет.
- Русские скажут, что они уменьшили на восемнадцать процентов нашу
возможность нанести удар по их родине, - проворчал Стэннард, - и за все это
им пришлось отдать всего сто пятьдесят восемь подлодок, которые и так было
слишком дорого содержать.
Но Кабинет, видя экономию как минимум двадцати миллиардов долларов в
год, половину на личном составе и половину на вооружении, одобрил морской
аспект договора. Кормэк знал, что для Горбачева это был решающий момент. В
целом Америка выигрывала на земле и на воде, поскольку она не намеревалась
быть агрессором, а всего лишь хотела твердо знать, что СССР не сможет быть
им. Но в отличие от Стэннарда и Оделла, Кормэк и Дональдсон знали, что
многие советские граждане искренне верили, что когда-нибудь Запад нападет на
их родину, и в число этих граждан входили и их лидеры.
По Нэнтакетскому договору Запад прекратит производство истребителей
Ф-18 и европейских многоцелевых истребителей для Италии, Западной Германии,
Испании и Великобритании (совместный проект), а Москва прекратит дальнейшие
разработки самолета МИГ-37, она также снимет с вооружения туполевский
вариант американского бомбардировщика В-1 и пятьдесят процентов воздушных
заправщиков, что значительно уменьшит воздушную угрозу Западу.
- А как мы можем знать, что они не станут выпускать Туполева где-нибудь
в другом месте? - спросил Оделл.
- У нас будут официальные инспекторы на Туполев-ском заводе, - указал
Кормэк. - Они вряд ли смогут начать строить новый Туполевский завод в другом
месте. Не так ли, Ли?
- Верно, мистер президент, - сказал директор Центрального
разведывательного управления. Помолчав, он добавил: "У нас есть свои люди в
руководстве завода".
- О, - сказал Дональдсон под впечатлением сказанного, - как дипломат я
не хочу ничего знать об этом. Присутствующие улыбнулись, все знали, что в
этих вопросах Дональдсон был крайне официален.
Болевой точкой Америки в той части Нэнтакетского договора, которая
касалась авиации, было то, что она должна была отказаться от бомбардировщика
В-2 "Стеле", машины революционных возможностей, поскольку она была создана
так, что никакие радары не могли ее засечь, а она могла доставить ядерный
груз в любое место и в любое время. Это страшно напугало русских. Для
Горбачева это была единственная уступка со стороны США, которая могла
провести договор через ратификацию. Кроме того, она сделает ненужным расходы
минимум в 300 миллиардов рублей на перестройку всей системы ПВО страны,
войска которой похваляются засечь любое нападение на Родину. Именно эти
деньги он хотел бы направить на новые заводы, технологию и нефть.
Для Америки проект "Стеле" стоил бы 40 миллиардов, так что его отмена
означала большую экономию, но при этом пятьдесят тысяч работников оборонной
промышленности потеряют работу.
- Может, нам стоит продолжить старую политику и разорить этих ублюдков,
- предложил Оделл.
- Майкл, - сказал мягко Кормэк, - тогда они будут вынуждены начать
войну.
После двенадцатичасового обсуждения кабинет одобрил договор, и началась
утомительная работа с целью убедить Сенат, промышленность, финансистов,
средства массовой информации и народ в том, что это был правильный шаг.
Военный бюджет был сокращен на сто миллиардов долларов.
Май
К середине мая пять человек, ужинавших в отеле "Ремингтон" в январе,
организовали по предложению Миллера группу "Аламо" в память тех, кто в 1836
году воевал за независимость Техаса в Аламо против мексиканских сил под
командованием генерала Санта-Аны. Проект свержения Королевства Саудов они
назвали планом "Боуи" В честь полковника Боуи, убитого под Аламо.
Дестабилизация президента Кормэка путем оплаченной кампании сплетен в
различных лобби, средствах информации, Конгрессе и среди населения носила
название план "Крокетт" в честь Дэви Крокетта, пионера, воевавшего с
индейцами, который так же погиб в бою. Сейчас они собрались, чтобы обсудить
доклад Ирвинга Мосса с целью уязвить Джона Кормэка до такой степени, что он
внимает призывам уйти в отставку и тихо изчезнуть. Это план в честь
командующего в битве при Аламо был назван "Тревис".
- Некоторые места здесь меня смущают, - сказал Мойр, постукивая по
папке.
- И меня тоже, - сказал Салкинд, - последние четыре страницы. Что, мы
действительно должны идти так далеко?
- Джентльмены, друзья, - громко сказал Миллер, - я полностью разделяю
вашу озабоченность и даже ваше отвращение. Я прошу вас всего лишь подумать о
ставках в этой игре. Не только нам, но и всей Америке грозит смертельная
опасность. Вы видели условия, предложенные иудами в Белом доме, по которым
наша страна будет лишена средств обороны, чтобы умилостивить антихриста в
Москве. Этот человек должен уйти до того, как он уничтожит нашу любимую
страну и разорит всех нас. Особенно вас, ведь вам грозит банкротство.
Относительно последних четырех страниц мистер Мосс заверил меня, что до
этого дело не дойдет. Кормэк уйдет до того, как это станет необходимо.
Ирвинг Мосс в белом костюме сидел молча у края стола. В плане были
некоторые места, которые он не включил в свой доклад и которые он мог
сказать лично Миллеру. Он дышал ртом, чтобы не создавать свиста своим
поврежденным носом.
Внезапно Миллер удивил собравшихся: "Друзья, давайте спросим указаний у
Господа, у того, кто понимает все. Давайте помолимся вместе".
Бен Салкинд бросил быстрый взгляд на Питера Кобба, тот лишь поднял
брови. Лицо Меллвила Скэнлона ничего не выражало. Сайрус Миллер положил
ладони рук на стол, закрыл глаза и поднял голову вверх. Он был не такой
человек, чтобы склонять голову, даже обращаясь к Всемогущему. В конце концов
они были близкими наперсниками.
- Господи, - говорил нефтяной барон, - услышь нас, молим тебя. Услышь
нас, верных сынов этой великой страны, которая есть твое творение и которую
ты вручил нам, чтобы мы ее берегли. Руководи нашими руками и укрепи наши
помыслы. Дай нам смелость выполнить задачу, стоящую перед нами, над которой,
мы уверены, простерто твое благословение. Помоги нам спасти все это, эту
избранную тобой страну и тобою избранных людей.
Он продолжал в этом духе еще несколько минут, а затем несколько минут
молчал. Когда он опустил голову и посмотрел на пятерых сообщников, его глаза
горели таким огнем, какой бывает у людей, у которых нет никаких сомнений.
- Джентелмены, Он сказал свое слово. Он с нами в этом деле. Мы должны
идти вперед, а не назад, за нашу страну и нашего Бога.
Остальным ничего не осталось, как кивнуть в знак согласия. Через час
Ирвинг Мосс беседовал приватно с Миллером в его кабинете. Он дал ясно
понять, что в этом деле были два жизненно важных компонента, которые он,
Мосс, обеспечить не может. Один - продукт крайне сложной советской
технологии, второй - тайный источник в самых узких кругах Белого дома.
Он объяснил зачем это нужно. Миллер задумчиво кивнул.
- Я позабочусь обо всем, - сказал он. - У вас есть свой бюджет, и вы
получили задаток. Приступайте к выполнению плана незамедлительно.
Июнь
Миллер принял полковника Истерхауза в первой неделе июня. Тот был занят
делами в Саудовской Аравии, но вызов был однозначен, так что он прилетел из
Джидды в Нью-Йорк через Лондон, а оттуда прямо в Хьюстон.
Машина встретила его вовремя и привезла на частный аэродром Уильям II.
Хобби к юго-востоку от города, откуда Лирджет доставил его на ранчо,
которого он прежде не видел. Его отчет был оптимистичен и хорошо принят.
Он сообщил, что его посредник в Религиозной полиции с энтузиазмом
воспринял идею смены правительства в Эр-Рияде и установил контакт со
скрывающимся имамом шиитских фундаменталистов, когда Истерхауз сообщил ему о
тайном убежище имама. Тот факт, что имама не арестовали, доказывал, что
служаке из религиозной полиции можно доверять.
Имам выслушал предложение, сделанное ему анонимно, поскольку он никогда
не согласился бы с тем, что христианин вроде Истерхауза стал бы инструментом
воли Аллаха, и выказал такой же энтузиазм.
- Дело в том, мистер Миллер, что фанатики Хезбалла до сих пор не
пытались захватить Саудовскую Аравию, предпочитая сначала разбить и
аннексировать Ирак, в чем они не преуспели. Причина их терпения в том, что
они справедливо опасались, что свержение Дома Саудов вызовет яростную
реакцию Соединенных Штатов, которые до сих пор колебались в этом вопросе.
Они всегда верили, что в нужный момент Саудовская Аравия упадет им в руки.
Имам, кажется, согласился с тем, что следующая весна, а именно тогда, на
апрель, намечено твердо провести это торжество, будет моментом, угодным
Аллаху.
Во время торжеств большие делегации всех тридцати семи основных племен
соберутся в Эр-Рияде, чтобы выразить свое уважение королевскому дому. Среди
них будут племена из района Газа, нефтедобытчики, в основном члены секты
шиитов. С ними смешаются двести отборных убийц имама; пока они не имеют
оружия и ждут, когда им выдадут автоматы и патроны, тайно привезенные в
одном из танкеров Скэнлона.
В конце доклада Истерхауз сообщил, что один из старших египетских
офицеров, - член группы Военного советника Египта, - играющий решающую роль
на всех технических уровнях саудовской армии, согласился с тем, что, если
его стране с ее миллионами людей и нехваткой денег будет открыт доступ к
саудовской нефти после переворота, он выдаст королевской гвардии дефектую
амуницию и она не сможет защитить своих хозяев. Миллер задумчиво кивнул.
- Вы хорошо поработали, полковник, - сказал он и переменил тему.Скажите
мне, какова была бы советская реакция на то, если бы Америка прибрала к
рукам Саудовскую Аравию?
- Полагаю, это взволновало бы их до чрезвычайности, - ответил
полковник.
- До такой ли степени, чтобы отказаться от Нэнтакет-ского договора, все
условия которого нам известны?
- Я думаю, да, - ответил полковник.
- Как вы считаете, у какой группы людей в Советском Союзе больше всего
причин для негативного отношения к договору и его условиям и самое сильное
желание видеть договор ликвидированным?
- Из Генерального штаба, - ответил полковник, не задумываясь. - Их
положение в СССР такое же, как и у нашего Объединенного комитета начальников
штабов и военной промышленности вместе взятых. Договор подорвет их власть,
престиж и бюджет, а также урежет их число на сорок процентов. Не могу
представить, чтобы они приветствовали это.
- Странные союзники, - размышлял Миллер. - А есть ли какой-либо способ
войти с ними в негласный контакт?
- У меня есть... определенные связи, - сказал Истерхауз осторожно.
- Я хочу, чтобы вы их использовали, - предложил Миллер, сообщите им
только, что в США имеются влиятельные группы, которые рассматривают
Нэнтакетский договор с такими же чувствами как и они, и эти группы считают,
что договор может быть сорван с американской стороны, и хотели бы обменяться
мнениями с ними.
Королевство Иордания не считается слишком просоветским, но королю
Хуссейну приходится лавировать вот уже много лет, чтобы удержаться на троне
в Аммане, и он время от времени покупает советское вооружение, хотя его
Хашимитский арабский легион имеет вооружение западного производства. Тем не
менее в Аммане есть советская военная миссия, состоящая из тридцати человек,
возглавляемая военным атташе посольства.
Однажды Истерхауз по поручению саудовских патронов присутствовал на
испытаниях советского вооружения в пустыне к востоку от Акабы, и там
встретил этого человека. Возвращаясь через Амман Истерхауз сделал там
остановку.
Военный атташе полковник Кутузов, Истерхауз был убежден, что он
работает в ГРУ, был все еще там, и они хорошо поужинали вдвоем.
Американец был поражен быстротой реакции советской стороны. Через две
недели с ним связались в Эр-Рияде и сообщили, что некие джентльмены будут
счастливы встретиться с его "друзьями" в обстановке строгой секретности. Ему
передали толстый пакет путевых инструкций, который он отправил, не
распечатывая, с курьером прямо в Хьюстон.
Июль
Из всех коммунистических стран у Югославии наименьшее число ограничений
для туристов, вплоть до того, что въездную визу можно получить с
минимальными формальностями прямо по прибытии в Белградский аэропорт. В
середине июля пять человек прилетели в Белград в один и тот же день, но на
разных рейсах. Они прибыли обычными рейсами из Амстердама, Рима, Вены,
Лондона и Франкфурта. У всех были американские паспорта, так что никому из
них виза для этих стран была не нужна. Все они запросили и получили визы в
Белграде на неделю для безобидного туризма, один получил визу утром, два в
обед и двое во второй половине дня. Все заявили чиновникам, выдававшим визу,
что хотят поохотиться на кабана или оленя в знаменитом охотничьем угодье
Карагеоргиево, перестроенной крепости на Дунае, охотно посещаемом богатыми
западными туристами...
